ты знаешь, о чем я говорю.

      прошло достаточно много времени с тех пор, как последний демон, способный навредить человечеству, испустил дух. организация охотников на демонов расформирована. те, кто в беспощадных, кровопролитных сражениях стояли спина к спине, что были готовы отдать жизнь во имя мира в японии, терялись среди серых масс людей, занимаясь своими, простыми, ничем не выделяющимися делами. прошло несколько лет. февраль. 7-е число.       поместьем бабочки ныне заведует канзаки, поскольку цуюри решила сплести свою судьбу с камадо старшим. нахо, кие и суми за прошедшие годы подросли и стали заведовать поместьем наравне со старшей названной сестрой, руководя подопечными не хуже, чем старшие сестры кочо в свое время. теперь поместье зовется простой лечебницей, где отматывают свои последние дни оставшиеся охотники, среди обычных людей. — томиока-сан, как вы? — кажется, с полным спокойствием на лице, заходит в палату аой. на ней уже нет формы истребительницы, а привычные два хвостика с синими заколками, теперь распущены и лежат на плечах девушки ровным водопадом. — завтра ваш день рождения. двадцать пятый. — да, я помню. все хорошо, мне даже легче, чем было до. — улыбается брюнет. с того самого дня, улыбка, даже самая слабая, стала куда чаще появляться на его исхудавшем, бледном лице. — к вам гость пришел, вы ведь не против, если— — шинадзугава, так? — перебивает девушку тот, с ноткой надежды в голосе. — нет, простите… — выражение лица брюнетки явно грустнеет от жалости, — как и всегда, узуй-сан. в этот раз без жен. впускать? — да, пускай входит, раз пришел. — со вздохом, отвечает томиока. с тех самых пор, санеми не появлялся на глаза. о его смерти бы сообщили, и жить в неведении было куда больнее и тревожнее, чем с осознанием того, что он умер.       аой послушно кивает и покидает палату под звук скрипа половиц. улыбка ненадолго сползает с лица гию, пока в дверном проеме не появляется высокая, белобрысая фигура. — ну ты и дед! — сразу с шуток залетает тенген, в голос хохоча, — прости, сегодня без дам, суетятся дома с ребенком. — какой ты прелестный отец, ужас. — саркастически смеется томиока, — они, значит, пашут, а ты по старым друзьям шатаешься? — а ты осмелел в выражениях, я смотрю! — широко улыбаясь, произносит бывший столп звука, по-хозяйнически усаживаясь на кресло около койки. — все равно терять нечего. выскажусь сегодня за все те годы, и живи с этим, понял, позорник? — провоцирующе ухмыляясь, хрипит томиока. — ты смотри за языком следи, а то точно тебе зубы выбью, слова сказать не сможешь. так и помрешь с этой ношей. — в последний раз смеется узуй, под конец выдыхая. — жена как? ребенок? так и не верят, что ты руку в сражении с мифическими демонами потерял, а не проиграл в казино? — ни в какую. да и ладно. мне уже плевать. ребенок, может, и мой, но его мать я никогда по-настоящему не любил. если поминать не станут, я не расстроюсь. — переводя взгляд в пустоту, на выдохе произносит гию. — вот это откровения пошли. — уже более серьезным тоном, удивляется тот. — хотя, это было ожидаемо. все еще эта мелочь кочо у тебя на уме, так? — мимо. — вздыхает брюнет. — не кочо. никогда не была. — да ну? канроджи? или же… — и думать не смей о цуюри. и канзаки тоже. и камадо. я еще в своем уме, храни меня господь. — а может… — я сейчас встану и придушу тебя голыми руками, тенген. я не душевнобольной, чтобы по несовершеннолетним таскаться. оставь нахо, кие и суми в покое. — да шучу-шучу. кто же тогда? — с интересом, наконец спрашивает тот. — тот, кто давно с нами не на связи. — с огорчением, наконец отвечает томиока. — серьезно. гию, ты все это время… — да. каково тебе дружить с человеком, который все это время был «из этих»? — охеренно, гию. — даже с некоторым восторгом произносит белобрысый, — я могу больше не ревновать своих жен к тебе!       разговор идет спокойно. свободная жизнь без груза помогла гию как-никак социализироваться и научиться поддерживать товарищеские разговоры. с тенгеном они виделись практически каждый день, томиока даже внес некую лепту в воспитании ребенка того. своему же только недавно исполнилось 2 года. и он был вынужден оставить его, дабы не умереть у дитя на глазах. — сколько уже торчишь тут? — под конец беседы, спрашивает узуй. — честно, уже совсем счет времени потерял. около недели, может полтора. как только начались первые признаки, что я скоро уйду, я оповестил об этом аой. и меня в тот же день забрали сюда. — хреново. много кто навещал? — почти все, кто остался, представляешь. камадо, агацума, хашибира и цуюри через день заходят, сегодня утром тоже пришли, попрощаться, просили тебе привет передать. мурата заходил, вчера буквально, тоже семьей обзавелся: жена, дети, питомцы. кирия с сестрами на днях был. сказали, что очень благодарны. — на глазах брюнета начинают наворачиваться слезинки, — кто еще… а, юширо с кошкой тоже был. у нас не было особых тем для разговора, да и мы не знали друг-друга особо, но он хороший малый. — ну что ты нюни-то развесил. хочешь, я сам лично этому чихуехуе ворона пошлю, чтобы прямо сегодня был? — не стоит. — вдруг вновь слышится голос аой.       глаза гию расширяются в непонимании: что не так? тенген же явно недоволен тем, что его прервали. — узуй-сан, я дам еще пару минут, и выходите. томиоке-сану нужен отдых. — правда, давай иди домой, жены ждут. — слабо улыбается бывший столп воды. — ах вы… скооперировались, да, чтобы меня прогнать? ну я вам припомню. — драматично обижается узуй, прежде чем подняться с кресла. — ну, бывай, томиока. встретимся там. — не спеши, ты еще спиногрызам своим нужен. — смеется гию и взглядом провожает товарища из палаты. недолгий смех оканчивается легким сухим кашлем. — томиока-сан, вы не будете против, если к вам кое-кто зайдет сейчас? или вы предпочтете остаться… наедине с собой? — знаешь, аой, за свою жизнь меня часто оставляли. давай, как говорится, надышусь-ка я перед смертью.       канзаки неловко смеется и послушно кивает, вновь выходя из палаты, оставив дверь открытой. пара мгновений, и в проеме появляется тот, кого томиока так долго ждал. — давно не виделись, гию. — натягивая какую-никакую улыбку, неловко произносит шинадзугава. — ты… я не могу поверить… — шокированно мямлит тот.       томиока одним махом руки откидывает одеяло с ног, пытается встать, но силы его явно угасают. стоило попытаться оттолкнуться от матраса, как локоть подкашивается на пару с коленями, и его истощенное тело уже летит вниз. санеми бросается тому на помощь, и ловит товарища на лету за подмышки. — ну и ну, а ты похудел, я смотрю. — за все эти годы от тебя ни весточки, и это единственное, что ты хочешь мне сказать?! — повышая тон, возмущается томиока и уже тянется рукой чтобы хорошенько огреть того кулаком. — не напрягайся, прошу тебя. я знаю, что поступил как мудозвон. — разочарованный сам в себе, вздыхает санеми, укладывая гию обратно на постель. тот послушно садится. — я думал мы друзья, санеми! но ты ушел. ушел как и цутако, как сабито, как остальные столпы и господин, ты тоже оставил меня! сколько раз я проживал одно и то же, и ты заставляешь меня опять почувствовать себя брошенным! разве друзья так поступают, санеми, скажи мне? — начиная яростью, и заканчивая мольбой в голосе, говорит томиока. с рукой на груди он смотрит прямо в опущенные глаза шинадзугавы, что уселся на стуле, где пару минут назад весело разглагольствовал тенген. — но я ведь не умер, гию. да, я ушел, но я не умер... — и что с этого? сколько раз я пытался вывести тебя на связь, и ты все молчал! я старался, я искал тебя, моя жена не могла ночами спать из-за моих беспокойств, понимаешь? ты был мертв для меня все это время! ты молчал! ты думаешь мне было легче от осознания того, что ты где-то есть, с тобой непонятно что, рядом с тобой бог знает кто, черт его знает в каком ты состоянии находишься, ты думаешь мне было от этого легче? — уже явно переходя на рыдания, продолжает громко ругаться гию. — я понимаю. прости меня. я не хотел, чтобы ты меня видел в том состоянии, в котором я был. я спился. я стал ужаснейшим пьяницей на свете. я знал, что если выйду на связь, то ты возьмешь на себя ответственность за меня. я не хотел портить тебе жизнь. тем более, что из твоих писем я узнал, что ты женился и обзавелся ребенком. — не поднимая взгляда, продолжает свой рассказ шинадзугава, — и я понимаю, что это не оправдание. я искренне прошу прощения, гию. я хотел облегчить тебе уход, поэтому и пришел. и… увидеть хотел тебя. пока ты, ну… ты знаешь, о чем я говорю. — охренительно, санеми. — всплескивает руками брюнет. — браво. герой. — перестань, прошу тебя. ни мне, ни тебе от этого не легче. — откуда ты знаешь? может мне, не знаю, в кайф заставлять тебя чувствовать себя виноватым? — уже с издевками начинает бормотать томиока. — прекрати! я знаю, что вел себя с тобой как полнейший идиот! я признаю это, гию, мне жаль! но и ты меня пойми, я— — а я не хочу тебя понимать! столько лет мы сражались бок о бок, и ты исчез, пропал из зоны доступа! ты… — я, мать твою, знаю это! — уже вскакивает с места шинадзугава. — ты решил читать мне нотации эти несколько часов, что тебе осталось? так, да? так ты хочешь уйти?       томиока замолкает. высказывание шинадзугавы заставляет его опомниться: действительно, в чем сейчас смысл кричать и выяснять, кто был прав, а кто нет. — послушай, гию. я виноват. я понимаю это. — со вздохом, но тем не менее, крайне искренне начинает новый монолог бывший столп ветра, — я тоже устал. устал бежать. в этом году мне тоже 25, осталось 9-10 месяцев, около того. меня тоже много кто оставил. отец, пускай я никогда его и не любил, мама, братья и сестры, масачика, канаэ, генья… все ушли. и теперь настала твоя очередь уходить. я бы отдал все, чтобы хоть немного продлить твое время и наверстать упущенное, но увы, это невозможно. я дурак. я придурок. я идиот. я не отрицаю этого. гию, последние твои часы, и я только сейчас набрался достаточно смелости, чтобы рассказать тебе обо всем, что терзало меня все эти годы, когда я молчал. я любил тебя. люблю. и буду любить. ты меня раздражал, когда мы были коллегами, да, был момент. но потом мне открыли глаза на другую твою сторону. из пессимистичного незрелыша, который ищет внимание, ты стал… всем. я не вижу цветов, но знаю, что твои глаза глубокого синего цвета, глубже, чем воды океана. знаю, что твоя кожа сейчас белее снега. что твои волосы на солнце отливают темно-синим, под цвет твоей радужки. знаю, что часть твоего хаори темно-красная, что это наследие твоей покойной старшей сестры. а вторая часть, с рисунком, желто-зеленых цветов, и это все, что осталось от твоего погибшего лучшего друга. я выучил наизусть названия цветов, чтобы каждый раз ассоциировать тебя с ними, когда я их слышу, понимаешь. ты — мое синее, чистое небо, красный закат, желтое солнце и звезды, зеленая трава, белый снег, темно-синяя ночь. я люблю тебя. и я хочу быть с тобой. но я опоздал.       между ними виснет тишина. санеми поднимает взгляд вверх, и видит, как по острым щекам томиоки катятся крокодильи слезы, как его нос морщится, как он весь сотрясается от собственных всхлипов. — прости меня, гию. мне очень жаль. — склоняется перед брюнетом он, замыкая его ладони в своих, согревая холодные пальцы в своих руках, здоровых, теплых. — я любил тебя, санеми! — вновь восклицает брюнет, — я искал тебя! я видел в тебе все. я полюбил каждый твой шрам, и был готов зализывать каждый из них, пока не излечу их все каким-нибудь магическим способом. моей любви бы хватило на нас двоих и даже больше. да, я женился. да, я завел ребенка. но это не было искренним желанием. я был готов оставить свой род без продолжения и прожить остаток своей жалкой жизни бок о бок с тобой, готовить тебе завтрак по утрам, спасать от похмелья, набирать тебе ванну, укрывать твои плечи одеялом, чтобы не простудился. я… я бы пошел на все, лишь бы чувствовать тебя рядом с собой, понимаешь? и вот, что я имею, остаток жизни в пару часов, и только сейчас ты, можно сказать, принял меня. мне очень больно, санеми. больно любить тебя сильнее, чем кого-либо. я не знаю, что мне надо сделать, чтобы побыть счастливым хотя бы… хотя бы немного подольше. — мне жаль. — вновь произносит то же самое шинадзугава, заключая томиоку в объятиях. слушая то, как его горячо любимый товарищ рыдает в голос, он и сам роняет слезы за чужой спиной, прижимая того к себе. — я здесь, гию. я здесь.       еще несколько часов парни проводят в молчании. нет, не неловком. одни лишь их взгляды друг на друга говорили о многом. жалобный, болезненный взгляд томиоки встречался с серьезным, но жалостливым, сожалеющим взглядом шинадзугавы. рука столпа воды все еще лежала в ладонях столпа ветра, пока второй нежно поглаживал тыльную ее сторону большим пальцем. — сколько время, неми? — уже менее энергично спрашивает томиока, лежа пытаясь сфокусировать свое подпортившееся зрение на часах над кроватью. — почти полночь. скоро тебе 25. дед. — очень смешно. — по-артистичному закатывает глаза гию. — старик. на металлолом тебя сдам. труха вон, сыпется уже. — спасибо. спасибо что пришел. я боялся умереть в одиночестве. — перестань, еще есть время. не нагружай себя. ну, улыбнись хоть. я скучал за твоей улыбкой.       томиока слушается. медленно моргая, он поднимает уголки губ, формируя корявую, но кажется, самую искреннюю улыбку в своей жизни. — ну вот и чудесно. — в ответ улыбается белобрысый. — видишь, как легко сразу становится. — ага. передай всем, что я не буду ждать их там, чтобы не торопились. и сам тоже не торопись, понял? может случится чудо и тебе повезет. — да ну, я все равно прибегу самый первый к тебе, вот увидишь. — позаботься о моем ребенке, ладно? они с женой не верят в демонов, но может, когдя я дух испущу, поверят. — хорошо. позабочусь. — уже с нервозностью отвечает тот, как бы он не старался скрыть волнение. — я люблю тебя, неми. заботься о себе. и позволяй другим заботиться о тебе. я хочу, чтобы ты прожил столько, сколько тебе отложено, а не стремился поскорее уйти. жизнь это здорово. ценить ее начинаешь, правда, только тогда, когда время на исходе.       как бы санеми не старался держать себя в руках, он все равно начинает разбиваться в слезах. он прижимает все еще какую-никакую согретую жизнью руку гию к своей щеке, словно пытаясь поделиться временем. большой палец старшего скользит из стороны в сторону, задевая сухой кожей шрам, рассекающий лицо санеми поперек. — какой же ты все-таки, мать твою, красивый. — хрипит гию. — я с тебя пример брал. — пытается отшутиться тот, всхлипывая.       томиока беззаботно смеется в последний раз. время переваливает за двенадцать, сердечный ритм замедляется, веки столпа воды схлопнуты. его история закончена.       губы шинадзугавы безудержно дрожат, он обхватывает бездыханное тело томиоки руками, жмется ухом к чужой груди, рыдает, умоляет остаться, дать еще немного времени. просит прощения раз за разом, шепчет все невысказанное, повторяет его имя, зовет, и не находит отклика.       что же будет дальше? время покажет.