...и мир меняется

Такемичи что-то делает и мир меняется. В одиннадцать утра двадцать второго августа две тысячи пятого года Ясухиро Муто выходит с пакетом вещей из исправительной колонии. На подъездной дороге пусто. Он идёт полкилометра до автобусной остановки, садится в полупустой автобус и едет домой. Двадцать второго августа две тысячи пятого года Ясухиро Муто не встречается с Санзу Харучиё, не едет в грузовой порт, не оставляет после себя затертые следы крови на гравийном покрытии, а его тело не становится заложником океана. Мир замирает на мгновение, недосягаемое человеческому разуму, мир отмирает, мир продолжает жить, двигаться, дышать и рушить.

***

Такемичи что-то делает и всё меняется. Разумеется, никто об этом не знает. Кен Рюгуджи остаётся живым, потому что не было никакого пистолета, никакой прогулки в парке аттракционов. Саус не погибает от рук Майки. Такемичи не погибает от рук Майки. Какуче не погибает от рук Санзу. Не было поезда, не было катаны. Была полиция. Был роспуск трех группировок. Были драки стенку на стенкой при дележке новой власти, но не более. Была колония — снова для Сауса, впервые для Майки, неожиданно — для Ханагаки, потому что тот не умеет уносить ноги и договариваться. Мир дрожит, мир содрогается.

***

Одним вечером Санзу Харучие возникает бессюжетным явлением на пороге квартиры Ясухиро Муто. Дрожит. Злится. Скребется в дверь, грозится выломать. Ему открывает раздутый труп с длинным кровавым крестом на груди. Санзу моргает. Трупа нет. «Я не хотел», — мямлит Харучие. «Прости» «Я не хотел тебя убивать» Мучо затаскивает Харучие внутрь, потому что тот безбожно пьян и неадекватен. Они не виделись по-нормальному, лицом к лицу, со дня смерти Курокавы и Эммы Сано. Мучо вообще-то тоже имеет право на обиду: Санзу при желании мог бы и встретить его после исправительной колонии. Мучо вталкивает Харучиё под ледяной душ, Харучиё морщится, Харучиё дрожит, Харучиё щурится и водит ослабленными руками по толстовке Мучо, шмыгает носом, щупает несуществующие борозды от катаны. Потом Харучиё, холодный и мокрый, выташнивает из себя еду за последние дни — вместе с алкоголем, вместе с горечью, вместе с неправильными, ненастоящими воспоминаниями. Мучо держит ему волосы — некрасивые, светло-розовые, яркость их давно смылась проточной водой. У Харучиё уже свои отросли на приличную длину. Харучиё теперь другой. Всё такой же несдержанный, но неопрятный, рассеянный, пьяный и напуганный. Лезет обниматься. Потом отскакивает. Потом снова лезет. У него болит голова, он царапает виски, лоб, стискивает голову, мычит, потому что ничего не помогает. Ясухиро насильно прижимает к себе его колотящееся тело, целует в висок — там красные следы от пальцев, массирует голову, уговаривает выпить парацетамол, убаюкивает, пока Харучиё не перестаёт нести бессвязный бред и не позволяет уложить себя на низкую скрипучую кровать. Ночью Санзу крепкой хваткой снова вцепляется в Мучо, смотрит ему в глаза почти трезво. — Если я тебя отпущу, — говорит, — то я тебя больше не найду. — Ты пьян. — А ты мёртв. Ясухиро-сан, ты правда мёртв. — Ты сильно пьян. — Я убил тебя четыре года назад. Помнишь? Конечно, он не помнит. И Харучиё следующим утром тоже.