черный джип

ночью на лесополосе сложно встретить кого-то, кроме дальнобойщиков, но двое автостопщиков не теряют надежды. продрогшие, они переминаются с ноги на ногу и стараются не смотреть по сторонам, чтобы не видеть надвигающиеся тени ветвистых елей, которые больше походят на когти громадного дикого зверя. и вот в далеке видится машина. хотя, скорее слышится, ведь чёрный джип с выключенными фарами разглядеть в темноте сложно. двое на обочине радостно вскакивают, машут фонариками и руками, чтобы привлечь внимание, мол заберите нас наконец, спаситель на колёсах! но машина, которая до этого двигалась неспешно, по мере приближения к людям стала ускоряться и в конце концов пронеслась мимо них со свистом. двое ошеломленно переглядываются. - мы никогда отсюда не выберемся парень в отчаянии опускается на холодную землю, покрытую влажными листьями. он закрывает лицо руками, массирует, ударяет себя по щеке и вновь открывает глаза. темень одинакова что с закрытыми глазами, что нет. второй юноша присаживается рядом с ним и успокаивающе хлопает по плечу - а я думаю, хорошо, что мы не остановили эту машину. без фар в лес ездят только трупы закапывать и он оказался близок к истине. на заднем сидении джипа - связанный по лодыжкам и кистям ваньнин. его рот крепко перевязан серой изолентой, волосы выбились из некогда аккуратного хвоста, голени и предплечья колет тысячей иголок затекшей боли, но он не оставляет попыток вырваться, хоть на малость ослабить веревки. тасян-цзюн за рулем поглядывает в зеркало заднего вида и глухо смеётся - даже не пытайся освободиться, ваньнин. лучше побереги силы, чтобы копать себе могилу затылок наставника холодеет, конечности немеют. мо вейюй всегда был с ним жесток, но не до такой же блять степени, чтобы убить!? сердце заходится грохотом, шуршание на заднем сидении становятся активнее, а возмущённое сдавленное мычание превращает ухмылку тасян-цзюна в звериный оскал. чу ваньнин не верит, что это происходит с ним взаправду пара поворотов в темноте и дороги уже не видно, машина продирается сквозь ветви деревьев. кажется, скоро они будут на месте и тогда чу ваньнина не спасёт уже ничего. он выбился из сил, кровь отлила от конечностей и они больше не слушаются хозяина. мужчина может только в отчаянии запрокинуть голову, через окно видна лишь гуща леса и даже неба не поглядеть во мраке. по щеке скатывается предательская слеза, единственное, что может позволить он себе в данном положении. тело на заднем сидении грубо мотает из стороны в сторону, ваньнин ловит хребтом каждую кочку, по которой проезжает машина и несколько раз чуть ли не впечатывается в пол лицом. поворотов все больше, дорога все непроходимей и становится ясно, что ни убежать, ни докричаться до помощи не выйдет. вместе с машиной тормозит свой ход и сердце чу ваньнина. в серебре луны его бескровная кожа будто просвечивает все капиляры, пульсирующие артерии и тягучие вены. хоровод деревьев заслоняет небо - выбирайся. как и обещал, копать будешь самостоятельно тасян-цзюн открывает дверь заднего сидения, грубо притягивает ваньнина за подбородок и срывает изоленту с чужих губ вместе с кусочками кожи. побежавшую по треснувшей нежной коже струйку крови он мажет большим пальцем, не хочет оставлять без контроля ни одну составляющую. чу ваньнин кусает фалангу, которая неприятно давит на губы и металлический привкус порывается в рот. тасян-цзюн с шипением одергивает руку - не собираюсь учитель брезгливо отворачивает голову, единственную все ещё подвижную часть тела. совсем как кошки, которые дыбят хвосты и угрожающе шипят даже перед стаей голодных собак, чу ваньнинь не смеет показать свой страх и покорность, он будет вставать на дыбы и прижимать уши, пока не потеряет возможности двигаться и говорить. в конце концов, а если это все - уродливая проверка на прочность? но к щеке прижимается нечто до треска холодное - это был не вопрос. не хочу запачкать салон ошметками твоих мозгов, так что выходи дуло пистолета сквозь кожу ерзает по зубам, тычется опасно дулом в скулу и чу ваньнинь заходиться мурашками - ну, чего сидим? тасян-цзюн практически рычит ему на ухо, нетерпеливо, совсем по звериному. как дикий хищник, загнавший в угол добычу, играется с ней, прячет в когтистых лапах до хруста маленьких костей, а после ослабляет хватку, давая иллюзорную возможность сбежать. только чу ваньнинь совсем не мышка в его игре, он гордая птица, острый клюв которой ещё не вырвали и он собирается использовать его как только представляется возможным. мужчина фыркает и сверкает льдом глаз в сторону пистолета - если ты не забыл, я связан по рукам и ногам тасян-цзюн заливается хохотом - вот уж не думал, что это тебя остановит а чу ваньнину совсем не до смеха. его сердце срывается с места, когда тасян-цзюн наклоняется ближе, практически придавливая своим телом к сиденьям, чтобы дотянуться до веревок на ногах. путы спадают, но ярко красные следы и тысячи иголок, колющие икры, никуда не пропадают. тасян-цзюн чувствует поддрагивания тела под собой и сжимает бедра ваньнина, чем заставляет его зажмурившись откинуть голову. больно. он массирует чужие ноги и опаляет нежное ухо горячим дыханием - потерпи, скоро пройдёт икры бросает из жара в холод, белый шум распространяется от лодыжек к бедрам, и шершавая ладонь будто проходиться не по коже, а по самим нервным окончаниям. чу ваньнин не выдерживает пыток и тасян-цзюн получает удар коленом в челюсть. глаза округляются, он одергивает руку и прижимает её к больному месту, но вместе с удивлением в голосе возрос азарт хуже необоснованно жестокого тасян-цзюна в этом мире может быть только одна вещь - он же, но увлеченный до искр в глазах. и блять, их огонь сейчас распаляется в его глазах со скоростью лесного пожара. во рту чувствуется привкус металла, чу ваньнинь сил не пожалел - значит остались ещё силы, да? - мужчина глухо смеется и бросает лопату ваньнину, руки которого все ещё крепко связаны - только ты не забывай про эту малышку - тасян-цзюн хлопает по пистолету, а кажется, будто по грудной клетке ваньнина, выбивая воздух из легких. он ловит неуклюже лопату, но абсолютно не знает, что делать дальше. ваньнин не был готов копать себе могилу *** и раз, и два, и три. лопата как нож по маслу режет влажную почву, яма становится все больше, шире, глубже. дно её чернеет подобием бермудского треугольника, в душе чу ваньнина сейчас шторм не менее девяти баллов. он немигающе смотрит на блеск серебряного наконечника лопаты и выбирает: снести голову себе или все же тасян-цзюну? первый вариант звучит явно лучше. как было бы славно прямо сейчас перехватить лопату на манер копья и воткнуть в шею со всего размаху, запачкав кровью белые одежды и яму, которая все равно скоро станет чу ваньнину домом. голова осталась бы лежать на серебристом полумесяце лопаты, как главное блюдо ужина, а руки протянули бы явство тасян-цзюну, исполняя последнюю рефлекторную волю хозяина перед тем как утонуть в черноземе. чу ваньнин готов был отдать свою жизнь без остатка, как вино высшего сорта, выбросив бутылку, но тасян-цзюн хочет обладать каждой частицей этой драгоценности, он не упустит и капли, не оставив больше никому даже молекулы любимого вина, и он требует отдать ему уже пустой сосуд, чтобы разбить его вдребезги. чтобы быть уверенным, что на протяжении всей жизни он один мог наслаждаться сладкими губами чу ваньнина, каждым его вздохом и слезой. все не должно закончиться так. связанные руки коченеют от холода, блять, да ничего кроме белой рубашки и таких же брюк на чу ваньнине и не надето. тасян-цзюн издевательски курит рядом, пряча ладони в кожаных перчатках и наблюдает, как земля скатывается по лопате, как мужчина напротив поддрагивает сведенными бровями и как капли холодного пота катятся по его высокой переносице. он тушит бычок мыском берцев и подходит со спины - ну все, хватит - в полумраке его выражение лица сложно оценить, но блестящие глаза выдают зверя с головой. он приставляет дуло пистолета вплотную к пояснице чу ваньнина - пора на покой в лесу температура практически нулевая и дует холодный ветер, но мужчину бросает в жар от этих слов. он горделиво запрокидывает голову, через плечо сверкая льдом на тасян-цзюна, но иней тает и рассыпается на снежинки, встречаясь с безумным пожаром. сердце пропускает удар. он переводит взгляд на небо, которое совсем заволокло тучами и только луна бьётся сквозь кроны деревьев. кажется, скоро чу ваньнин окажется там. тасян-цзюн нетерпеливо подталкивает его к краю. шаг, два, равновесие потеряно. глухой удар о мягкое и мокрое дно ямы. у чу ваньнина пелена перед глазами от боли в пояснице, кажется, он не может пошевелить даже головой и ему остаётся только пялиться в небо. тёмная фигура склонилась над "могилой", сквозь чернь ночи различим блеск дула, направленного на него. ваньнин на выдохе закрывает глаза. черт с ним. выстрел. промах. свист пули разрывает воздух прямо около уха, на сантиметра два отступив от мочки. конечно, это не было случайностью. конечно, тасян-цзюн лишь играется, смакует десерт перед главным блюдом. чу ваньнин порядком устал от игр, черепная коробка скоро взорвётся от количества тревоги и кипящей крови. видимо, сегодня его не убьют, но пока рано говорить, хорошо это или плохо тасян-цзюн присаживается на корточки около края и смотрит долго, выжидающе. будто с минуты на минуту схватит за горло и разорвет плоть без колебаний. но чу ваньнин не двигается, даже дышать стал медленнее, ведь знает - тасян-цзюн как настоящая собака чувствует любые проявления страха - думаешь, если я не попал в первый раз, то во второй тоже промахнусь? тасян-цзюн опускается в яму к чу ваньнину. он бесцеремонно берет в тески грубых пальцев чужое лицо и обращает на себя. учитель отводит взгляд, прикрывает ресницы, но тасян-цзюн лишь сильнее сдавливает, лишь больше усилий прилагает для каждого нового рывка, чтобы установить зрительный контакт - думаешь, ты самый умный здесь, чу ваньнин? - на язык опускается нечто металлом обжигающе холодное, молекулы пороха и дыма с каждым вздохом чувствуются яснее - я все равно сильнее сердце вновь пропускает удар. пистолет неприятно давит на глотку и чу ваньнин старается не дышать глубоко, чтобы не подавиться. тасян-цзюн ставит палец на курок выстрел холостой на глазах предательски выступает влага, с головы до пят пробирает электрическим разрядом мороза. чу ваньнин знал, что тасян-цзюн не выстрелит. знал и верил в это до последнего, повторяя как мантру, но со щелчком курка погас последний луч надежды. и сейчас он не решается открыть глаза, боясь, что не увидит света. он никогда не хотел, чтобы последним чувством перед смертью был липкий страх и лёд дула пистолета на языке - поверил? хриплый голос возвращает душу в тело и чу ваньнин инстинктивно распахивает глаза. перед ним все так же нависает тасян-цзюн, только азарта в зрачках больше не видно. его лицо будто заволокло тучами, нечитаемо-горькое выражение. мужчина отбрасывает в сторону пистолет, за которым тянется тонкая нить слюны и все его внимание приковывает чужое ошарашенное выражение. тасян-цзюн сверлит глазами так пристально, будто ему доставляет наслаждение страх на чужом лице. он опускает ладонь чу ваньнину на шею и глубокий голос угрожающе звучит около уха - ты принадлежишь мне. твоя жизнь и смерть зависят только от меня. ты мой целиком и полностью и я хочу, чтобы это запомнилось в твоём сознании, как аксиома тасян-цзюн резок в своих движениях. рывком он переворачивает ваньнина на живот, пригвоздив его плечо к земле. белые одежды вмиг становятся грязно серыми, комья грязи липнут к коленям и рукавам. кисти чу ваньнина до сих пор связаны тугой верёвкой и он пытается освободить их с новой силой, но тасян-цзюн только заводит их ему за спину, заставляя поясницу прогнуться. - мо вейюй, ты ужасен.. мужчина на выдохе опускает голову и растрепавшиеся пряди падают на лицо. тасян-цзюн натягивает сильнее верёвку, которая больно саднит запястья, проводит по щеке ваньнина языком и скалится - я знаю ладонь ныряет под белые одежды и пальцы гладят очерченную грудь, зажимают розовые соски, выбивая из человека под ним сдавленый выдох. молочная кожа талии ощущается нежной, как шёлк, только стоящие дыбом мурашки придают ей шероховатости. холод и страх чувствуется через поры. мо жань сжимает бедра до синяков властно, оставляет клеймом отметины своих пяти пальцев. он никогда не оставит чу ваньнина без кровавого укуса где-то в области поясницы или ошейника-следа от рук на шее. эти метки ощущаются пятном на репутации уважаемого учителя, на его достоинстве и чести. горячие губы припадают к коже, но чу ваньнин чувствует только раскаленное тавро. будто он не человек вовсе, а племенная лошадь для соревнований, или чего хуже, скот на убой. некогда белоснежные брюки летят куда-то в сторону. продолжая одной рукой держать верёвку, второй тасян-цзюн расстегивает по пуговице на чужой рубашке, как можно чаще задевая при этом чувствительные горошины. ему нравится смотреть на голые подрагивающие от возбуждения плечи чу ваньнина, когда он сзади, жадно впиваться в ключицы и дышать его запахом. тасян-цзюн нетерпелив и резок. его клыки царапают кожу, а хриплый голос задевает что-то внизу живота. перед обнаженным чу ваньнином его внутренний зверь рвётся наружу, громко лает и скулит в нетерпении. он трется возбужденной плотью, очертания которой явственно проступают через ткань джинс, о бедра чу ваннина, заставляя его уши гореть. - но ты и не против, чтобы такой ужасный мо вейюй трахнул тебя в какой-то грязной яме. и, честно говоря, в этом есть доля правды. тасян-цзюн жесток в постели, и не сказать, что чу ваньнину это не нравится, но стоять на коленях в грязном и холодном лесу в его планы не входило. влажная земля хлюпает от каждого движения и вызывает омерзение, а мысль о случайно попавших в яму жуках вызывает панический ужас. сейчас чу ваньнин просто хочет, чтобы это быстрее закончилось. таз немеет от силы сжатия впившихся в него пальцев и того ритма, который берет тасян-цзюн сразу, без прелюдий. он вбивается в чужое тело до синяков на ягодицах, до хрипоты в голосе и развратно хлюпающих звуков, которые слышны особенно чётко в глухом лесу. тасян-цзюн приказным тоном обращается к чу ваньнину, проталкивая пальцы сквозь его сжатые зубы - ну же, я хочу слышать свое имя, когда ты так сжимаешь меня внутри чу ваньнин в смущение зло прикусывает фаланги пальцев тасян-цзюня и тот действительно достаёт их. но тут же по нежной щеке раздаётся шлепок, место удара стыдливо краснеет. - не смей меня отвергать - рычит тасян-цзюн и насаживает чужие бедра на свой член до упора, осипший от холода чу ваньнин давится слюной и глухой стон доносится из его груди - так то лучше - мужчина припадает губами к чувствительной родинке за ухом, оставляя невесомый поцелуй, но от этого действия учителя прошибает будто током удовольствия по всему телу. член истекает смазкой тасян-цзюн никогда не заботится о том, чтобы чу ваньнин кончил, но прикасаться к себе запрещает, заламывая руки и грубо ускоряя темп. мужчина чувствует, что находится на пике, он сжимает бедра, на которых уже живого места не осталось и удерживает, не давая отстраниться, изливается в чу ваньнина. вязкая жидкость стекает по мелко дрожащим ногам и с хлюпающим звуком он отстраняется, не разжимая пальцев тем не менее. тасян-цзюн облокачивает чу ваньнина себе на грудь, спиной упираясь в стены холодной ямы. учитель уставше прикрывает глаза, радуясь, что все закончилось. он прижимается к пыщущему жаром телу чтобы согреться хоть немного. тасян-цзюн приобнимает его, прижимает сильнее к себе, накидывая на чужие плечи свою теплую шубу и чу ваньнин кутается, как кот, сворачивающийся в клубок. пахнет звериным мехом, землей и чем-то до ужаса развратным. оба мужчины выравнивают дыхание, только один от оргазма, другой же от осадка страха. - ты бесподобен, чу ваньнин тасян-цзюн коротко целует мужчину в макушку, но это механическое действие не вызывает никакой реакции у второго. он глупо пялиться перед собой, сильнее зарываясь в чужие одежды, будто хочет срастись с этой шкурой и обернуться диким зверем. чирк зажигалки и в яме появляешься свет. тасян-цзюн подносит конец сигареты к огню и затягивается так сильно, что пепел уже сыпется. он подносит сигарету к губам чу ваньнина и предлагает покурить с рук. нос улавливает сладость и ментоловое яблоко. мужчина с отвращением отворачивается - твои любимые вообще-то, дурак тасян-цзюн втискивает сладкий фильтр между губ чу ваньнина и кладёт руку ему на бедро, поглаживая пальцами следы от синяков и чу ваньнин думает, что лучше бы его убили прямо в этой яме, потому что душевные муки от непостоянно жестоко-нежного отношения ранят больнее пули