все или ничего

сатору, который всегда наблюдал за сугуру, когда просыпался раньше: убирал неудобные, как ему казалось, пряди длинных смольных волос, невесомо дотрагивался до ресниц, целуя их подушечками пальцем. сугуру, который чувствовал этот взгляд, но не открывал глаз, чтобы поглощать кожей его прикосновения, которые слыли перьями на его жгучей коже. такие мягкие и родные, что не хотелось отпускать. желание уснуть вечным сном — отрада в такие моменты. сатору, который приходил в гости в “белые, смотри! новейшие и свежие” носках, на которых по итогу была дырка, за что сугуру смеялся над ним, предлагая надеть его домашние тапочки. годжо жутко неловкий, но это не было его минусом, он умел обращать все в плюсы. сугуру, который готов был отдать всякий раз свои любимейшие домашние тапочки, чтобы “гость” не ходил в дырявых носках и не стеснялся. годжо обращал это в шутку: “вентиляция, хуле”. ну и ладно, в любом случае гето хочет, чтобы он знал, что тот готов ради него пожертвовать не только обувью. сатору, который даже холодной зимой пил айс-латте, жалуясь на больное горло и ледяные руки, в которых трясся стакан. ничего страшного, сугуру согреет хрустальные руки в кармане своего пальто. сугуру, который пил круглый год облепиховый пуш, подогревающий его желание утеплить сатору, укутать его прозрачные руки в кармане своего пальто. сатору, который оставлял записки по всему дому, когда поутру рано уходил без предупреждения: “доброе утрооо только для сугуру гето! меня срочно вызвали в колледж, нужно подписать какие-то документы по практике”, — записка, оставленная прямо на лице сугуру. “ты уже проснулся? ну и долго же ты дрыхнешь, старый. я отошел на пару часов, скоро вернусь с завтраком, потому что жрать у тебя нечего”, — записка на двери их комнаты гето. “йоо ты уже дошел до туалета? скоро вернуууусь, сильно не скучай”, — записка прямо на полу, видимо упала. “даже не пытайся, там ничего нет”, — послание на двери холодильника, как предусмотрительно. “возможно, вероятно, скорее всего он уже остыл, но соотношение молока и кофе точно по рецепту сенсея-гето, не умрешь, если просто подогреешь, хD”, — полная кружка была залеплена сверху стикером. возможно годжо думал, что так оно медленнее будет остывать. сугуру, который иногда просыпался со стикерами на лице, потому что годжо нужно было отлучиться, ведь.. боже, на кой черт ему телефон, правда? “утречка :3 это смайлик сейчас в тренде? а то видел, как первокурсники его используют. быстрее просыпайся и встречай меня хотя бы умывшись!”, — какой же годжо невыносимый, в самых хороших смыслах, только в голове гето. “хэ-хэ, ты уже встал с кровати! вот, я вытащил вещи из сушилки, даже твои трусилямбы, наслаждайся”, — записка на кучке сложенной одежды, даже резинку для волос умудрился положить. “прости, но я случайно перепутал зубные щетки.. можешь в знак отмщения почистить зубы моей..я приму эту участь с гордо поднятой головой”, — учитывая то, сколько детальных записей нашел гето, кое-кто опоздал на встречу, на которую сам и подорвался в самую рань. сугуру, кстати, почистил зубы своей щеткой. “открой меня :D”, — звучит угрожающе, но под тарелкой, на еще одной такой лежали горячие когда-то бутерброды. годжо безумно милый и предусмотрительный. они переживали из месяца в месяц, из года в год одни и те же ситуации бок о бок, которые казались похожими в головах друг друга, но мысли их были разные, как и реакции. одно только было неизменно: чувства. воспоминания, откладывающиеся в личной исповеди, как цент в детских копилках. последние имеют свойства разбиваться с лимитами и желаниями, но вот головы годжо и гето лишь закипали, пыхтели, то ли дело взрывались вместе с их румянцем на щеках, когда руки непозволительно долго были сцеплены. незаконно, неприемлемо.. безрассудно! глупые, вместе пережившие пороги шестнадцати, восемнадцати, двадцати лет, казалось на вид мальчики-подростки, краснеющие в томящимся взоре друг на друга, боящиеся сделать шаг, как бы не оступиться и не потерять все прожитое, не потерять того, без кого жизни своей не представляешь. мама всегда твердила, что школьные, студенческие друзья — это не навсегда, они ступеньки, с которых ты можешь падать, о которые может быть споткнешься до кровавых колен: “не стоит горевать, сын мой, если вы вдруг просто перестанете здороваться, садиться интуитивно вместе за одну парту, таскать друг другу обеды, проводить вместе сотни часов после пар или уроков, не стоит, дорогой мой. жизнь на то и подарена нам господом, она то дает, то забирает: каждый день — это маленькое испытание, и никогда не узнаешь, когда достигнешь лимита. но помни, что бог твой мудр, не строптив, он посылает те судьбоносные кресты, которые ты сможешь после носить гордо под сердцем”, маленький мальчик никогда не понимал последней материнской исповеди, но после одного появившегося человека внял молитву по-своему: “я буду носить под сердцем знамение нашей дружбы, сколько бы испытаний мне не послали, а если я их и провалю, то высеку под сердцем, чтобы никогда не забыть пережитого”. ему было всего шестнадцать, когда он обнажил душу перед самим собой, когда еще не понимал, насколько сильно ему в тяжелые моменты будет не хватать ладони того самого в своих. сугуру было всего шестнадцать, мальчик не был верующим, но искренность его намерений, похоже, достигла самих небес, раз те самые руки, о которых он молился, всегда облокачивали на новый свитер, встречая жгучие слезы, чтобы скорее впитать их и скрыть ото всех. они росли, внимая привычки друг друга, разговаривая порой на своем языке, иногда глупо ссорясь, скорее даже для самого факта конфликта, лишь бы позабавиться, наговорить колкостей и выпустить напряжение: — мудак, – начал годжо, когда увидел, как гето корчит рожу на мелкую оплошность, подстрекая на тот самый батл-мудозвонов, чтобы вся округа слышала, благо он от мамы съехал, ей не к чему слышать подобное. — хуесос. — да как ты узнал? – прямая атака, которая может иметь непоправимые последствия. — ой, иди нахуй, сатору, – гето ходит по ниточке, натянутой между своим мозгом и ширинкой. — а знаешь, кто тогда ты? — удиви меня уже, а то сдаешь позиции. “пора”, – думает годжо, сейчас он пизданет ему так, что елда-сугуру отлетит к матушке на порог. допизделся, задел гордость! втоптал в грязь! хам, видела бы его родная мать! — я те щас, сутулый, на руках объясню, кто ты по масти, – сатору поднимается с кровати. гето был бы не собой, если бы не среагировал чуточку быстрее на взвинченного годжо, начинать петушиные бои ему точно не хочется, настрой не тот. он оперся руками на плечи сатору, пока тот крехтя пытался встать, попутно выискивая свои иллюминаторы, чтобы точно по крутому навалять. минутное молчание, пожирающее последние отголоски сознания, ни о какой “драке” уже и речи быть не может, когда теплые ладони сугуру улеглись на плечи, пряди из хвостика выбились и достигают носа годжо, вот настолько он оказался близко. незаконно, неприемлемо.. безрассудно! — можно я сниму с тебя очки? – одобрительный кивок, и одно правое плечо непривычно окрыляется, освобождаясь от оков руки, которая потянулась к стекляшкам. годжо так сильно хотел, чтобы прямо сейчас, будто это последний шанс, гето увидел в его глазах своего отражение. зеркала души, и нет ничего лучше, чем эхо смущенного сугуру, нависшего над собой, в голубых очах. обнаженное и интимное признание, которое возможно не дойдет до “друга”, но самому себе он признает этот факт, что будет уже маленькой победой. — ты когда-нибудь думал о том, чтобы сделать что-то настолько, – сугуру остановился, взвешивая все за и против, смотря в бездонные, хрустальные глаза, – что-то настолько безумное, что единственным выходом казалось бегство от себя и этих мыслей? “это оно?”, – в голове годжо вертелся вопрос, на который он уже около года ищет ответ. около года, с тех пор, как хотелось задержать свою руку в его ладони, с тех пор, как смотреть на него по утрам стало самыми счастливыми минутами,с тех пор, как он хотел каждый раз подобрать не салфетками, а губами его слезы. он мог бы пожертвовать своими чувствами, запихнуть их в маленькую шкатулку, поверх напихав резинок для волос и держать у себя в шкафу, иногда доставая по одной из заколок, когда сугуру терял свои. это происходило нечасто, поэтому по расчетам, его закопанную любовь не обнаружили бы пару десятков лет, а то и сотен. отказаться от поцелуев, лишь бы он был рядом, до конца дней его, каждую минуту его жизни, если тахикардией болен только сатору, если сердце щемит только у него одного. годжо кивнул: да, было. — у тебя были моменты, когда хотелось рискнуть, пожертвовав всем, что есть у тебя? даже если после момента исполнения желания все, что ты любил, испариться навсегда, будто его и не было, а ты останешься один, ругая себя за слабость? – они оставались в том же положении, только рука вернулась на плечо. сугуру не давил телом, а лишь придерживал. только из страха бегства сатору от него, его сердца и глаз. годжо снова кивнул: было, точно такие же чувства. — поверишь ты ли мне, если я скажу, что сейчас тот самый момент? – пальцы рук сатору поджались, но он не отрывал взгляда, давая гето услышать эхо сердца, – тот момент, когда либо все, либо ничего? и снова кивок, более медленный, в нем не было неуверенности, он будто оттягивал момент разделения их жизни на до/после, проживая последние миллисекунды беззаботных друзей, ярко краснеющих от соприкосновений рук. — могу я прикоснуться своими губами к твоим? позволишь ли ты мне поцеловать тебя? и годжо не кивнул в этот раз, он протянул руку к макушке сугуру и утянул его в эхо своей души: навсегда и так крепко, что никогда больше не отпустит. молчание дорого стоило, и сейчас они впервые разоблачают собственные сердца, невесомо касаясь уголков губ, боясь разбить хрусталь, но ломая бетонную стену, что строилась между ними. каждое касание до волос, щек, рук.. раньше они уже делали это, но не с такими намерениями, не с такими мыслями. “все или ничего”, как хорошо, что на костях судьбы им выпал первый вариант. сатору млел под аккуратными поцелуями по всему лицу, губы сугуру спускались на шею, целомудренно запечатлевая на тонкой коже слова, которые сейчас никто из двоих не сложит в единое предложение. спустя пару минут они сидели друг напротив друга, лениво целуясь и улыбаясь в губы, скрещивая пальцами дальнейшую судьбу. годжо думает, что просидел бы так всю жизнь. сугуру думает, что пару десятков минут назад, не набравшись смелости, получил бы по шее от человека, чьи губы беспрерывно накрывают его новой лавиной ощущений. все началось с привычной перепалки, а закончилось исповедью, о которых пела сказки мама. — ты когда нибудь думал, что риск – это лучшее, на что ты когда-либо был способен? — я думаю, что чувства к тебе это и есть лучшее, на что я был способен, – еще поцелуй, запечатывающий слова годжо, как мантру. — а еще я думаю, что готов просидеть вот так, целуя тебя, весь остаток жизни. — так ты не думай, сугуру, а делай, посмотрим у кого первого опухнут губы, твои уже покраснели, – годжо приложил палец к устам, – у нас еще вся жизнь впереди, чтобы расцеловать друг друга, – не смотря на свое наставление, сатору продолжил целовать, а сугуру принимать дар, посланный ему свыше – годжо и его губы. и так до самой ночи, пока они не уснули, но уже в обнимку, даже не переодевшись после немой исповеди, запечатывая чувства и желанные признания в каждом касании, в каждом робком поцелуе.