Недопитое сакэ

Ладонь лениво движется от одного корешка книги к другому. Уже за полночь и все соседи легли спать. Ему тоже следовало бы, но сон для Дазая давно стал пустым звуком. Именно по этой причине он уже минут десять безрезультатно разглядывает книги на своей полке, пытаясь найти что-то хотя бы немного интересное, чтобы убить время. Конечно, Куникида утром опять будет очень долго отчитывать его за опоздание, но это порой даже весело. Его пособие по самоубийствам валяется где-то в углу квартиры. Можно было бы в очередной раз перечитать его, да вот только настроения для этого не было совсем. Честно, Дазай сам понятия не имел, почему так вышло. По приходе домой хотелось лишь напиться и заниматься какой-нибудь ерундой, пока его организм не отключится сам по себе. Для его плана было готово всё, кроме этой самой «ерунды». Он ещё раз пробегается взглядом по книгам и останавливается на той, что с золотистой гравировкой на корешке. Какой-то детектив, который ему на время дала Йосано. Дазай не вдавался в подробности. Она как-то обронила во время разговора, что наконец нашла достойную книжку с умной и самостоятельной главной героиней, ну, Осаму и одолжил на чёрный день. Кто же знал, что он наступит так скоро. Вместе с книгой в руках он усаживается на футон, рядом с которым уже стояла новенькая бутылка сакэ. Осаму не сильно разбирался в нём, но прислушался к рекомендациям продавца и даже не поскупился на что-то более дорогое и качественное, чем взял бы обычно, — в конце концов, в агентстве зарплаты не такие резиновые, как были в мафии. Он откручивает крышку, но не успевает сделать и глотка. Тишину в комнате разрезает рингтон мобильного, и Дазаю хочется кричать. На часах около часу ночи, почему именно сейчас? Именно тогда, когда он был готов залиться алкоголем и остаться наедине со своими мыслями. Наверное, тому, за чьей головой охотится половина города, следует быть более осторожным, но он поднимает трубку, даже не взглянув на имя контакта. Однако голоса не подаёт, ожидая реакцию со стороны собеседника. — Забери меня. Голос звучит тихо, но требовательно. Осаму пару раз глупо хлопает ресницами, убирает от уха телефон, читает имя контакта и с ужасом понимает, что ему не показалось. Какого чёрта. — Ха-а? Слизняк, что тебе нужно? На другом конце трубки фыркают и, кажется, закуривают, судя по треску зажигалки. — Мне нужно, — сейчас в его речи становятся заметными длинноватые паузы. Видимо, соображает не так быстро, как обычно, единственный вопрос: почему? — чтобы ты забрал меня из бара. — Накахара замолкает, делая затяжку, — Моя машина тут неподалёку стоит, но я не могу сесть за руль сейчас, поэтому прошу это сделать тебя. Несмотря на не до конца ушедшее раздражение, Осаму тихо усмехается. Чуя о чём-то спокойно просит его, не оборачиваясь на свою гордость? Кажется, кто-то действительно сильно налакался. — Говоришь ты довольно трезво. — Скучающе отвечает Дазай, откинувшись спиной на футон, и разглядывая потолок. — Может, попробуешь сам доехать? — Я не хочу рисковать, а потом иметь из-за этого проблемы. Мне уже даже не семнадцать, чтобы Огай выслушивал за такие нелепые косяки своего исполнителя. — Тогда исполнителем из нас двоих был только я. — Напоминает Дазай. Чуя не видит, но готов поклясться, что этот придурок ухмыляется. — Не беси. — Рявкает рыжий, — Адрес тебе сейчас сброшу, собирайся. После этих слов трубку бросают, даже не дождавшись ответа. «Ладно, полтора метра с шляпой, будем играть по твоим правилам», — думает Дазай, спешно натягивая на себя привычные рубашку и брюки. Это всё очень странно и спонтанно, но хотя бы развеет его скуку. *** — Неплохо ты тут обжился. — Хмыкает Осаму, вешая свой плащ в прихожей. Просторная квартира, сделанная в тёмных тонах. В дальней комнате он узнаёт кухню с барной стойкой. Большая часть мебели сделана из чёрного дерева. Квартира обустроена на европейский лад, но он замечает также икебану, вместе с несколькими гравюрами в качестве декора. Дазай почти уверен, что к этому руку приложила Озаки. Накахара ничего не отвечает, молча проходя к себе в комнату. Осаму не до конца понимает, что от него ожидают. Конечно, он мог бы просто уйти, оставив дверь открытой, но тогда происходящее потеряет какой-либо смысл. Чуя, будучи подвыпившим, всегда вёл себя очень забавно, — сомнения в том, что что-то поменялось, не волнуют его ни секунды, — и он собирался взять хотя бы это в качестве оплаты за то, что его подорвали посреди ночи, сделав личным водителем. В комнате, как и во всей квартире, много места. Мебели по минимуму: пара прикроватных тумб, шкаф, зеркало, двуспальная кровать. Но здесь неуютно. Такое ощущение, словно тут никто не живёт, так, забегает переночевать, что с графиком исполнителя совсем неудивительно. — Почему ты не позвонил Акутагаве? Он же теперь, вроде как, твой мальчик на побегушках? — Осаму садится на кровать, лениво наблюдая за тем, как Накахара расстёгивает пуговицы жилета. — А ты как был козлом, так и остался. — Фыркает рыжий, стоя к нему боком и стаскивая с себя вещь. При движении бордовая ткань рубашки натягивается, заманчиво облегая мышцы рук и стройного туловища, но Осаму не долго задерживает на этом внимание, мысленно возвращаясь к тому, что его, вообще-то, оскорбили. Накахара опирается бёдрами о тумбу, теперь полностью развернувшись к нему лицом. — Жалко парня из-за таких пустяков поднимать. Он и так чуть-ли не за троих вечно работает. — Во-первых, иерархию мафии придумывал не я. — Осаму недовольно зыркает на него снизу вверх, — Во-вторых, слишком ты разговорчивый для того, кого было необходимо сопроводить, потому что он выпил лишнего. — Я не говорил, что выпил много. — Чуя хмурится, хватая жилет и относя его к шкафу, — А к Рю ты, как мудак, относишься не из-за иерархии. Переступая порог этой квартиры он ожидал чего угодно, но не того, что его начнут отчитывать, как маленького. Сегодня он совершенно не в духе для этого, да и как говорил Чуя ранее, они уже даже не подростки, что вызывает лишь больше недовольства. — О-о, «Рю»? Как интересно. — Язвит шатен, — А с каких пор так к просто подчинённым обращаются? Накахара косится на него, закрывая дверцу шкафа. Он тянется к ремешку на шее, чтобы снять его, чем вырывает смешок из детектива. Столько лет прошло, а всё ещё с ошейниками таскается. — На что это ты намекаешь? — Слова, как и действия, становятся более резкими, чем было необходимо, судя по тому, как чокер с помощью способности отлетел на поверхность тумбочки. Дазай не планировал слишком сильно задевать его, но, кажется, получилось как раз наоборот. Даже если он не понимает, почему. — А ты что думаешь? Повисло напряжённое молчание, и Дазай начинает понимать, что ввязался во что-то нехорошее. В случае с такими людьми, как Чуя, гораздо лучше, когда они кричат или как-то иначе проявляют свою злость, а не резко замолкают. Словно затишье перед тем, как вы заметите цунами, которое вот-вот накроет с головой вас и всё, что вы имеете. — Что ты — придурок. — Сухо говорит Накахара, двинувшись в его сторону. В целом расслабленный разум, — даже если они прямо сейчас препирались, ему не требовалось больших усилий, чтобы придумывать ответ или защищаться, — начинает активно искать пути отступления. Что-что, а физически отхватить он может, даже если аннулирует способность Чуи. Когда "опасность" оказалась слишком близко, он хотел было дёрнуться в сторону с кровати, но не успел, ведь вместо удара или грубой хватки рыжий уселся на его бёдра, положив ладони на плечи. В сознание резко врывается аромат одеколона вперемешку с табаком. До этого момента он не обращал на него внимания, — ни сидя на соседних креслах в машине, ни стоя бок о бок в прихожей, — но сейчас этот запах, кажется, проникает в каждый уголок сознания, вытесняя все мысли. Он не может иначе объяснить то, что ничего не понял и не предпринял, пока в голове раненной птицей бился единственный вопрос: что происходит? Рыжий несколько секунд просто сидит так, словно сам ожидает, что бывший напарник оттолкнёт его или скажет типичную для себя глупость, дабы остановить происходящее. Но тот ничего не делает. Накахара расценивает это как зелёный свет и, бросив мимолётный взгляд на губы детектива, прижимается к ним своими. Ладонь скользит от плеча выше, зарываясь в каштановые кудри, заставляя Дазая мелко вздрогнуть от соприкосновения грубой кожи перчаток с открытой шеей. Секунды превращаются в целую вечность, пока Дазай слушает стук собственного сердца, отдающийся прямо в ушах, и ощущает, как его губы раздвигают, аккуратно сминая и покусывая. В этом нет никакой спешки, из-за чего оно становится только более дурманящим и манящим, даже если сама мысль об этом кажется безумной. Часть него борется за здравый смысл и кричит о том, что всё это — неправильно, а другая… другая шлёт первую к чёрту и укладывает ладони Чуе на талию. Он закрывает глаза и начинает двигать губами в такт партнёру, вырывая из того тихий мычащий звук, утопающий в поцелуе. Рука в волосах сильнее сжимает короткие пряди, молча требуя запрокинуть голову, и Дазай ни на секунду не задумывается, повинуясь. Разгорячённых губ касается язык, и Осаму сильнее раскрывает рот, позволяя тому проникнуть внутрь. Голова идёт кругом от обжигающего горького послевкусия виски — на данный момент, это — единственное, что смущает детектива. Чуя всегда фырчал на него, называя виски противной гадостью, так что же поменялось? — и ощущения сплетающихся языков. Он притягивает Накахару ближе, крепче сжимая талию. Поцелуй из чего-то неловкого и невесомого перетекает в напористый и более чувственный. Осаму так сосредоточился на ощущении чужих губ, пошлых причмокиваний и судорожных вздохов, перестав различать, какие издаёт он, а какие — Накахара, что даже не заметил, как ладони мафиози покинули свои прежние места. Они скользнули вниз к воротнику его рубашки, легко расправляясь с пуговицами. Так, стоп. Осознанием, как холодной водой окатывает. Он отстраняется, перехватывая чужие запястья обеими руками, от чего пальцы замирают в попытке расстегнуть уже третью пуговицу. Из-за резкости действий Осаму на секунду теряет равновесие, падая спиной на одеяло. Чуе падения избежать удаётся, однако его руки всё ещё тянут, поэтому наклоняется вперёд, непонимающе смотря в карие глаза. — Какого хрена? — Дазай сам удивляется тому, насколько сдавленно звучит его голос. Чуя слегка дёргает руками, дабы их наконец отпустили. Детектив делает это, но не сразу опускает собственные, не понимая, куда их следует деть. — Встречный вопрос. — Хмыкает Накахара. Одна ладонь упирается в постель рядом с плечом Осаму, а другая плавным движением перемещается сначала на грудь детектива, а с неё обратно к вороту. Он не предпринимает прошлых попыток, вместо этого довольствуясь уже открытой частичкой кожи. Большой палец поглаживает впадинку между ключиц, двигаясь вверх к краю бинтов, вынуждая Дазая шумно сглотнуть. Мафиози склоняет голову к плечу, разглядывая прелестную картину: Дазай под ним шумно дышит, щёки окрасил лёгкий румянец, а руки комкают одеяло, пока он пытается успокоить биение сердца. А ведь этот человек держал в страхе весь преступный мир Йокогамы. Слухи о демоническом вундеркинде, наверняка, ходили даже в соседних префектурах. Забавно. «Это всё не может быть правдой», — решает про себя Дазай. Да, он всё-таки напился, а теперь видит всякую небылицу. Это всё объяснило бы. И то что они бесстыже целовались немного ранее, совсем ни о чём не беспокоясь, и то, что бывший напарник, который, кажется, на дух его не переносил, прямо сейчас сидит на его бёдрах, даже не думая слезать. Ему почти удаётся убедить себя в этом, но вот рука касается оголённой кожи, заставляя сердце пропустить удар, а чужая эрекция слишком явственно для просто пьяного бреда прижимается к его собственной. Нет, что-то определённо нужно делать. — Удачно ты заботой прикрылся, — криво усмехается Осаму, собрав вместе все силы и здравый рассудок, что у него остались, — так ты действительно о Рюноскэ беспокоился или просто трахаться с кем-то из коллег было бы неловко? — О чём ты? — Чуя замирает и начинает смотреть на него как-то... иначе. Прежняя уверенность исчезает, оставляя место искреннему недоумению. У Осаму пропало чувство, будто бы он попал в чью-то ловушку. А потом Накахара и вовсе выпрямляется, не слезая с прежнего место, но и больше не нависая над ним, — Какого чёрта, Дазай?! — Это я у тебя спросить должен. — Нет, не должен. — Ладони сжимаются в кулаки от досады. Он, кажется, прямо сейчас готов его убить, если не получит нормальных объяснений, — Зачем ты ответил? — Если это всё, что ты хотел, то мог бы познакомиться с кем-то более подходящим и— — Зачем? Видимо, от ответа уйти не удастся. Осаму закрывает глаза ладонью, но по ощущениям становится только хуже. Даже так он чувствует всю тяжесть голубых глаз, внимательно наблюдающих за ним, но не может представить, что следует сказать, и какие последствия у этого будут. — Я не знаю! — дыхание практически выровнялось, поэтому ему удаётся вернуть голосу твёрдость, — Мне просто… захотелось. Сверху долетает смешок, и детектив выглядывает из-под ладони. Вот только веселья в чужом выражении лица совсем не замечает. — Мне несколько лет жить мешает, а ему «просто захотелось». — Детектив убирает руку от лица, приподнимаясь на локтях. Чую сейчас так злит его недогадливость. Всегда весь из себя такой умный, всё про всё знает, но вот именно сейчас бровь выгибает, объяснений ждёт. — Думаешь, я бы позвонил тебе, если были другие варианты? Не бери на себя так много. — Очередной недовольный фырк. — Так я тебе и говорю— — Да пробовал я. — Опять перебивает на середине, — Не только знакомиться. Не то это всё. — В каком смысле «не то»? Они какое-то время просто смотрят друг на друга, словно совсем потеряв суть происходящего. Осаму до сих пытается понять, точно ли это не результат его больной фантазии, — ведь если он перестанет упрямиться пытаться взять полный контроль над ситуацией, всё пойдёт более чем хорошо, как в нормальной реальности быть не могло. Единственным источником освещения сейчас работает луна, свет которой пробивается сквозь полупрозрачные шторы, что только предаёт атмосфере впечатление, как от странного, но желанного сна,— а Накахара не может решить, чего он хочет больше: послать его, уйти или же поцеловать снова. По итогу ото всех трёх вариантов приходится отказаться. Чуя отводит взгляд и закусывает нижнюю губу, не в силах больше поддерживать этот дурацкий зрительный контакт. — В семнадцать, к своему несчастью, я обнаружил, что ты не только умная, но и очень привлекательная, харизматичная зараза. — Что? — Блять, — шипит мафиози, — тебе рубашку до конца расстегнуть для лучшей работы мозга? Осаму закрывает глаза, запрокидывая голову, она, кажется, скоро лопнет ото всех этих размышлений. Да, конечно, понял. Но одно дело осознать для себя, что с тобой хотят переспать, — что, в общем-то, не являлась чем-то совсем диковинным, — а другое — понять, что хочет этого человек, с которым ты пережил так чертовски много. Они росли вместе и менялись друг у друга на глазах. В мафии Накахара был для него юношей с пылким нравом, которого он когда-то полюбил, — ему потребовалось больше года, чтобы принять этот факт хотя бы у себя в голове. Сказать нечто такое вслух до сих пор кажется дикостью. Сейчас же на него смотрит всё тот же Чуя, но это ощущается иначе. В силу возраста, тело окончательно сформировалось, из-за чего плечи стали немного шире, а мышцы, наверняка, ещё более натренированными. Взгляд тоже поменялся. В нём почти не осталось мальчишеской самоотверженности и легкомыслия, только твёрдая уверенность взрослого человека. В какой-то степени, когда на него смотрят вот так сверху вниз, он даже кажется властным. Осаму испытывает противоречивые чувства, сравнивая Чую, сидящего на нём, с образом из его воспоминаний, но… Ему абсолютно точно нравится то, что он видит. Раздаётся тяжёлый вздох, отвлекающий от размышлений. Точно так же, как и движение чужих бёдер. — Хотя на что я рассчитывал. — Рассуждает Накахара, приподнимаясь, — Ведь куда лучше спать с каждой второй симпатичной барышней, чем со мной. — С лёгким укором заключает он. Не в первый раз Осаму выслушивает из-за не самого честного отношения к девушкам. Хотя зачастую это вот так переводили в какую-то крайность. Детектив пользуется тем, что с его бёдер наконец слезли, отодвигается назад, позволяя своим ногам полностью оказаться на постели. Накахара это действие никак не комментирует, сопровождая скучающим взглядом. Но совсем слезть с кровати Чуе не удаётся, ведь ладонь Осаму без каких-либо колебаний взмывает вверх, хватая его за запястье, и сразу же тянет на себя. — Нет уж. — Усмехается мафиози, — Сейчас лезешь, а потом опять спасуешь. — Нет. — Карий взгляд сейчас кажется таким серьёзным вместе с нахмуренными бровками, что, казалось бы, обмануть Дазай не может. Вот только строить глазки тот научился давно, и Чуя знал это. — Я в шестнадцать определился с типажом. Рыжие волосы и отвратительный характер — его часть. Накахара на такой аргумент только глаза закатывает, — даже сейчас эти дурацкие шуточки, — но с места не двигается. Он смотрит на Осаму скептически, одним взглядом говоря: да ну? И что это значит? Что ж, видимо, пора использовать козыри. — О, что, недостаточно прямо изъясняюсь? — ладонь на запястье сжимается сильнее, словно это сможет передать серьёзность его намерений. Осаму немного зол, что всё это время с ним пытались общаться какими-то дурацкими намёками, но теперь прямота необходима именно с его стороны. — Трахни меня. Слова слетают с губ неожиданно легко. На секунду даже проскакивает мысль, что это не предел возможных откровений, но пока проверить это смелости у него нет. Голубые глаза моментально округляются от удивления, но шок так же быстро уходит, а губы кривятся в ухмылке. — С превеликим удовольствием. Требуется лишь несколько мгновений, чтобы его прижали к кровати и вновь впились в губы. В этот раз Накахара не церемонится, сразу углубляя поцелуй. Дазай совсем не сопротивляется, когда с него снимают верх, потому что жар, кажется, разливается по всему телу. Собственные же ладони скользят вверх, оглаживая напряжённые мышцы рук и спины, — никогда ещё так сильно он не ненавидел обычный кусок ткани, который не даёт прикоснуться к самому Чуе. С губ срывается шумный вздох от того, как Накахара, предварительно стянув с себя перчатки, сжимает оголённые бока, гладя вдоль рёбер. Но вот, когда внизу живота приятно тянет, а мысли окончательно улетучиваются, призывая слепо следовать чувствам и желаниям, рыжий отстраняется, довольно оценив, как губы бывшего напарника раскраснелись и поблёскивают в слабом освещении. — Тебе нужно снять бинты. Хотя бы на шее. — Без капли издёвки говорит Накахара. — Это ещё зачем? — чуть-ли не хнычет Осаму. Надо же так легко сбить весь настрой одной фразой. — Ну, — он прикладывает руку к подбородку, словно сейчас может над чем-то всерьёз рассуждать, — я бы посмотрел, как тебя расспросами донимает ваша врачиха, но мне кажется, тебе не понравится объяснять своему пацану, почему вся твоя шея покрыта синяками. Смелое заявление, отзывающееся новой волной тепла. Похоть сталкивается с лёгким азартом и здравомыслием. Было бы забавно посмотреть на реакцию Ацуши, но тот, верно, не переживёт этого. Возможно, Осаму — тоже. Под одобрительный взгляд, он тянется к небольшому узелку позади шеи. В такой позе развязать его ещё труднее, чем обычно. Ему хочется пожаловаться на это, но взгляд вовремя возвращается к мафиози. Закончив с ним, Накахара наконец принялся за собственную одежду. Из-под распахнутой ткани уже виднеется грудь с несколькими шрамами поперёк и часть пресса. Это кажется достойной компенсацией за неудобства, но Осаму жмурится, ощущая, как давление брюк становится всё более невыносимым. Разобравшись с узлом, он поднимается и несколькими резкими движениями стаскивает с себя бинты. Чуя коротко кивает, будто бы хваля за проделанную работу, но в прежнее положение детектив не возвращается, а вместо этого, впервые за ночь, целует его сам. Накахара удивлённо мыкает, когда по коже пробегает прохлада от того, что с него частично стянули рубашку, но такую своевольность не прерывает, только плечами ведёт, помогая разобраться с рукавами. Сейчас их не шибко волнует что-то помимо них самих, поэтому одежду бесцеремонно бросают на пол. Однако свобода действий для Осаму быстро сокращается, когда, не совсем осознанно, он сжимает в руках бёдра мафиози, добиваясь от того вздоха, граничащего со стоном. Его слабо толкают в грудь, заставляя лечь обратно. С непривычки, касание к оголённой коже словно обжигает, разгоняя стайку мурашек по телу. Сегодня бежать не получится ни от чувств, ни от страхов. Накахара, с серьёзным видом, осматривает его. Во взгляде нет отвращения или чего-то ещё негативного, но и беззаботность куда-то делась. Он рассматривает шрамы, которыми усыпано практически всё тело: большинство из них получены во время работы в мафии. Часть скорее походит на не до конца зажившие царапины, часть стала небольшими рубцами. На общем фоне выделяются только бледные следы на шее, словно кожу там чем-то натёрли. Чуя не может знать наверняка, но может предположить, что это след от верёвки. — Я думал там что-то серьёзнее. — Будто почувствовав, когда детективу стало совсем неуютно от такого внимания, тихо подытоживает Накахара. Это немного успокаивает. Возможно, ему не стоило второпях обматывать запястья с шеей, перед тем как покинуть квартиру. Предупреждение Чуи уже не кажется пустым звуком, когда кожу опаляет горячим дыханием и за этим следует несколько поцелуев под челюстью. Дазай инстинктивно вскидывает подбородок, открывая лучший доступ. Накахара спускается ниже, замедляясь в некоторых местах, сжимая губами кожу, оставляя метки. Зубы между делом царапают кадык, а колено оказывается между ног детектива, заставляя того шире развести бёдра. Собственный член изнывает, сдавливаемый тканью брюк, но Накахара не позволяет себе торопиться. Да, есть соблазн поддаться возбуждению, сорвать с них остаток одежды и втрахивать шатена в кровать, пока тот не то что нормально, не сможет говорить в принципе, но настолько же велико желание прочувствовать каждый момент. Дазай, который вечно себе на уме, от которого непонятно, чего следует ожидать, сейчас тихо стонет ему на ухо, путается ладонью в волосах, мягко перебирая пряди, и жмётся ближе. Словно глыба льда медленно тает от одних его прикосновений. Словно с каждой секундой они переходят на какой-то иной уровень искренности. Дазай слабо подаётся навстречу, желая хоть что-то сделать с почти болезненным возбуждением. А Накахара ведь не делает ситуацию лучше. Сейчас, чтобы усугубить его положение, достаточно лишь одного присутствия Чуи, но, помимо этого, тот всё никак не отстанет от истерзанной шеи, словно разрисовывая её влажными, горячими мазками и яркими пятнами. Так ещё и параллельно с этим продолжает водить ладонями по телу, будто бы ищет все самые уязвимые, чувствительные места — с чем прекрасно справляется. — Такой нетерпеливый. — Накахары хмыкает, когда ладонь скользит от рёбер к изгибу талии, и Осаму в ответ на это слегка дёргается. Даже если он не подаёт вида, ему ничего не удастся сделать с хрипотцой в голосе и участившимся дыханием, которые с потрохами выдают, что мафиози тоже на грани. — А ты неожиданно неторопливый. — Возмущается Осаму, прерываясь на судорожный вздох из-за ощущения очередного укуса на стыке плеча с шеей. Накахара отстраняется, нависая над ним на выпрямленных руках. Это заставляет детектива вздрогнуть, ведь тепло от прижатых друг к другу тел уходит вместе с ним. Взгляд вновь меняется. Дазаю даже как-то непривычно. Обычно, Чуя и без особых хитростей выдавал свои эмоции и мысли, не было необходимости вчитываться в его язык тела или мимику, хотя порой это и было полезно. Но сейчас в голубых омутах, помимо пелены возбуждения, плещется что-то тёплое, но плохо знакомое. «Нежность», — неожиданно для себя, решает Осаму. — Ещё скажи, что тебе не нравится. С этими словами колено сильнее давит на пах, заставляя тихо проскулить. Его улыбка такая властная и довольная, что Дазаю хочется опять попробовать её на вкус. Вот только в нём осталось немного самообладания, не позволяющего поддаться. Крупица, но она есть, поэтому он тянется к поясу чужих брюк и слабо оттягивает. Накахара понимающе кивает и укладывает его ладонь на постель. Исполнитель тянется к тумбе. В полутьме трудно разглядеть что-то, поэтому ладонь блуждает по дну одного из ящиков в поисках лубриканта. Зато очень легко заметить пристальный взгляд, жадно наблюдающий за тем, как перекатываются мышцы пресса. В конце концов Осаму не выдерживает и тянется ладонями к нему, чтобы оценить не только визуально, но и тактильно. Чуя какое-то время не мешает ему, нависая сверху. Просто позволяет провести по животу, груди, шрамам. И уж тем более не отстраняется, когда ладонь поднимается к затылку, притягивая для ещё одного поцелуя. Накахара осознаёт всю уязвимость и непривычность положения бывшего напарника. Он без конца пытался закрыться от мира не только мысленно, но и физически, а сейчас эта зона комфорта разбивается на осколки. Чуя лишний раз убеждается в этом, ощущая ноющую боль от царапин, стремительно расцветающих на спине. Инстинкт, выработавшийся с годами у них обоих — причинить боль другому, чтобы на мгновение позабыть о собственной. Он отстраняется, дабы открыть бутылёк смазки. Осаму слабо дёргается, услышав шум открученной крышки. Ну да, конечно, ему просто не удастся расслабиться, учитывая все обстоятельства. Ладонь успокаивающе ведёт от талии к груди, чувствуя напряжение в каждой из мышц, а к виску прижимаются мягким поцелуем. Осаму жмурится от непривычных ощущений и лёгкости, разрастающейся в груди от таких действий. Чуя выливает на ладонь смазку и, не давая детективу заострить на этом внимание, вновь возвращается к губам напротив. Теперь он не напирает, аккуратно скользя между ними собственными. Дазай шумно выдыхает через нос, чувствуя, как пальцы прижимаются к кольцу мышц. — Тише, — отстранившись, успокаивает Чуя у самых губ, — всё в порядке. — Да… — сдавленно отвечает Дазай, резко ощутив, как сильно ему не хватает воздуха, — я знаю. Растяжка неприятна. Поначалу тело сопротивляется, не позволяя проникнуть внутрь. Накахара терпеливо ждёт, целуя щёки, скулы, лоб, шею, губы — всё, что только успеет подставить Осаму. Между делом шепчет что-то успокаивающее, ладонь мягко блуждает по любому открытому участку кожи, до которого способна дотянуться, и Дазай не замечает, как расслабляется, тая под всеми этими касаниями. Чуя теперь внимательно следит за каждой переменой в партнёре. Тот глубоко и неровно дышит. Отвернулся, прижавшись щекой к одеялу, и закрыл рот рукой. Когда три пальца спокойно разводятся внутри, Чуя вытаскивает их и на секунду теряется, понимая, что они забыли обсудить один из ключевых моментов. — Нам… — он сглатывает, пытаясь собрать мысли во что-нибудь цельное. То ли виски наконец-то ударил в голову, — что он изначально и планировал, — то ли дело было в Дазае, еле заметно дрожащем под ним от предвкушения, но разум начал нещадно плыть, — нужно..? Не следует ждать завершения вопроса. У Дазая и самого все мысли спутались в сплошной комок, поэтому он смотрит, куда направлен взгляд мафиози. Так и оставшийся открытым ящик, к которому сейчас были прикованы голубые очи, заставляет напрячь голову, — что достаточно трудно, когда на шее начинают саднить свежие засосы, а внизу живота тянет тугой узел. Он вспоминает, что именно оттуда ранее достали смазку, и осознание того, что именно от него хотят узнать, заставляет немного удивиться. Ох, хорошо. Пожалуй, раз уж сегодня они решились на безумство, то можно не ограничивать себя бесполезными размышлениями. — Не-а. — Он зачем-то мотает головой, словно опасаясь, что его не поймут с первого раза. В голове у Накахары окончательно становится пусто. Если в начале их встречи действовать было достаточно легко, то сейчас он чувствует ответственность за всё происходящее, поэтому ответ вводит в лёгкий ступор. Однако детектива, видимо, в край достала вся эта медлительность, поэтому он вскидывает ноги, скрещивая их у Чуи над поясницей. — Ну же, — Осаму обвивает его шею руками, притягивая к себе. Это удивительно, то, как сильно чувствовалась близость между ними. Это не просто взаимная похоть, а что-то на более высоком уровне. В какой-то момент Чуя осознал, что просто потребность обладать каким-то странным образом сменилась желанием ловить каждый вздох, эмоцию, смешок и улыбку. Словно невидимый барьер, раньше притуплявший чувства и действия, стремительно разрушался, а Чуе только и оставалось, что убирать его куски в сторону, чтобы оказаться ближе. Не только физически, но и эмоционально. Одна только мысль, что Дазай сейчас здесь, что он рядом, заставляла сердце трепетать. Хотелось сжать его в своих руках и больше никогда не выпускать. Он опять зависает в мыслях и выныривает из них лишь тогда, когда ноги требовательно прижимаются к его спине и бёдрам. Взгляд скользит по проделанной работе. На бледной коже расцветают следы от укусов-поцелуев, а на лице ещё более яркий, чем до этого, румянец, вызванный возбуждением и жаром. Дазай, чёрт бы его побрал, даже сейчас умудряется выдавить из себя эту блядскую ухмылку. Рука нащупывает бутылёк лубриканта, и Чуя распределяет содержимое по члену. Дазай внимательно наблюдает за его действиями и ёрзает, ложась поудобнее. Он срывается на несдержанный скулёж, когда головка давит на вход. Одна из ладоней взмывает выше и тянет волосы на загривке, из-за чего Чуя тихо шипит. Изначально он планировал не торопиться, но теперь из вредности входит до конца одним плавным, но всё же быстрым движением. Они одновременно стонут. Чуя от того, как Осаму сжимает его внутри себя, а сам же Дазай от того, что Накахара сразу попадает по простате, посылая волны электричества, обвивающееся вокруг позвоночника, а член зажат между телами, получая постоянное давление. Они недолго лежат так, позволяя друг другу привыкнуть к ощущениям. Дазай лбом прилегает к крепкому плечу, когда ощущает, что Накахара начинает медленно покачивать бёдрами, набирая темп. Он прикусывает губу, слыша смешок откуда-то сверху. Рядом с ухом чувствуется поцелуй. В нём нет ничего такого, но теперь любое касание словно приходится прямо на нервы, обжигая и усиливая дрожь. — Будет нечестно, если ты начнёшь сдерживаться. — Хрипят на ухо, и Дазай, кажется, окончательно теряет связь с реальностью. Он способен только проскулить в ответ, когда в бёдра сильнее впиваются пальцы, а толчки становятся быстрее и размашистее. Немного свыкнувшись с темпом, ему удаётся отлипнуть от плеча, только чтобы приподнять голову и перехватить чужие губы. Целоваться хотелось до одури обоим. Непонятно, чем это было вызвано. Возможно, желанием, которое сдерживали годами, возможно, нехваткой столь элементарной, но необходимой нежности. Язык небрежно мажет по зубам, дёснам, сплетается с чужим. В поцелуе теряются стоны, скулёж и редкое рычание, когда Дазай, вновь забывшись, впивается ногтями в спину мафиози. Этого чересчур много, но при этом так, блять, мало. Осаму теперь не так сильно прижимается к нему, открывая лучший обзор на себя, по продолжая мёртвой хваткой держаться за плечи. Он смотрит на него тёмным, расфокусированным от возбуждения взглядом, и Чуя залипает, наблюдая за тем, как по виску стекает капля пота, кожа покрывается испариной, а кадык подрагивает каждый раз, когда Дазай сглатывает из-за пересохшего в миг горла. И это зрелище уже заставляет тормоза медленно летить к самой бездне, но вдруг раздаётся это надломленное нечто: — Чуя, — Дазай давится воздухом, совсем потеряв контроль не то что над ситуацией — даже над телом, — быстрее. Он слышал уже много вариантов того, как Дазай произносит его имя. Насмехаясь, злясь из-за чего-то, холодно и безразлично. Несколько раз даже обеспокоенно, когда он приходил в лазарет выяснить у Огайа, всё ли с Чуей в порядке после особенно жёстких миссий с использованием «порчи». Если честно, ему нравились все варианты. Но этот? Когда Осаму под ним не может найти себе места, то зарываясь ладонью в медные локоны, то царапая спину, чуть ли не от каждого движения срываясь на стон? Он слишком хорош, чтобы не занять место фаворита среди всех предыдущих. Отказать ему попросту не удаётся. Со стоном мафиози замирает, переводя дыхание. Дазай издаёт какой-то разочарованный сдавленный звук, зажмуриваясь, когда ладони сильнее сминают бёдра — утром следы, наверняка, будут не только на шеи и ключицах. Осаму почти собирает остатки возможности связывать буквы в слова, чтобы пожаловаться, но в этот момент Чуя подхватывает левую ногу под коленом и закидывает её себе на плечо, с довольной улыбкой наблюдая удивление в карих глазах. Теперь следы от укусов начинают гореть ещё и на бедре. Детектив запрокидывает голову, вжимаясь спиной в одеяло. Собственный стояк начинает приносить почти болезненные ощущения, поэтому он пытается сосредоточиться на мурашках, разгоняемых горячим дыханием сверху. Ему почти удаётся, вот только он не улавливает момент, когда Накахара опять толкается внутрь до основания, заставляя вскрикнуть от неожиданности. Ритм сразу становится быстрым, — с непривычки Дазай бы даже назвал его бешеным. Каждое движение бёдер заставляет проехаться спиной по покрывалу и несдержанно простонать. С каждой секундой чувства обостряются всё сильнее, и у Дазая такое чувство, будто он горит заживо под действием всего этого жара, ведь каждый толчок идеально попадает прямо по простате. — Знаешь, — с придыханием говорит Чуя. Свободной рукой он обхватывает щёку детектива, заставляя посмотреть себе в глаза, — ты — самый лучший из тех, кто попадал в мои руки. Для Дазая нет никакой гарантии, что это было сказано искренне или, что утром Накахара вообще вспомнит об этом, однако эти слова всё же бьют по и без того натянутым, как струны, нервам, заставляя зажмуриться до искр перед глазами. Его окончательно ведёт от признания в совокупности с непрекращающимися движениями, и тело содрогается в оргазме. Чуе с таким зрелищем хватает пары толчков, чтобы следом излиться внутрь. Он прикусывает губу, сдерживая стон, и впивается ногтями в бедро детектива. По телу прокатывается дрожь. Они замирают в таком положении на какое-то время, просто переводя дух. Дазай заметно расслабляется, даже если грудь продолжает тяжело вздыматься, и наблюдает из-под полуприкрытых век. Накахара оставляет ещё один ленивый поцелуй на бедре и опускает ногу со своего плеча на кровать. Дазай слегка морщится, только сейчас осознав, что та затекла. Накахара выходит из него с тихим хлюпом и ложится на кровать рядом. Стоит только перевернуться на бок, как Дазай сразу же прижимается к нему, обняв за талию и уткнувшись носом в плечо. Чуя снисходительно хмыкает, одной рукой гладя тёмные спутавшиеся кудри. — Нам нужно в душ. В ответ его крепче сжимают и недовольно мычат что-то неразборчивое напротив кожи. — До утра подождёт. — Зевнув, парирует Дазай, подставляясь под ладонь, как кот, — Я устал. Сил и желания спорить сейчас нет, убеждать Дазая в том, что ему это в первую очередь и надо — тоже. Подняться всё-таки приходится, чтобы сначала встать с одеяла, а потом накрыться им. Как только с этим покончено, Дазай опять оказывается рядом, — с каких пор этот парень стал таким прилипалой? — пальцами выводя какой-то известный ему одному узор на чужой груди. — Несколько лет меня избегать пытался, а по итогу всё закончилось вот так. Стоило того? — с плохо скрываемой насмешкой интересуется детектив. — Как же здорово было, когда ты не мог разговаривать. — Решает Чуя, уложив подбородок на тёмную макушку, — Спи давай. *** Лицо гладят первые лучи солнца. Шевелиться сейчас хочется в последнюю очередь. Однако он, поморщившись, он всё-таки предпринимает попытку спрятать лицо от надоедливого света в подушке или одеяле, но в итоге закрывала его только чёлка. То что своей вознёй мог помешать кому-то, Чуя понимает только тогда, когда давление рук, обнимающих его, усиливается. Теперь мозг начинает постепенно просыпаться, и цельная картинка происходящего начинает понемногу выстраиваться. По крайней мере теперь отчётливо чувствуется размеренное дыхание у затылка. — Не дёргайся. — Сонно бурчит Дазай за спиной, прижимаясь ближе. — У тебя, наверняка, тоже рабочий день. — Он пытается убрать руки на своём теле, но те будто намертво вцепились в него. — Без разницы. Ну, да, это ведь Осаму. Какая там работа. Судя по всему, заснуть не удаётся не только ему, ведь шею начинают покрывать ленивыми, короткими поцелуями. Это приятно. Не до дрожи, но успокаивающе и расслабляюще. Самое простое — предаться ощущениям от этой столь невинной, но от того не менее приятной ласки, обратно проваливаясь в сон. Искать более сложные пути он не имеет ни малейшего желания.