Ko te Persimmon

Колечками серый дым, а что вредно, то не вопрос Ароматные папироски как вишню курю сто лет Но у времени нет любви, а у вечности вкуса нет (Как и смерти у сигарет)

Ее смех раздается эхом. Маленькая трель, действующая на нервы.             Потому что смеяться она не должна. Мертвые не напоминают о себе спустя время. Наверное, этим людям сейчас очень страшно. Сколько лет назад она для них исчезла? Десять? Двенадцать?             Пятнадцать. А теперь она звонко смеется, игнорируя расходящееся пугающее эхо. Как же сильно веселит ее эта ситуация! Ровно пятнадцать лет назад от нее избавились, словно от мусора. От лишнего объекта, ставшего не нужным. От игрушки, которая сломалась. Она не нужна стала, бесполезна. Неприятна и некрасива, потому что слишком покорна и хороша. Идеальные никому не нравятся. Они в своей безупречности были искажены от реального мира, сломаны и отвратительны. Равны тем, кто абсолютно… Уроден. Линетт ведь все время терпела. Трогательно складывала бровки домиком, когда крупные ладони под короткой юбкой чувствовала. Выдыхала еле слышно сквозь сомкнутые зубы, стараясь не издать ни звука, когда толстые пальцы одной руки ее голову во все вертикальные и горизонтальные поверхности вжимали, переходя попеременно на тонкую шею в попытках удушить, лишить рассудка, а другой во всех местах ее касались. Под одеждой тоже. И внутри. Девушка с отвращением те ощущения вспоминает, когда кристальные слезы из ее зажмуренных глаз скатывались по пухлым, еще имеющие детские черты щекам. Когда она всего лишь развлечением в руках взрослых и богатых была. Когда внутри нее разрывались фейерверками боли любые предметы, имеющие хотя бы отдаленно вытянутую форму. Для них это развлечением было, смотреть, как она покорно в себя все принимает, не выражая и слова против.                   Потому что они за это заплатили.                               За шоу, которое они сами вытворяли, часами себе позволяя бедного ребенка насиловать. Издеваться. Высмеивать, остатки одежды на ней разрывая болезненными движениями. А потом она ненужной стала. Выросла — до чего же банально. И вместо детского тела, такого невинного и желанного, в ней девушка проявляться стала настоящая. Округлости, приятные лишь некоторым клиентам, у которых еще капли сознания оставались в прогнивших теле и душе — ежели существовала она вообще у таких свиней с набитыми кошельками. Покорность, присущая человеку сломленному — не чистота детская, не извращение больных людей. Она происходящее вокруг ее тела осознавать с новой силой начинала, но ничего не делала — руки поднимались только для одной похабной задачи. Ее целью было всего лишь удовольствие приносить тем, кто еще соглашался за нее настоящие копейки отдать, оттягивая хвост кошачий до боли ее и удовольствия своего.               А потом ее убили.               Буквально — не просто из «дома» выкинули, оставив без гроша в кармане и надежды на какое-то будущее. Буквально — выстрелили последние пять раз из пистолета, заставляя ее тело теперь принять новые инородные предметы. Которых еще ни разу не было. Пять пуль — до ужаса банально.             Почему же не одна? Почему не все двадцать? Только пять. Это были остатки, как будто на убое скотины. Не двадцать, потому что больше не заслужила. Не один — чтобы точно добить. Чтобы точно труп ее сгнил в лесу в этой чертовой вырытой на скорую руку могильной яме. Все равно никто девушку искать не будет. Так что какая разница, где ее труп медленно разлагать будут? А разница оказалась большой.             И очень, очень важной.              Ошибочной для этих жалких ублюдков. Она им сначала позвонила. Совершенно невзрачно, обыденно. Заигрывающим голосом о себе с того света напомнила, заставляя седые маслянистые волосы дыбом подняться. Как же так? Они ее собственноручно убили! Пять пуль запустили в ее дрожащее, хрупкое, разбитое внутри и снаружи тело. А Линетт им шептала мягким и ласковым голосом, рассказывая о чем-то совершенно отвлеченном.             О сегодняшнем дожде в Фонтейне —

«Такое ведь бывает очень редко, не находите, господа? Кажется, сегодня судебное заседание было особенно тяжелым.»

                          О том, как распустились красиво радужные розы за городом —

«Роса так нежно охватывала каждый лепесток, стекаясь легкими движениями в самую сердцевину. Все глубже и глубже, к самым началам существования бутона… Разве это не чудесное зрелище — смотреть, как с каждым днем все более гнилые от лишней влаги лепестки солнцу раскрываются?»

                          О том, как морские крабы на песке устроили самую настоящую драку —

«И представляете! Подрались, на самом деле. Клешни и лапки друг другу поотрывали, только панцири поцарапанные на берегу остались. А в них такое свежее мясо гнить уже начало, в такую то жару особенно!»

              На том конце резко трубку повесили, звонок обрывая. Девушка губы тонкие поджимает недовольно, когда долгие гудки слышит вместо дыхания испуганного. Как же так… У нее не вышло полноценно насладиться чужим страхом! Она ладонь свою разжимает и позволяет трубке на пружине повиснуть, ударяясь о стенки телефонной будки с глухим стуком. Сохранность какого-то там имущества ее больше не волновала — все равно, эта вещь общественной останется. Подумаешь!                   Сейчас у нее была более важная задача.                               Идея.                                           Месть. Та самая вещь             ради которой она готова по головам подниматься столько, сколько понадобится. Пока ее руки нужных ей людей не достигнут,             чтобы сердце безжалостно вырвать и в раскрытый в агонии и крике рот этот орган бесполезный теперь засунуть, заставляя пережевывать и собственной кровью захлебываться.               Как же сильно Линетт ее ждала!               Ее смех раздается прямо над ухом. Пугающая деталь, заставляющая настоящим криком ужаса подавиться.             Потому что смеяться она не должна. Мертвые не появляются дома посреди ночи, вонзая в грудь нож. А она появляется, дыша в спину — сама смерть, не иначе. А она смеется звонко, безумно, когда несколько раз вонзает лезвие по самую рукоятку — ровно пять раз. В районе сердца, конечно же, чтобы голой рукой с острыми когтями разорвать одежду и кожу, острием ребра вывернуть криво, причиняя боль невероятную. Чтобы рукой в крови вырвать сердце, отрезая лишние сосуды все тем же ножом. Он сверкает в лунном свете, облитый кровью. И по всему ее телу тени от огня свечи проходятся, играясь бликами на полностью испачканной одежде. Безумие приятно. До дрожащих рук и кончиков пальцев, подкашивающихся коленей и влажной от возбуждения одежды. Девушка руки эти помнит, жадные до тела ее детского. Смотрит на них, движением языка медленным облизывая остывающие пальцы. Для чего, зачем — она на это плечами пожимает, след укуса оставляя. Клыками впивается, но не откусывает — не настолько сильно ее чувство голода, чтобы падалью питаться. Калечить визуально, чтобы к виду их отвращенному добавить больше деталей обезображивающих. Чтобы не идеальные, они еще хуже стали. Чтобы на них противно взглянуть было даже самым крепким — в обычной жизни обычный человек еле тошноту сдержит, случайно глаза подняв на этих отбросов. Поэтому они все сидят как свиньи в загоне, прихрюкивают противно и визжат оглушающе. И бесконечно трахаются, трахаются, трахаются, свои достоинства в детские тела из раза в раз вбивая в темпе сбитом. Скольких она убила в эту ночь?             А было ли это так важно? Линетт среди ночи как кошка — из одного окна мелькает в другое, позволяя только силуэту тени отразиться на месте преступления. Ни больше, ни меньше. Как бы ей о себе заявить не хотелось. Она, если признается в совершенном, последнего козыря в рукаве лишится — свободы. Ведь убивать невинных она не планировала — пока что — неся за собой венец справедливости и сверкающий в лунных переливах знак внимания богов. Ох, девушка ведь каждого ублюдка в лицо помнила, целых пятнадцать лет план смерти массовой вынашивая. А считается ли виновным тот, за кем сам Бог Свободы присматривает?                   Конечно же нет.                               Если кошку, ночью охоту проводящую, никто не поймает. Она опьянено смеется, на краю крыши с невидимым партнером вальсируя. И ведь упасть не боится — такие, как она всегда на четыре лапы приземляются, в каком бы они состоянии не были. Трезвом, пьяном, под наркотиками или местью. Не важно, абсолютно, для вселенной — таков закон природы, исполняемый любым подвидом и породой. Даже самой сумасшедшей. От того Линетт до сих пор смешки сдержать не может, отчаянные и безумные, когда с карниза крыши оступается, ступая уверенно в пустоту.                   А какая теперь ей разница?                               Она уже умерла однажды, пять раз подтверждение собственной поломки подтвердив. Еще один раз лишним не будет.             Кошки же всегда на четыре лапы приземляются, откуда бы не упали.