Это месть, Московский

Неожиданно было увидеть Шуру на пороге. Он всей такой же: с большими зрачками, сбивчивым дыханием, растрепанными волосами и в одном костюме в середине ноября. Прошло почти три года, неужели он не собирается меняться? — Ты блядь, Московский! — агрессивно и с криком говорит Думский, заходя в чужую квартиру. — И ты хочешь, чтобы я простил тебя? Да хуй тебе в очко, гнида! Никогда, слышишь, никогда не подходи ко мне и не говори свое мерзкое "Извини меня". — Саш, ты вообще о чём? — Миша ничего не понимает, лишь делает пару шагов назад, чтобы Шура не навалился на него. Резкая боль приходится на левую щеку, заставляя голову гудеть, а в висках неприятно забиться. Московский прикладывает ладонь на полученный удар. — Ты ещё и смеешь спрашивать об этом? — на лице так и отражается злость и обида. Думский не в силах сдерживать эмоции. — И почему я узнал об этом только сейчас? Рассказали бы мне об этом несколько десятков лет назад, я бы не тратил на тебя время, я даже не пересекался бы с тобой, мразота. Миша так и стоит в недоумении. Понял только одно: Саша говорит о советских временах. — Ты можешь сказать прямо? — уже не церемонясь и не стараясь найти подхода задаёт вопрос блондин, надеясь, что ему не прилетит ещё одна пощёчина. — А, то есть помнить все мы последние, а изменять так мы первые, да? — сквозь зубы цедит Думский. — Чего?! — перебивает Московский. Его глаза открываются шире. — Дай мне договорить, сука. Получается, когда я пытался оправиться от блокады, восстановить себя и город, ты крутился с Джеймсом, тварь? — Какой толк ты спрашиваешь меня об этом, если я ничего не помню? — Да иди ты нахуй. Я не вижу смысла с тобой контактировать. Иди блять к этому всратому американцу, а про меня забудь и не вспоминай. — Саш, постой. У Шуры уже не хватает нервов и терпения. Ему так хочется уйти из этой квартиры и жизни ее хозяина. Он не собирается иметь дело с Московским. Ему уже асболютно все равно. Его нога больше не побывает в столице. — Что мне сделать, чтобы ты выслушал меня, Саша? — с отчаянием спрашивает Миша, надеясь на какое-никакое чудо. — Я же сказал — пойти нахуй. — Хорошо. Тебе станет легче? — Мне явно станет легче, если ты испаришься из моей жизни. — Я не об этом, — сглатывает блондин. — Если я пойду не нахуй, а на, — делает паузу, затем продолжая. — Хуй? — Неужели ты предлагаешь мне трахнуть тебя? Заманчиво, однако. Думский усмехается. На какие же жертвы готов пойти мужчина из-за одного разговора. Хотя Шура больше чем уверен, что слушать Мишу не будет. Опять пролетает в облаках весь диалог, потом пошлет на все четыре стороны и выгонит. Или уйдет сам. Появляется такой шанс отомстить... Но, даже под пеленой наркотического опьянения, перед ним встаёт выбор: правильно он поступит? Шура конечно помнит о травме Московского, но разве ему не должно быть откровенно похуй? Сделали больно ему — сделает больно он. Он Миша не пустое для него место. По крайней мере в прошлом. Учитель, наставник, друг, возлюбленный. Думский отмахивает все мысли в сторону и, закрывая входную дверь, разворачивается к Московскому. — Веди к спальне, — холодно говорит Шура, надеясь, что пока они дойдут до кровати, разденутся, растянут прелюдия, он не передумает. Хотя надо ли с ним церемониться? Надо. И как бы не была велика ненависть к этому московскому выблядку, он не собирается делать ему слишком больно, хотя желательно. Ведь Миша наверное сильно не задумывался о чувствах Саши, когда изменял ему с Анакостом? Так и он почему должен его жалеть? Пока они дошли до комнаты, Думского уже успели сожрать собственные терзания, поэтому, чтобы снова не упасть в глубину размышлений, он толкает Московского на кровать, нависая сверху. Шура стягивает с того футболку, проходясь рукой от шеи до бляшки ремня. И почему он дома блять в брюках? Сейчас не до этого. Штаны, вместе с нижним бельем, летят на пол. Сам Шура раздеваться не торопится. — Смазка есть? Миша головой указывает на стоящую рядом с кровать тумбочку. Думский достает оттуда полную баночку лубриканта. Это даже его удивило. Разливая себе на пальцы, вязкую и холодную жидкость, он помещает фалангу с сжатое кольцо мышц. — Да ты расслабься блять. Блондин старается сделать это изо всех сил. На его лице отображается моральная боль, скорее всего, от прошлых воспоминаний. Он весь бледный, кроме горечи на его лице не отображается ни капли удовольствия. Шура ждёт. Наверное, Мишу надо как-то отвлечь, чтобы тот смог наконец расслабиться. И блеклые, тонкие и холодные губы, хоть и нехотя, но тянутся к чужим, поддрагивающим, утягивая в неспешный поцелуй. Это срабатывает. Палец продвигается дальше, пока язык взаимодействует с другим. Они целуются долго, не отрываясь друг от друга, хоть обоим это и не приносит особого удовольствия. Свободная рука блуждает по крепкому телу. Оглаживает грудь, бедра, скулы, волосы. Московский неожиданно вздрагивает, разрывает поцелуй и громко стонет. Думский улыбается. Просто в Мишу вошёл уже второй палец. И теперь, вместо неприятной тишины, по комнате разлетаются тихие стоны. А Шуру все устраивает. В голубых глазах скапливаются слезы. Но они, наверное, не от переизбытка положительный эмоций, а скорее наоборот. Шатен сцеловывает с лица Миши маленькие соленые капли. Старший чувствует облегчение, когда пальцы покидают его нутро. Но ненадолго. Из заменяет нечто больше, твёрже. — Саша... И хотя эту форму своего имени он не приемлит, но только ему позволяет себя так называть. Думский останавливается, давая чуточку привыкнуть. И смотря на Мишу, видя в его взгляде мольбу остановиться, Шура этого не сделает. Чувствуя, что стенки уже не так давят, шатен делает пробный толчок, улавливая только шипение. Но тот хотя бы хныкать перестал, и то радует. Шура продолжает двигаться, с каждым разом всё ускоряясь. Он кончил быстро, перед этим выйдя из Московского и помогая закончить себе рукой. А блондина он так и оставит с эрекцией. — Ну что ж, — натягивая штаны, напоследок произносит Думский. — Надеюсь, мы больше не встретимся.