чудовище

олег понять не может, как она ему досталась. ему, не кому-то другому, этому старику — старику во всех ипостасях, и всё по низам, по тем сторонам луны и монет, ему, с кулаками пудовыми и гнилью по костями и нутру. как досталась она ему — чистота и гладкость бархата, снежная дымка, пломбир с ягодами ирги, вместо мякоти всеми в семенах. кощей и безвинно краденная невеста, быть может — в самый разгар брачной ночи, быть может — после поражения любовного, когда вся удаль девья-богатырская ушла в землю, ушла к добру молодцу, ушла безвозвратно. царь-девица с мечами изломанными, ратью побитою и женихом мёртвым, что не воскреснет теперь никогда, потому как сухи колодцы с водой — оба, а звери благодарные все перебиты. она явилась тогда вспышкой света — вся в белом, сверкающая пена морская в зените, пока он рядом руку свою на талии у неё держал — пергамент, сухой скалистый берег, рябь после отлива. и так это было не до́лжно, так много у этого было вопросов — всегда — одинаковых, под копирку, в одном наборе букв: да что же все они в нём находят? неужели никто из них не видит, как в болоте том расходится ил, и тянет, тянет их всех на дно, и повезёт, если выплюнет, повезёт, если не переварит. но она улыбалась, когда башаров притащил её на съёмки сразу после загса, всю в белом и в жемчугах, с фатиновым кружевом по венцу. олег только и видел, что её ровные белые зубы, камень к камню, лоснящийся, обточенный, гладкий и влажный. её надо было звать береникой, раздевать на слоги и перекатывать, как лолиту, но совсем иначе — бе-ре-ни-ка. но выходило только стучать зубами своими — ин-га. «иг-ла», — шептало что-то сзади, то ли череватого толик, то ли димины бесы, то ли брат, в низ голоса своего падая. олег мотал головой, избавляясь от наваждения — лишь бы зубы эти потом не преследовали его всю жизнь.

***

гниль в нутре у башарова долго не держится, сочится из тела медленно, пока в отпечатки пальцев, пока — в глаза и голос, но есть у неё места излюбленные, давно приготовленные, мягким устланные. олег замечает её, когда проходит мимо его гримёрной — ему, как отдельному государству, всё полагалось своё. в ней башаров повышает голос и машет руками, отгоняя от тела своего падальщиков, а инга, сегодня опять в белом, сегодня опять здесь, только смотрит на него, улыбаясь, ногтями острыми по картонным прямоугольникам на столе стуча. олег пролезает в щель, олег пролезает в замочную скважину, олег становится неуёмным любопытством без тела и формы. олегу это несвойственно, он, в принципе, давно вырос, но зубы у инги белые, а лицо без стрелок и губ красных наверняка детское, а мужу её давно пора давать заслуженного — но не артиста, как хотелось того ему. башаров воровато оглядывается, когда инга глазами ему за плечо сползает, прямо олегу в лоб упираясь, выжигая в нём инеем третий глаз. — олег? — башаров к раскрытой двери шагает солдатом, ружьё снимая с плеча. — что-то хотел? инга из-за спины его коготками барабанит марш, голову склонив, смотрит подведённым глазами олегу в верхнюю раскрытую чакру прямо своего гранитного мужа сквозь. — да нет, — олег мотает головой, по волосам пуская волны, — нормально всё? — и кивает, кивает ему за спину, туда, где глыба льда пенится, где тает пломбир и текут в паркетные щели молочные реки. — а, это так, — башаров машет ладонью, что вся в следах, неопровержимых уликах, в бороздах, — обычные семейные неурядицы. женишься — поймёшь, — ладонь эта из взмаха олегу на плечо ложится, и он держится, чтобы не дёрнуться, держится, только бы не заразиться. олег башарова огибает и ловит ингу прямо в свой глазной блок. инга ему улыбается, губы её сливочным маслом тают, все измазанные клюквенным вареньем. макушку её осеннее солнце жжёт, выбивая венец марии магдалины, великой и мученицы. инга его отпускает короткой рябью в лице, спокойной, летней, от бриза. олег уходит, а ладонь башарова так и остаётся распадающейся плотью у него на плече. после съёмок они всем шабашем возвращаются в свой зал, не готический, но тоже сойдёт, и обнаруживают у себя незваную гостью. инга, стулья сгрудив вереницею, лежит на них боком, руку правую выпластав впереди под одеялом из черни своих густых волос. она режет глаза, жжёт своей белизной и пахнет точно так же, чужая в этом приглушённом месте, но вместе с тем будто бы вышедшая из самого угла. — инга, — райдос свою и без того поднятую бровь аккуратно выгибает, вылезая из туфлей, вставая босой на пока ещё тёплый в сентябре пол. олег из-за братниного плеча смотрит на изгиб ингиного тела, на наутилус крутого бедра, где земля платья лопнула в подоле и выпустила с недр своих белый-белый свет, молоко мрамора без прожилок в тонком чёрном чулке. бедро у инги светится, светится и не гаснет, кажется прозрачным, кисеёй, лучом света, водой. бедро у инги светится, но олег усилием воли крылья в пыльце к спине приминает. — хотела пригласить вас всех на спектакль, — говорит инга, говорит инга и поднимается, волосы за спину перенеся. ногти белые в воздухе мелькают вспышками фотокамер, а стрелки, ровные-ровные, бьют без промаха, прямо в цель с обеих сторон. — у нас с маратом премьера. её пальцы из сливок тянут по столу ровно девять хризантем, разложенных веером. подол у платья в движении расходится-сходится, и бьёт её кожа олегу прямо по глазам, бьёт разрядами электричества, бьёт — и следов не оставляет. — марату будет приятно, — инга добавляет веса, инга всю жизнь на рынке торговала и знает как «отче наш» — баранины не выбивать. — уверена? — олег не удерживается, брови поднимает, от билетов глазами шагая ей по пальцам, как по лесенкам, что пекли когда-то в стародавние времена на поминки, цепляется, вгрызается, вешается — только бы не в разрез, только бы не тонуть. — ты про это? — инга коготками вспахивает открытую дверь беспечно и бесчеловечно, — перестань, это в порядке вещей у львов, такая экспрессивность и импульсивность. — кстати, да, — поддакивает райдос, но её никто не спрашивает. олег удивляется, искренне и чисто, как можно так, ведь все они видят, все они знают, но в готзале лица у них чужие, двойные, лживые. и он примкнул к ним, и он вместе с ними, и он жмёт руку иуде и закрывает на тридцать серебряников глаза. но он мужчина, у него есть хоть какое-то оправдание, но они ведь женщины, почему же они молчат? — всё в порядке, — инга олега успокаивает, инга читает олегу сказку о поверженном чудище, — я ведь знала, на что шла. ну так, кого ждать? начинаются отговорки, начинаются уважительные причины, начинаются поезда, дела и семьи. инга не удивляется, инга не обижается. инга здесь совсем за другим. — я к театру не очень, — признаётся в постыдном матвеев. — а я с удовольствием, — и гецати руку тянет первым. — если только место подальше от гецати, — марьяна цапает картонку в цифрах себе. — а почему бы и нет, — и шевченко чёрной звериной лапой скребёт по столу. олег смотрит на брата, но не ждёт разрешения. олег пойдёт, но не башарову в удовольствие — не будет того, то всем ясно и выбелено. олег выбирает билет и саше тянет один, жребий деля на двоих. — после, если никто не будет против, можно будет отметить премьеру, — инга вносит предложение, соблазнительное или нет — покажет время, но им искушаться не на что — всё, что хотели, взяли уже давно. — думаю, это будет лишним, — саша клыками в прорехе рта сверкает. — спасибо за приглашение, — но олег помнит о вежливости, олега учили быть благодарным, — мы будем. инга ему улыбается, инга искрится на солнце и переливается, пальцами в меле попадая себе в платья разрез. олег скользит следом — невинно, непредвиденно, по наитию, ждёт, что чулок под натиском остроты треснет, но капрон держится лучше него самого. — билеты оставлю, если вдруг кто передумает, — крыло царевны-лебеди едва взмахом картонки не сметает и возвращается обратно к пернатому боку, — будем рады каждому. инга исчезает орбисом в неверном угле камеры. инга исчезает, едва не царапнув олегу плечо, чтобы точно пришёл по ставленной метке — умирать или нет решила бы потом. — ай, олежка, — марьяна обрезанным плющом на первый попавшийся стул опускается, глаза большие прищурив, — смотри, как бы не попасться. — ты о чём вообще? — олег из-под бровей насупленных натягивает тетиву, в руках переминая контрамарку. нога всё пытается откинуть силок подальше, хотя бы вон, к буфету, но никак не выходит. не мальчик он, не птенец и не щен, чтоб вот так вот и запросто — мало красивых женщин он видел? но инга не совсем красивая. инга — не совсем женщина. — да ладно тебе, — длинные ноги марьяны становятся крестом, — она вон, как кошка, разлеглась здесь, всё ждала. здесь, а не у себя там, с башаровым. — кошки сами себе хозяев выбирают, — шевченко знанием дела делится, тучей по пространству расползаясь. — бред, — бросает олег, билет собственноручно выбранный в сторону откладывая. бред, думает олег, пока не видит рядом со своим покинутым скарбом примятого тела след.

***

олег растягивает спину чёрную свою по бархату красного кресла, а волосы отросшие царапают ему плечи. олег на коленях перебирает тугие стебли роз, наверняка не уместные, наверняка в будущем покинутые, но так положено — театральный этикет. саша рядом чешет ему плечо наждачкой, пока сам он в сцене тонкие игольчатые дырки оставляет. инга в белом даже здесь, но на этот раз вся, с волос начиная. олег думает, как пускают её на сцену с такими когтями, хоть и не видит их, под телом пластыря спрятанных. олег думает, как вообще на сцену её пускают — она же огнеопасная своими ожогами холодом, как бы сладко ни улыбалась, не красный гигант, а какой-нибудь белый карлик, который уже никогда не вырастет. олег думает — ну как можно ей хоть что-нибудь запретить? олег смотрит на башарова рядом, но актёрской игре он не оценщик. у башарова за спиной змеится — ктулху из вод морских, цербер из бездны аидовой. у башарова за спиной змеится — и это, кажется, совсем не его. олег не следит за сюжетом. олег от такого искусства далёк. олег веером перед собой распахивает догадки. «я не гадалка» — кому он вообще врал? олег теперь только и делает, что гадает, обходясь без карт и кофейной гущи. «я знала, на что шла» — знала ли или эго вперёд пустила? чего хочет она: спасти башарова или утопить его, да так, чтоб не всплыл никогда? чего хочет она: спастись или утопиться сама? но больше прочего олег знать хочет, что будет, если ингу, меловое белое, случайно иглой задеть? что будет — рассыпется ли, лопнет, пойдёт трещинами, или даст игле утонуть в бесконечной мягкости тел? что будет внутри, там, где живёт и рождается свет, если скорлупу её сахарную сколоть? — ты правда хочешь это знать? — слышит олег из бездны на сцене и смаргивает. инга произносит реплику. инга произносит реплику, раздражает режиссёра, и смотрит олегу в глаза. инга смазывается, возвращаясь в связку с партнёром — с мужем, с опорой и стеной. инга смазывается — и олег так и не может определить, кто она. инга не ясновидящая — олег это видит. олег не видит в ней вообще ничего, будто глаза ему застит — или просто не хочет видеть, как сказал бы брат. спектакль тянется, и олег тонет в вакууме. олег приручает время, наматывает его на кулак и только и делает, что смотрит. саша видит — куда. саша видит — зачем. ему бы брата на кулак самого намотать и держать у ноги, как пса бешеного, но олегу совсем не пять. у олега давно выросла ещё одна пасть — или три, как у змея горыныча, чудовища хтонического, что вход туда иногда бережёт. олег выплывает, когда зал громыхает аплодисментами. артисты стеной у края сцены выстраиваются, сцепившись намертво за руки. инга стоит где-то с краю, от мужа (по счастью?) отделённая. к артистами плывут цветы, к артистами плывут благодарности. олег пробирается по сиденьям, вжимая в них коллег по цеху, задевая большого гецати с той стороны от марьяны ногой, и пробивается к окраинами, вытягивая инге цветы. инга кровь своими руками вбирает, белая-белая, вся в театральном гриме, и улыбается сливочным маслом губ, сладко-солёным — олег в том уверен наверняка. — если надумали с нами, — инга успевает шепнуть, мельком на мужа взглянув, — ждите у служебного. у нас толпы фанатов не бывает. олег ей кивает — и ей, и башарову, почтение их браку вот так выражая. олег ей кивает, соглашаясь на всё, что ни предложит. олег ей кивает — и зажигает свет. ресторан оказывается круглым вместе со столом и миром — стеклянный шар с покатыми стенками с круговоротом снега со дна. олег разрезает море артистов юным моряком, садится спиной к окну, плечом к брату — он и тут его не бросает, кинув на шею спасительный трос. и первым, что олег замечает, становится чревоугодие. инга язычески прожорлива. инга сметает всё, что видит на столе. инга зубами блестит, хрустит и вгрызается, стучит ими о бокал с водой, скребётся ими об вилку. это должно отталкивать, это должно воротить. но олег отвернуться не может, его прилепили к ней мёдом, и он пытается это скрыть — ради её, конечно же, блага. артисты вокруг людьми оказываются чувствующими. они протирают свои локаторы вином или водкой, чтобы коннект лучше был, чтобы видеть людские сердца ярче, а свои, пудовые, легче выносить. башаров рядом с ингой от водки краснеет, руку свою суёт ей в платья разрез — вечного, неизменного — и свет бедра её сжатого сочится ему сквозь пальцы. олег сжимает зубы и отказывается пить. олег ищет в её глазах доказательства, улики неопровержимые, хотя бы искру, чтобы точно всё понять, но инга только смеётся. инга смеётся, ладони на плече у мужа сложив, тихо на ухо уговаривая его на конец, попутно в круговорот беседы всех и каждого увлекая, так, чтоб не выпал никто и не маялся за бортом. олегу среди по большому счёту нравится — есть, что услышать и есть, что сказать, но саша его слишком быстро оставляет, так странно вдруг не приживаясь в актёрской среде. башаров от концов отказывается, хоть тело его мешком страшилы валится к ногам. коллеги его по цеху почти такие же, но в разной градации, и только инга с олегом стёклами острыми ярко трезвы. — олег, — инга в лицо олегу кидает горсть своих изумрудов из глаз, — не поможешь марата до машины довести? тяжеловат. — да сам я, — башаров отнекивается, и рука протянутая соломой на пол от обратного сыплется. — сам-сам, — обещает инга, вздыхает и ныряет ему под плечо. — давай, — говорит олег на тёмном окне расправляясь, стол огибая и обходя, — машину иди заводи. олег мешок башаровского тела принимает себе на грудь — почти без усилий, но спина выстрелом в пояснице даёт о себе знать. башаров заевшим медведем мычит, барахтаясь, как в болоте. — он становится очень тяжёлым, когда перепьёт, — инга уже знает, инга уже на носу своём точёном зарубила, — давай вместе. оплаченный счёт падает официанту в карман, пока башаров, едва волоча ногами, над землёй почти парит. осень лепит ему пощёчину, чтоб в себя пришёл, но сил у неё не хватает. с таким способна справиться только зима. олег пальцами считает башарову рёбра, рука инги его где-то над плотно касается, дотягиваясь до рёбер тех. олег чувствует это тянущее и сплавляющее, будто зимой приложил к качелям язык. главное — резко не дёргаться. главное — не оторвать. — давай его назад, чтоб под руку не лез с переднего, — велит инга, и башаров как будто перестаёт существовать. олег заталкивает россыпь костей в ткани на заднее к дарёным цветам, болезненно подрагивая в спине. — в квартиру как поднимешь? — олег убирает черноту волос с глаз, паутину стягивает пальцами, чтоб обзор был триста шестьдесят. олег хлопает дверью выстрелом башарову сразу в висок (мстительно? — знает лишь бог). инга глядит на него сквозь стекло, и олег ждёт, невыносимо ждёт хоть единое микровыражение — она ведь актриса, она должна таким владеть. но инга остаётся белой, остаётся белой и себя не выдаёт. рот её не дёргается, не кривится, не едет и кожа в отвращении в уголке не собирается — глаза блестят состраданием, человечностью, пониманием — где-то во льдах. и олегу хочется сплюнуть. — с божьей помощью, — инга, кажется, всё это вообще всерьёз не воспринимает, играет в игры, собирает пазлы, разбрасывает кубики, — не в первый же раз. — я могу помочь, — олег на пальцах поправляет кольца валиума, чтоб не зудели. чуйка ли дёргает, вездесущие мертвые нудят — он не знает, разбираться не хочет. перед ним стоит по всем внешним признакам женщина, чей муж давно уже заслуженный, почти что мастер, и честь не позволяет вот так всё это оставлять. инга на олега оглядывается, начинает с верхней чакры и вязнет в горловой. волосы по плечам у неё разбросаны, росчерки угля, беспорядочные, толстые, стрелки всё так же режут кожу, а губы стёрты, сжижены растворителем и не нарисованы вновь. тело спрятано в платье — и не было на нём никогда брюк, а саван плаща по верхам все холмы и неровности так удачно прячет — не разгадать. — хорошо, — жемчуг зубов её сверкает в бездне исчезнувшего рта, и олег обращается в кладоискателя. в дороге начинается карнавал — башарову как в поступающий сосуд сообщается движение. он с сиденья заднего застревает передних между и вяло оглядывает всех, кто впереди. олег напряжённо в зеркало смотрит, ждёт от башарова фокуса — чуйкой и здравым смыслом, и по большому счёту оказывается прав. — ну следи за дорогой, ну, — башаров руку нетвёрдую выпрастывает инге под локоть инструктором, — вон тебе мигают впереди, давай, слепая, что ли? — марат, — инга мягко его руку отстраняет, — ты мне мешаешь. — я? — башаров почти обиженно руки на мягкой груди складывает, глазами осоловелыми хлопая. олегу не нужно знаков и предупреждений. олег, предварительно выдохнув, башарова тянет в пьяный омут слов. и тот счастливо отвлекается, пока инга спокойно везёт их домой, в край олегового глаза благодарно кивнув. поднять отяжелевшее тело в квартиру становится форт-боярдом. в лифте оно ползёт и падает, кренится башней и грохочет, по лестничной клетке едва передвигается, бесформенное — ниже, чем инфузория туфелька. инга долго ковыряется ключом в замке, пока олег башарова к стене прижимает, спину ноющую распрямляя. замок сдаётся под пытками, инга внутрь дома валится стопкой коробок, мужа втягивая следом. сапоги-ботинки по полу грохочут, башаров, что мёртвый, тяжёл вещим камнем, не может даже ползком, и тянуть его приходится, как для сокрытия улик. диван становится местом преступления, где тело его находит покой. рука безжизненная лезет инге в разрез платья привычным жестом, обнажая мрамор молока под тонким чёрным капроном. инга мужа спокойно отстраняет, бедро оголившееся прикрыв. олег слепнет, в глаза ему снова бьёт это странное свечение кожи — и даже чёрный не в силах его поглотить. олег смаргивает, всё волосы от лица убирая, пока инга мужа в кокон прячет, одеялом прикрыв. — хочешь чего-нибудь? — говорит она, волосы назад отводя, измученно в облегчении выдыхая. — чай, кофе? неудобно как-то вот так тебя сразу за дверь. — нет, спасибо, — олег не хочет быть хуже татарина, олег не хочет быть рядом с ним, — я поеду. — я отвезу, — инга делит собою диван и кофейный столик, пока свечение мрамора в разрезе подола беспрестанно мелькает. — одного его не оставляй, — олегу остаётся изо всех сил зажмуриться и о человеколюбии забыть, — я такси вызову. — тогда провожу до такси, — инга лбом упирается, упрямством своим олегу чуть ниже сердца падая. олег не возражает — быть с ней не равно быть с ним. они пока ещё, всё-таки, совсем не одна сатана. на улице свежо. на улице небо стекает по крышам черникой/смородиной, но всё кислой, не вызревшей, не съедобной. олег в лице синеет, пока выбирает машину, и закуривает, лёгкие втягивая до конца. — спасибо, что помог, — говорит инга, в тонкий плащ запахиваясь. каблуки на ногах устойчивы, и она не кренится — вообще будто бы с ней ничего и не было, будто не волокла ненужное так далеко и так долго. — я, конечно, привыкла уже, но всё равно. как я могу тебя отблагодарить? олег затягивается, телефон гасит и руку с сигаретой в сторону ведёт. он кренит голову к боку, щурится в недостатке темноты и выдыхает кисею плотную, кудрявую, всю в клубах. «привыкла» — так болезненно это звучит, в этом контексте и с ним. нельзя к такому привыкать — олег это точно знает, ибо это как раз тот не редкий и точный случай, когда привыкание действительно убьёт. — ответишь на вопрос? — вопросом на вопрос, но это всё, что олег имеет. это всё, что олег пока может. всё, на что он пока способен. — я даже знаю, на какой, — инга вообще непробиваема, кожа носорога, дамасская сталь, рот её знает только улыбки, но разных форм и размеров. олег в этом деле не первый, олег вряд ли её удивит. — ясновидящая, что ли? — олег хмыкает, олег заражается, губы его перестают ему подчиняться и тоже в линию тонкую ползут, отверзаясь. — иногда всё равно, что слепая, — у инги за перекрестьем рук распахнутая клеть грудная, но олег, как ни пытается, сердца пылающего не может найти. — почему он? — олег кивает на многоэтажное многоглазье, затягиваясь вновь. он выбирает вопрос один-единственный из того голосящего роя, что методично давит ему виски. один-единственный — и, наверное, самый неверный. — я к тому, что про него много чего рассказано, и доказательства есть, хоть он и отрицает. не страшно? олег с башаровым бывал в одной плоскости только два раза в неделю. олег с башаровым был коллегой — и этого хватало за глаза. — сказка про любовь тебе наверняка не понравится, — инга качает головой, как колокольчиком, разве что не звенит, — а может у меня получится всё изменить? — сказки любишь, значит, — у олега голова ноготком после захода солнца опадает. они не меняются, эти древние люди с гневом вместо себя. не меняются — и в этом их самая большая беда. — русские народные, — инга соглашается, инга ловит подачу, инга седлает волну, — а если серьёзно, то он не такое уж чудовище. разве что иногда. но все мы — иногда. инга и правда кажется привычной. инга прежде узнала про башарова всё. — не все, — олег достаёт меч, олег обрубает — и это он не о себе. — не бойся, — инга вытягивает руку, олега на этот раз царапает, придвигаясь, и распахнутая грудная клетка её шевелится в пустоте, — я всегда могу уйти, если что. — я не боюсь, — олег качает головой. олег совершенно искренен, олег почти что святой. — есть куда? — придумаю что-нибудь, — инга жмёт плечами, детская наивная беспечность, как будто всё это — шуточки, затянувшийся фокус. — если вдруг понадобится помощь, — предлагает олег, потому как такое пускать на самотёк никак нельзя. олегу её беспечность чревата скрежетом зубов — без претензий к владу. — колданёшь? — на этот раз у инги в улыбке растягиваются глаза. лицо у неё и правда детское, но только не то, что видно всем. — начинается, — тянет олег, окурок кидая в мусорку, насмешек над магией не терпя, — я чернухой не занимаюсь, этого и без меня полно. просто предложил. — и я тебя услышала, — инга на этот раз серьёзна, инга предложение принимает, прячет его в нагрудный карман, туда, где совершенно пусто от сердца, — спасибо за сегодня ещё раз. — пожалуйста, — олег губы поджимает, а в них улыбка так и бьётся, так и трепещется. такси подъехавшее обдаёт его машинным теплом и останавливается. олегу не хочется уходить — то было хорошее, нужное пересечение, но если дальше пойдёт параллель? олегу не хочется её оставлять — это снова так не кстати чревато. — удачи там, — олег кивает наверх, вынуждаясь и при-. — и тебе, — инга руки напоследок раскрещивает, оставляя их бесполезно по бокам. олег, губы поджав, с длинным выдохом за ручку двери хватается. инга вонзается в него вслед. — олег, — зовёт она, на момент поддавшись всему тому, что долго и упорно на неё вешали, — ты видишь что-нибудь? олег видит в её глазах рябь — смятое, вырванное с корнем, после цунами и тайфуна, пустое и безжизненное. олег, кажется, замечает в отражении страх. — или ты только с мёртвыми можешь? олег ощущает ладонь её на пике своего локтя. олегу горячо даже через ткань. олег облизывает губы и сухо глотает. — ты «битву» не смотрела? — удивляется он без намёка, и это, может быть, её плюс. — я совсем не верю в телевизор, — инга признаётся в постыдном, стыда при том совсем не чувствуя. олег не злится — телевизор был величайшим из всех кривых зеркал. олег делает вдох. олег открывает дверцу, просит водителя подождать и к инге всем телом разворачивается. молочная река ладони течёт ему в испещрённое кольцами русло, её обручальное — толстое и в камнях — пропахивает олегу дно. олег сжимает её пальцы, бережно, из хрусталя, второй сверху накрывает, прячет от глаз мира надёжно и навсегда. олег закрывает глаза и слушает сердце — своё, ингино, мира. инга, времени не теряя, с бровей очерченных скатывается олегу на выразительный нос, скользит по межгубке прямиком на губы — клюкву в сахаре, раздавленную для вина. инге в ладонь бьётся чужая кровь — чужое всё. инга ритм с пульсом жадно подхватывает и пьёт. — ничего, — олег слепой и сводит брови, потому что правда не видит. — ничего? — инга брови у переносицы собирает следом. — ничего, — выдох тяжёлый, не выдох — а полное разочарование. — это плохо? — инга, кажется, волнуется искренне, и даже начинает дрожать. — сложно судить, — олег не успокаивает, но и в бездну паники не пускает, — ничего — это не хорошо и не плохо. ничего — это ничего. можешь заполнить его чем угодно. — уговорил, — инга выдыхает, инга разжимается. инга ладонь забирать не хочет, но обручальное кусает крапивой, требуя соблюдения установленных норм. — на плохое только не настраивайся, — кощует олег и довеском ингу улыбкой убеждает. инга улыбается в ответ — так ей привычно, в этом она мастерица. инга олега выпускает, тепло ладони его себе в линии втирая, оставляя на нём белёный, несмываемый след.

***

олег открывает дверь, а за ней находит второе пришествие. у инги глаза красные, в тонких связующих нитках — северное сияние как ответ земли на солнечную любовь. инга шмыгает носом. инга заносит ногу над порогом и переступает черту. — засветили? — инга кивает олегу в очки на переносице. — ага, — олег кивает в ответ, язык повернуть не в силах, чтобы спросить: что, зачем или почему. олег дверь за ингой закрывает, всеми замками щёлкает, так давая понять — здесь не достанут, кто бы ни пришёл. инга стоит посреди прихожей, каменная, потерянная, себя не зная куда деть. олег молчит, вместе с ней тоже не зная — правильно или нет? олег ингу обходит, свет в прихожей не включает, оставляя там спасительный полумрак. олег, решившись, очки на лоб сдвигает, волны волос дужками прижимая. инга молча смотрит на налитым краснотою глаз, сплошную опухоль, и солёные губы облизывает. — или прокляли? — инга не знает, что ещё ему на это сказать. у неё бедро левое раздирают дикие звери, ведь она отказалась им помогать. — выпил в буфете чай шевченко, — олег ведёт головой, увечье невольное пытаясь скрыть. — странно, что за столько лет никто не проклял его, — у инги слёз в голосе нет — только осколки в глазах блестят гнилым золотом. олег подходит ближе, пока гнев волнами в него вкатывает, бурля и плюясь. олег медленно, хрусталём чистых рук, отводит в сторону крыло плаща, обнажая масштаб и последствия бедствий. разрез платья — надорванная пасть — из себя выпускает мрамор, весь в грязи и тонких красных бороздах. разрез платья вместо холодного камня выпускает разодранную, плачущую кровью плоть. инга голову в сторону отводит, только бы на олега не смотреть, и дыхание рваное задерживает. олег же сглатывает, зубы вместе с кулаками сжимая. он присаживается, чтобы виделось лучше, сумрак руками раздвигает, пальцами берега юбки обмывая, глазами следуя вниз, по пунктирной красноте. олега колотит, методично, а потом по нарастающей, и та сторона толкает его в тяжёлый полёт. — поехали побои снимать, — олег немедля предлагает шаг, олег сразу же предлагает удар, чтобы всё это в тишине, в болоте глухом не потонуло. — у него просто сложный период, — инга качает головой, пока плоть её несчастную жжёт калёным железом, — работа есть только на канале, в театре занят только в одной постановке. ему тяжело справляться. — ты себя слышишь вообще? — олег инге неровно и дико заглядывает глаза, едва руки свои удерживая от касаний, чтобы только не дай бог хуже не стало. — какой, к ебени матери, сложный период? это, по-твоему, оправдание? — нет, — инга жмёт плечами, опавшая уже с первым днём осени, — это причина. олег очки с головы дёргает, бросая их куда-то по углам, волосы пальцами онемевшими загребает и ждёт, пока в голове хоть как-то прояснится, чтобы можно было хоть что-то предпринять. но голова остаётся мутной, голова его катится по блюдцу, а грудь вся в тисках и копоти, и олег не может даже сделать вдох. — прости, что к тебе, — инга звенит у него по забитым плечам, — с подругами у меня не очень, а на тебя он думать станет в последнюю очередь. олег к ней оборачивается, гнев свой пытаясь обуздать. зуб на зуб всё так же не попадает, и приходится с силой, насильственно лёгкими в дырах дышать. — пошли, — говорит он, вектор в воздухе где-то себе начертав. олег снимает с инги плащ и сумку с плеча сдирает. из туфлей инга вылезает сама, и олег ведёт её в ванную, волосы свои всё назад прилаживая, глядя в глаза ей тяжело и с обрыва. — снимай, — олег кивает на ошмётки капрона, — садись, — и велит прямиком на бортик ванны, — ногу туда. я не медик, но дрался часто. сообразим. инга лоскут чулка с пояса срывает, морщится, седлает холодный белый бортик, губу заранее и крепко закусывая. олег приносит аптечку и рукава домашней толстовки засучивает. опухший глаз мешает видеть ясно — но только ли это страдающий глаз? олег пускает из крана тёплую воду, и пальцы инги красного цвета тонут в заполняющемся дне. он смоченным полотенцем мягко реликвию протирать начинает, выставляя сразу стену из блоков, чтобы не дай бог не просочилось чего. инга пальцами рук вонзается в бортик, голову опускает, коготками керамику скребёт. её белые зубы грызут губу и без того обкусанную, а стрелки по глазам идут рябью, в морщинах. олег всё делает тщательно, медленно, чтобы без лишней боли, насуплено, молча, только бы не исторгнуть чего. он не смотрит выше краёв ран, туда, где тонкой змеёй сверкает ремешок чулочного пояса, а мрамор уцелевший ложится складкой от сгиба. олегу по глазам больно, ему и жжёт, и режет, и слепит так, что вырвать себе эти яблоки хочется, да так, чтобы с корнем, да так, чтоб навсегда. — потерпи, — просит олег, диски ватные хлоргексидином орошая. инга выдыхает обрубком, пока вода поалевшая у ноги её клубится змеями. олег ей изнанку прижигает, касаясь легко, без силы, и инга в мýке, глотая сухо, голову назад откидывает, и бьёт олегу в глаза её тонкой, прозрачной шеи свет. олег, на боль её по привычке отвлекаясь, соскальзывает сам, и стены блоков его домино рушатся — олег теперь видит всё. вот инга с башаровым легко спорит на выходе из театра, а от того уже разит коньяком. вот делят они машинный руль, и инге достаётся пассажирское. вот едут вопреки планам в загородный дом, а по дороге заворачивают в магазин. и вот на месте назначения инга выходить не хочет, но это не спасает — её силой волокут в дом. олег закрывает глаза с резким выдохом, ведёт головой и челюсть намертво сжимает. он руки от инги отнимает, упирается в бортик сразу обеими, голову низко склонив. — сука, — срывается только со сжатых губ и падает со звоном в пустоту. — не смотри, — догадливо просит инга, — пожалуйста, я не хочу. олег тяжело дышит. олег пытается выплыть обратно. — олег, — инга ладонью обратной касается его щеки, чтобы только вернуть в себя. олег, проволочный ком сглотнув, весь покрывается пóтом от лихорадки, и поднимает на ингу глаза. — не надо. пожалуйста. так закрыть тебе третий глаз? инга ладонь свою олегу ко лбу прижимает, вся неравномерно дрожа. придётся отрубить руки, думает олег, а вслед за ними и голову, а потом и сразу целиком убить — только так он чувствовать перестанет. — так только хуже, — олег с ней по лезвию честен. олег на лезвие это падает, прямо глядя ей в глаза. — тогда давай я сама, — инга вату из рук его забирает в наивной попытке отгородить, но по факту — мажется в месте преступления, улики собрать позабыв. — ногтями заденешь, — олег не сдаётся, олег это выдержит — не в первый раз его бьют электричеством как чудовище франкенштейна. инга всё это смиренно сносит, только губы её, как и всё левое, в кровь. олег изводит ватную кучу и велит ногу из ванны выносить, чтобы хоть как-то ошмётки кожи оставшейся защитить. олег, давно уже на коленях, собирает всю волю свою в кулак, прячет мясо розовое под глянцевой мазью, а потом принимается методично бинтовать, пока инга ногтями своими белыми держит чулочный ремешок вместе с разрезом юбки, припечатанными где-то в вышине. — спасибо, — говорит инга, когда всё это заканчивается, и юбку (целомудренно?) одёргивает, оставаясь в одном уцелевшем чулке. — я могу у тебя остаться? чтоб совсем задолжать. — можешь, — разрешает олег, поднимаясь весь в судороге, — а дальше что? а дальше только хуже. — дальше всё серьёзно. инга поднимается, юбку снова немилосердно гармонью собирает и освобождает ногу от второго чулка, кидая его к первому в товарищи. олег зубы сжимает, как пасти свои троясь, падая в злость, падая во влечение, падая (прости, господи?) в стыд. — инга, — зовёт олег, чтобы увидеть хоть что-то в её больших, потухших глазах. инга вздрагивает, руками себя за плечи обнимая. олег запоздало соображает, как много сожрал у него собственный гнев. олег ближе подходит и ингу к себе прижимает, а она упирается в плечо ему лбом. руки её скользят ему по бокам, пальцы сжимают толстовку аккуратно, под рёбрами, пока сам олег пальцами медленно отсчитывает ей позвонки. олег ждёт, что плечо неизбежно намокнет от слёз, но там — перекати-поле и больше ничего. инга толстовку выпускает, путано тянется к его плечам. олег, рёбра её с обеих сторон обнимая, голову клонит — на плаху, и больше никак, щекой прикасаясь к её волосам. олег глаза закрывает, чтоб факторы риска убрать, и не выходит, ведь сердце ингино стучит ему прямо в грудь. — накормишь меня? — инга олега выпускает — не хотя? олегу не разгадать, — я голодная. — на, гостевых у меня нет, — олег, от тройственности страдая, инге собственные тапочки предлагает. — оставь, я люблю ходить босиком, — инга рукой машет, потемневший нижний ряд ресниц пальцем промакивает и сама, наконец, моет руки. — что обычно ешь? — олег возвращается в колею, олег возвращается в полумрак, олег прячет свои глаза за уцелевшими очками и ингу на кухню ведёт. — стесняешься? — инга бледно, сочувственным призраком улыбается. — глаза от света болят, — олег бросает тряпьё в ведро под раковиной, кивая на свечи на кухонном столе. — муж бы сказал, что обычно я ем красивых мальчиков, — инга садится спиной к окну, ногу в снегу вытягивая. муж, крутит в голове олег. муж — и посылает его к чёрту. — но иногда я не брезгую просто мальчиками. олег только дёргает уголок рта — брезгливо, в ненависти. муж — это не оправдание. муж — это не аргумент. — пицца осталась, будешь? — олег питается доставками и не дома, олег — пока ещё холостяк. инга согласно кивает, рукава у свитера засучив, а волосы-точёные-пики спрятав под ворот. — это первый раз? — олег не выдерживает, садится напротив, пристально смотрит на красный отсвет в жемчужных зубах. бе-ре-ни-ка — кажется, так начинают сходить с ума? — а ты не видел? — инга как будто бы прежняя, и олегу становится страшно. он только одиночно качает головой, но больше дёргает, как мечом. — такой — первый, — инга тщательно жуёт, чтоб сохранить фигуру, не то костюмеры в театре её проклянут. — какой уже был? — олег подаётся вперёд, весь в иглах и лезвиях, и молнии катятся у него по плечам. — зачем тебе об этом знать, — инга жмёт плечами, и волосы из-под ворота выбиваются змеями — странно, что башаров ещё не окаменел. — это нельзя вот так оставлять, ты понимаешь? — молнии олегу бьют по языку и он плюёт их, плюёт прямо инге в распоротые глаза. — а как можно? — инга морочит ему голову и честно в том сознаётся. — блядь, — олег выдыхает. олег выдыхает, отклоняется назад и закрывает глаза. — откуда в вас это взялось — привычка молчать и защищать таких мудаков? кому от этого легче? — в нас? — инга наверх удивлённо взлетает и роднится с каждой женщиной прямо здесь и сейчас. инга наверх взлетает — и там чистым колокольчиком звенит. — ты задаёшь неправильный вопрос. лучше спроси: зачем вы сделали нас такими? ответ, конечно, не понравится, но так, всё-таки, будет честней. олег глядит на ингу исподлобья, но инга того не видит — в стёклах очков его загораются только огни Москвы. — лично я ничего ни с кем не делал, — олег защищается, олег открещивается, олег городит огород. — речь, конечно, не конкретно о тебе, — инга складывает оружие, — я говорю о мужчинах, раз уж ты заговорил о женщинах. вам, мужчинам, очень нравится, когда мы, женщины, покладисты, удобны и тихи. скажешь, почему? олег молчит. олег ответ на языке катает и лезет голыми руками в своё нутро. — потому что страшно, — олег жмёт плечами, подражая ей, сидящей напротив и сверкающей влажными зубами в бесцветном рту. — потому что страшно, — соглашается инга, соглашается инга и по-прежнему жуёт, — потому и страшно должно быть нам. — заяви на него, — олег на ингу давит, олег не может регулировать нажим. олег от абстрактного переходит к насущному — так иногда в нём перестраивается мир. — бьёт, значит, любит, — и инга походит на беспросветную дуру. — бьёт, значит, убьёт, — добивает ей в разум олег, но, кажется, тщетно — её в опасности не убедишь. — вот тогда и смогу прийти, — инга подводит итог и счета скругляет до ровного, зная гораздо больше чем он. олег с тропы этой сходит, повержено поднимается и варит себе ромашку остывшим чайником. правый глаз нестерпимо режет и жжёт, а пальцы кусает крапива ингиной изодранной кожи. — ты знала, на что шла, — олег остаётся стоять под светом от вытяжки, — зачем шла тогда? — такие мужчины, как он, всегда берут нахрапом, — инга вспоминает не такое далёкое прошлое, — но при этом они очень хорошо разбираются в тонких моментах. они красиво ухаживают, поражают женщину, ошеломляют, чтобы она не успела за всем этим ничего толком разглядеть. а потом, когда голова их в уже плотном тумане, они, наконец, расслабляются и показывают своё истинное лицо. — это всё ещё не ответ, — олег подобное в голове уложить не может и качает его из стороны в сторону, как судёнышко в шторм. инга поднимается, руки от муки и крошек отряхивает и идёт к раковине их сполоснуть. — в конце концов, — говорит инга, руки бумажным полотенцем промакивая, — пока он со мной, — и когтем обручальное в камнях скребёт, а другим по бинту вдоль разреза тянет, — другие женщины от него защищены. — ты себя вообще слышишь? — олег не удерживается, хватает её за плечи и хочет встряхнуть, но спохватывается. — и притом очень хорошо, — инга в чашечки ладоней собирает локти его в остроте, — давай помогу с глазом. садись. олег вздыхает — сил на сегодня не остаётся, будто бросили его на ведьмину землю и оставили там умирать одного. он снимает очки, волосы пятернёй прочёсывает и садится на стул из прочного модного пластика, руки распрастывая по бокам. инга пакетик ромашки выжимает, с прихватом кружки подходит ближе, щёлкнув светом вытяжки как кнутом. — закрывай, — велит она, и к красному глазу олега тёплое в травах прикладывая. олег закрывает оба глаза и остаётся в темноте, пытаясь расслабиться, пытаясь забыться — пытаясь, но больше ничего. — давай, — инга какие-то счёты спустя пакет остывший забирает, ватный диск в отваре смачивает и разово жмёт, оставляя в коже ладони острые лунки, — не бойся, — предупреждает, как перед выстрелом, выжидающе на олега смотря. — я не боюсь, — привычно отмахивается от страха олег, и инга всей тяжестью тела на него опускается, колени за спину ему уперев. — так просто удобнее, — спокойно поясняет она, но на олега всё разом это обрушивается, и он больше не может дышать. — это кому как, — олег неудобно ёрзает, опять напрягаясь, подлокотники сжимая в захмелевших руках, пытаясь вытянуться, но оставаясь прибитым — а может быть за-?. — не бойся, — инга тихой вьюгой его кощует, пальцами гладит уже колючую щёку и аккуратно глаз принимается протирать, — и всё-таки, что с глазом? — конъюктивит, — прокашливается олег, пока инга лицо его поддерживает, нависая сверху, пока тело её горячей волной его медленно, неизбежно плавит, — из-за грима, наверное. — или из-за сглаза, — инга смотрит в лицо ему внимательно, глаз сосредоточенно прочищая, — закрой, посиди так. — меня не сглазить, — убеждает олег, на атомы распадаясь. руки свои он всё держит пришпиленными, а сам сидит как убийца, ведь стул-то под ним электрический. — но тебя даже это не портит, — инга тихо шуршит голосом, почти гладит им олега по чертам, как едва заметно пальцами пробегается по волосам, — если бы я только могла запретить всех красивых людей, я бы это обязательно сделала. они слишком болезненны, если ими не обладать. — прекрати, — олег на мгновение отрезвляется и голову держит прямо, здоровый глаз раскрывая, и пальцы у инги стрянут в его кудрях, — я уже столько про себя слышал. я не только красивое лицо, понятно? я в первую очередь человек. — и душа твоя именно это лицо и выбрала, — увещевает инга, по скуле пером проходясь, — должен ведь знать, м? — я ничего никому не должен, — расставляет приоритеты олег, пытаясь храбриться, но сдаётся под натиском песни сирен, расслабляется, утекая вниманием вниз, туда, к сотням точек прикосновений. — конечно, — инга соглашается, инга — как с душевно больным, — а этот откуда? её ноготь ребром попадает олегу в ложбинку надгубного шрама, и тянет она его вверх, медленно, основательно, с чувством. — губа лопнула об клык, — рассказывает олег, губы высохшие языком горячим перемежая, соображая судорожно: какого дьявола она здесь? — за девушку заступился. инга — сумасшедший учёный, безумный исследователь — едва тянет олегу губу вверх, злосчастный клык тот обнажая. олег уже не сопротивляется. олег чувствует каждое её микродвижение. инга подушечкой большого давит на остриё, будто крови ждёт или боли, но не получает ничего, кроме тугой возни под своим телом. зачем она здесь, чего хочет — этого или чего-то совсем другого? — извини, — тушуется инга, пальцы в кулак расслабленный пряча, — просто в детстве мечтала стать стоматологом. — почему не стала? — олегу туго, олегу тесно, олегу некуда бежать. одни вопросы бьются скатами по подкоркам — но он властно велит всем молчать. — всегда хорошо умела врать, — инга улыбку привычную губам возвращает, ватный диск бросает на стол и порывается подняться, но олег, не выдержав, даёт волю рукам. одной хватает запястье, второй — точёную талию, где юбка сидит влитой. и инга против воли морщится, инга сквозь зубы выдыхает и ранено скулит. олег моментально соображает, и пальцы его, дома чистые и без колец, вгрызаются в свитера ткань и тянут из юбки наверх. — не надо, — инга пальцы его своими сжимает, незаконно тело возвращая назад, лишь бы только отвлечь. олег выдыхает в нездешней агонии, весь разливаясь огнём. — там только синяки, уже ничего не поделаешь. — инга, — олег упирается лбом ей в подбородок, лбом мокрым, в делирии, пока она запястья его руками гвоздит, — это плохо для тебя кончится, ты понимаешь? — а что, если это всё карма? — инга носом своим задевает его, — что, если в прошлой жизни я его истязала, и теперь он так возвращает мне долг? — и медленно-медленно, мелко двигается, бёдра свои пульсом ритмично сжимая. — не оправдание, — исторгает из горла олег, силясь вырвать хотя бы руки, — а карму проработать можно по-другому. — научишь? — инга смотрит олегу в глаза, пристально, из глубины. бёдра её, теперь голые, жгут олега везде тавром. это он своими желаниями оставил на ней почти вечный след. наверное, саша хоть в этом был всё-таки прав — так сильно хотеть не стоило. инга без терзаний олеговых, будто только что ничего не пережила, едва назад отклоняется и гасит выдохом свет. олег замечает — запоздало и вяло — как инга сливается в темноте, и сам за ней следом тянется, пока она, сжав бёдра импульсом, микродвижением подаётся вперёд.

***

олег крошится в красном мареве, сидя в очереди в филиале ада в третьем ряду. брат, как и всегда прежде, трёт ему плечо, телефон прямо в лицо суя, снимая новый контент для своего канала. башаров на том конце олегового диаметра смеётся и подтрунивает, саше помогая. а инга молчит, зажатая меж двоими, на кадр реагирует сухо и дежурной улыбкой, из белого окрашиваясь в кровь. они пришли вчетвером на премию, они пришли — но кому вообще она нужна? олега, конечно, во всё это тянет, пока всё это глянцево блестит, тянет трещинами, что никак не зарастают — это, всё-таки, престиж. олег пока не понимает, как от всего этого можно прятаться, а потому в лучах нежится львёнком, что после поедет кататься. олег оборачивается, вскользь на ингу глядя, пока она трубочкой матовой мешает себе безалкогольный коктейль, в платье белом вся перетянутая. всегда невеста и никогда жена — но это только наполовину о ней. башаров сегодня не пьёт, башаров сегодня — в обещанной завязке, а потому на столике перед ним в хрустале без алкоголя мохито, стакана три уже точно, и инга его прямо здесь поддерживает, тоже от выпивки отказавшись. у олега в бокале что-то красное, выбранное наобум, а саша рядом потягивает шампанское, башарова глотками своими по горлу царапая. олег на него после всего прошлого смотреть нормально не может, только силой стиснутых зубов держится, чтобы грань рабочую не перекусить. олег и теперь весь на иголках сидит, глядя на него, целующего плечо ингино, ей улыбающегося, счастливого. олега во рту заливает горечью, олега во рту заливает медью, и он едва успевает скрыть свой дёргающийся в презрении рот, когда их приглашают на сцену. инга остаётся сидеть, когда одну её оставляют, откидывается на спинку стула и с олегом местами меняется. инга смотрит на сцену, руки по столику вытянув, коготками по верху стуча, смотрит пристально, разделяюще (раздевающе? — олегу оттуда не видно). инге, по факту, должно быть стыдно — муж в полном здравии и перед глазами прямо, но инга на него не глядит. инге там больше не на что смотреть, и олег ловит её глаза сначала себе на грудь, потом — на глаза и губы. олег выходит едва вперёд, чтобы не быть за спиной у брата, встаёт в середину, и рот чуть в улыбке тянет — в той, своей, когда глаза будто исподлобья, а сам он в чём-то лис. инга зубы обнажает, губы ягодой по лицу давя. инга улыбается, глядя олегу уже в самые глаза, а после рыбкой с крючка соскальзывает, мужу отдавая взгляд — как оно и полагается. и олег начинает кипеть. они долго там не задерживаются — на улице уже начинает темнеть. остаются только, чтобы сделать фотографию — олег с башаровым по краям, а саша с ингой между, статуэтка — на почётном месте в сашиных руках. олег брату руку за спиной распрастывает, и инга сверху накидывает свою, спины сашиной едва касаясь, но плотно — олеговой руки. олег глубоко вдыхает, место сплава бережно храня, смотрит в камеру тем самым своим фирменным взглядом. инга после затвора олегу лёгким касанием вены из-под тянет, кожу взрезая вместе с чернотой пиджака. инга на прощанье ему улыбается, теснее мужа под руку перехватив, и исчезает туманным маревом, призраком из холодных стен, видением за пределами транса. и олега тянет покурить. олег куртку натягивает, по карманам в поисках хлопает и выходит наружу, под стальное унылое небо, брата теряя где-то за спиной. он закуривает, лёгкие стараясь забить, плотнее, быстрее, жёстче, и глядит на парковку, мысли в голове острые гоняя. там, среди блестящих крыш, он снова ингу видит, белую катаракту в глазу, и напрягается. — ты мне обещал, — говорит инга уже болезненно, башарову глядя в поплывшие глаза, — обещал, что бросишь, после того случая. — какого случая, господи? — башаров её обвешивает, башаров знает — баранину надо выбивать. — когда ты мне пьяный чуть руку не сломал, — инга упрямо напоминает, инга забывать не хочет. — тебе приснилось, что ли? — башаров весь идёт рябью, смотрит, как на девочку с косами по разным сторонам, (девочку со спичками). — марат, — инга возвыситься хочет, но болтаться остаётся в болоте, потому что тянет её — и дай бог, чтобы мать-земля, — мы собирались сегодня, и ты сказал, что не будешь пить — только безалкогольное. — да там был-то один коктейль, — башаров — наотмашь, башаров знает свою правоту. — я про флягу в сумке, — инга сдаёт свои потроха, — у тебя телефон зазвонил, я хотела отключить и нашла. марат, ну ты же обещал. — давно ты по вещам моим шаришься? — башаров — стальная хватка выше локтя и шипение в подбородок — хуже, чем змеиное. — только сегодня, — инга в запястье ему вонзается — лишь бы не новый синяк, — я же тебе объяснила. но ты… — послушай меня, — и башаров её на себя дёргает, будто близость её и без того его сотней зубов не грызёт. и олег не выдерживает. олег сигарету целиковую в сторону бросает и срывается с цепи. — марат! — олег эхом разливается по пустой парковке, телом своим воздух густой разрезая в ледоход. башаров ингу выпускает, лицо доброхота обратно натягивая. — представляешь, шарится у меня в сумке, а от самой шампанским так и несёт, — и поправляет улику на плече с доказательствами в утробе, — вечно у неё так. олег не реагирует. олег реагирует, но не так. олег руку с тяжёлым черепом на лицо башарову опускает, маску сбивая с лица напролом. — ещё раз ты её тронёшь, — плюётся олег, но не просто ядом — кинжалами, — я тебя разъебу, я клянусь. инга на олега в ярости смотрит и перестаёт дышать. — щенок, — башаров харкает, лицо онемевшее ощупывая, — это из-за неё, что ли? вот из-за этой? — его шатает, хуже, чем в умат, но он умудряется руками в обвинении взмахивать, — рыцарь. башаров с трудом выпрямляется, лицо своё, способ заработка, проверяя на целостность слишком тщательно. — думаешь, ей защита твоя нужна? — башаров переодевается, костюм паяца — его любимый с детства. — думаешь, она вся такая в белом, невинная? да она же сатана в юбке. знаешь, как она мне нервы мотает? с ней же по-другому нельзя. — сука, — олег срывается снова, но тут откуда ни возьмись появляется брат. — держи-держи его, саш, — башаров подбадривает, — перепил, что ли? набросился на меня ни с того ни с сего, я даже не ожидал. ну ты не первый, кто приходит мне за неё рожу чистить. что она вам там всем рассказывает? что я её бью, да? синяки показывает, плачет. а как блядует — не рассказывает? — марат! — инга дёргает, но запоздало — кони давно понесли. — ты помолчи пока, — башаров взмахом руки творит фокусы, — моя очередь говорить. она же по постелям скачет, как коза горная. в прошлом месяце лично её от нашего режиссёра театра забирал. я её, конечно, не виню — роли ведь как-то надо получать, раз бесталанная. но всему есть предел, понимаешь? где она вот эти синяки свои собирает я понятия не имею — не говорит, а я-то волнуюсь. — пиздабол-собеседник, — кусает олег, пытаясь брата от себя отодрать. — я-то? — башаров, кажется, искренен. — я-то конечно, про меня же всё известно: как я пью, жён бью, в барах дерусь. но ты же про неё ни хера не знаешь. я же вас всех от неё берегу. у олега в голове литавры ломят череп. саша постоянно твердил о том же, но олег отмахивался — олег знал. олег знал, что кожа на бёдрах у инги телячья, старый пергамент, тронешь неровно и обязательно порвёшь. олег знал, что сама она — эльфийская арфа, если правильно играть, можно попасть в шамбалу. олег знал, что на вкус она — морская пена, горькая до слёз, полная невнятной, необъяснимой жизни. олег знал — инга — тора, смазанная мёдом, чтобы легче было входить в глубинную суть. — а хочешь узнать? — башаров не унимается, у него лицо пылает и задетая честь, — хочешь? ну правда, хочешь? давай, иди сюда, — он ингу за руку хватает и толкает вперёд, но не выпускает из лап своих, — смотри, личико-то у неё, как у ангела, гладкое всё, мягкое. зато зубы, видел? — и лезет пальцами своими инге в рот, — вот у неё там такие же. фригидная она какая-то, что ли, всё понять никак не могу. входишь в неё — и всё равно, что член в гальку на пляже суёшь. вроде и бреется, как прошу, а всё равно как об наждачку. а кончает так вообще, раз через раз. — просто трахаться надо уметь, — олег слетает на пятый круг ада, выжигая все тормоза, и губы против воли самодовольно тянет, будто не он это, а тот самый бес с балкона, что смог его обмануть. олег слетает и хочет впечатать башарову в лоб, вырезать семиконечную звезду — инга кончает, да так, что дрожит земля. — о, дала уже? — и башаров светлеет, осенённый мыслью идиот, радуется, как дитя, потому как вот оно, доказательство — безгрешен он, как ни крути. инга, в руках его задыхаясь, зубами клацает, пальцы мужнины не вынося на лице. инга зубы сомкнутыми держит, пока башаров весь — не только в лице — искажается. инга рот разжимает, кровь брызнувшую с губы стирает, но не плюёт. — сука! — башаров орёт от боли, пока палец раненый бьётся пульсом. саша сдаётся под натиском, выпуская чудовище из тёмных вод. олег на башарова налетает вихрем. олег тремя головами цербера вонзается ему в плоть, с рыком, урчанием, гулом земли (или ада?). инга стоит столбом, смотрит на ворох тел на холодном асфальте, а саша минуту медлит, глядя ей в лицо. саша там не находит ничего, саша не видит даже страха, пока брат его из мужа её выбивает дерьмо. саша на мгновение дёргается, когда, наконец, видит — но совсем уж не то, чего ожидал. инга, с поличным пойманная, бросается в кучу малу, подрагивая на каблуках. саша олега едва оттаскивает — младший за время заматерел. инга остаётся присевшей, тяжёлую голову башарова держа. — я тебя сгною, щенок, — обещает он, грязь и кровь на асфальт плюя, инге попадая на туфельный белый носок, — ни рейтинги тебя не спасут, ни сраная магия. — ты у меня землю будешь жрать, урод, если ещё раз посмеешь её хоть пальцем тронуть, — олег гудит подземельной хтонью, кровь с губы рассечённой плюя. — валяй, — башаров кряхтит, — меня столько раз уже проклинали — ещё ни у кого не получилось. — у меня получится, — олег обещает, олег бога гневит. — олег! — саша его всё назад толкает, чтобы хоть как-то охолонуть. олег смотрит инге в глаза, пока пальцы её в молочных когтях мягко ощупывают мужнино лицо. инга на шею спасителю не бросается. инга остаётся прикованной к месту — беспокойная, бродячая душа, заложная покойница без соломы по пятам. — пошли, — уговаривает саша, — промоем и в травму. олег от брата отстраняется, оправляется, и инге призывно в глаза глядит. инга башарова поднимает, грязного, в не понять чьей крови, и к олегу оборачивается. что ждёт он в глазах в её, теле, (душе)? олег не знает, олег до сих пор не знает и блуждает слепой в темноте. инга молча отворачивается, молча отворачивается и мужа к машине ведёт, теряя пальто белое с покатых плеч, а когда вновь возвращается, у олега простывает весь след. инга мужа увечного на заднее устраивает, на этот раз — совсем без цветов, пальто ему своё сверху кидает, а сама кидается к бардачку. на переднем сиденье она дербанит аптечку, одну пачку бинтов мужу бросает и запирает его внутри. — сиди, скоро поедем, — инга велит, а башаров как-то покладисто слушается, даже не смея возразить. олег в туалете мужском кольцами по пальцам гремит и пытается с себя смыть кровь. спасибо, не спидозник, спасибо — не наркоман. инга дверь заветную толкает и оказывается в зеркале. олег голову поднимает, лицо всё в крови, а волосы по глазам змеятся, глазам не здешним, люциферовым от кабанеля. — уходи, — велит олег, броню стальную надевая. плечи его широкие чернотой пиджака растекаются, и инга их первым делом клеймит. она молча, без возражений, аптечку на раковину сплошную кидает — раскрытую пасть, и хватается за бинты. — саша где? — спрашивает как ни в чём не бывало, но серьёзно, брови у переносицы сведя. — в караганде, — олег всё не может сгладиться, олег пасти свои не может закрыть. инга понятливо головой кивает, бинты расправляет и за пальцы олегу хватается, чтобы кольца его снять. олег кулаки сжимает, только бы их не отдать. — прекрати, — просит инга, костяшки оглаживая, мышцы свинцовые олегу расправляя. олег голову назад откидывает — ещё немного и потечёт за воротник. олег пальцы, наконец, разжимает, и инга своими по ним скользит. она долго держит их под водой под косыми мужскими взглядами, и олег сам сдаётся, лбом к её плечу прижимаясь, пока щиплет. инга вздрагивает — у неё на всём левом свежий синяк. олег отстраняется, плечо глазами жжёт сквозь тонкие газовые складки и снова звереет вспять. — блядь, — выпадает из уст его каменно, (я его убью?). — ш-ш, — инга шуршит бархатом, костяшки сбитые стерильными салфетками протирая. — инга, — зовёт олег, тяжёлым взглядом её до дна пробивая, — инга. инга глаза свои поднимает, эхо набатное телом всем ловя. олег бешено в судороге её целиком осматривает и пуще прежнего не может понять. — ну что ты, аленький, — инга ладонью щеки его в разводах касается, — мало тебе одного? — и ногтем в борозду шрама верхнего попадает. олег за запястье её хватает, сжимает и морщится, зверя из клетки отгоняя прочь. олег хватку ослабляет, ладонью течёт по предплечью и руку ингину тянет выше, себе на плечо. он наклоняется, губу нижнюю её прихватывает, осторожно и мягко, будто свежевскрыта здесь она. инга поддаётся, по губе рассечённой олегу мажется, и олег тянет её ближе, жмёт к себе теснее, сочится и растекается — кровью и только ей. инге по губам от крови солоно, тошнотворно, медово и медно. она пальцами олегу в кудрях путается, мажется в нём и пачкается, пока он тяжело и шумно дышит, руками её до пыли низводя. платье белое всё иссякает, покрывается пятнами и мазками — и невинность вся, непорочное зачатие, рвётся и лопается натянутой простынёй. — я заберу тебя, — обещает олег инге, в губы ей пламенем дыша, — сегодня, сейчас. башарова на хуй, даже не смей подходить к нему. — аленький, — тянет инга из низов первую букву «а», — я сама разберусь, ладно? — ты уже, — олег гладит ей синее плечо в газе, — хватит. — я сама, ладно? — и целует его в губной разлом, что жжёт олега, жжёт и плавится, — это у меня от мамы. олег двумя руками лицо инге обхватывает, глядит на в разводах весь низ лица, поднимается к глазам и в лице ломается. он лбом своим горячечным к ней прижимается, глотая тяжело, едва проталкивая, и глаза режущие закрывает. — на съёмках только с ним не грызись, — просит инга, затылок ему разминая, — он это всё сведёт к недоразумению, мол, не так вы друг друга поняли. скажет, что перебрал, или ещё что придумает. — посмотрим, — не обещает олег. олег превращается в непрощение, попирая все свои постулаты. всё, чему он учит с экранов, обращается в могильную пыль. — пожалуйста, — инга на колени готова броситься, но олег не даёт. — ладно, — оставляет ей на плече, мягко газ отодвигая и синеву под кожей целуя, следы оставляя и клеймя. саша в туалет возвращается, аптечку добытую навесу держа. — инга, — и гудит предупреждающе, гудит и зубы чужие скалит. — саш, хорош, — останавливает олег, в оскал зубастый ремень вставляя, — сам знаешь, что башаров — мудак. — это не повод устраивать драку, — саша монотонно нудит. — а если он её убьёт? — олег развинчивается в смерч, — это будет повод? — прекрати, — саше сейчас не до этого. в конце концов, им всех не спасти. — классика, — олег огрызается, оставляя каждого на своём пути. инга на сашу пронзительно смотрит, слой за слоем снимая кожу. инга знака ждёт, может, подмигнёт как, но саша остаётся неопределим. — и не надо меня буравить взглядом, — саша ставит блоки, саша прячется в темноту. — ты на нашей стороне? — инга голову едва склоняет, головой своей сашу поддевая крючком, пока олег чётками перебирает ей пальцы. — я на стороне брата, — саше неприятен разговор — саше неприятна инга. и инга всё это чувствует, всё это чувствует и улыбается. — пусть так, — разрешает и позволяет, и сашу бесит ещё сильней. — инга, — олег к себе её тянет, развернув, — всё, что он там говорил, — пиздел, — правда? олегу важно знать, олегу жизненно важно дышать, иначе останутся одни лишь ошмётки. — про режиссёра правда, — инга врать даже не думала, — но только не спала я с ним, а про марата говорила. всё-таки, одна постановка это не дело. про тех, кто пытался вступиться за меня — тоже. не то, чтобы я собой побитой как флагом размахиваю — догадываются, хоть лицо марат никогда не трогает. во всё остальное ему хочется верить. чтобы хоть как-то себя оправдать. олег, пальцев из её из рук не выпуская, кивает согласно, всё сказанное на веру приняв. — здесь мужской туалет, тебе пора, — саша напоминает о границах, саша заявляет о правах. инга не злится. инга на сашу по-прежнему пристально смотрит, но знаков не получает. инга олега в разлом губы целует и возвращается к мужу. инга к мужу возвращается, а олег подумывает о самой чёрной магии из всех, что когда-то встречал.

***

олег во главе стола стоит и кубок — по случаю стеклянный — за себя поднимает. у олега за спиной в окне бушует вьюга — на этот раз декабрьская, а в свободной руке блестит победа. они собираются шабашем в своём вечном не-готическом зале, быть может — в последний раз. саша братом страшно гордится — какая разница, что не он? кровь всё равно едина. они устраивают небольшой сабантуй — корпоратив на мётлах, сдвинув вместе столы, пометав туда, что пришлось, приготовились заранее победу отметить, чья бы та ни была. олег улыбается, клыки свои обнажая, голову выше задирает и чувствует, как искристо щекочет в груди. олегу весело, у олега праздник, но в проёме зала инга вдруг появляется — красная в белом, появляется и ядерным взрывом гремит. — простите, что опоздала, — щебечет птицей вольной, платьем бархатным шелестит, ботфорты такие же куда-то в угол кидает, шубу белую на плечах оставляя, — мы с маратом страшно торопились, а успела только я одна. олег на неё напротив смотрит, пока все вокруг как-то опасно молчат. у инги на лбу цветёт красное, у инги по лбу ползёт кровь. инга является воландом, но не булгакова, а корнелюка. — инга, — райдос ступает на лёд первая, — а где марат? вы же с ним торопились, я правильно поняла? инга её не слушает. инга её не слышит. инга смотрит на всех в порядке очереди и надсадно молчит. саша, почуяв неладное, хочет к брату придвинуться ближе, но на месте застывает — инга взглядом его гвоздит. — инга, — шевченко шагает следующей, и притом с размахом. но инга и ей не внемлет. инга — инри, инри, абракадабра, инри, инри. — инга, — марьяне страшно не становится, марьяна щурится и голову в бок клонит. — цин-га, — наконец отзывается инга, послогово брови вскинув. башаров сегодня не приехал на съёмки. башаров сегодня всех поставил в тупик, и положение пришлось спасать сотниковой. впрочем, как и всегда. — инга, ну в конце концов, — не держится лина, руки вперёд вытягивая, воздух ногтями вспарывая — но ингиным не чета. — правда хочешь это знать? — инга спрашивает искренне, инга тянется к яствам и жадно жуёт. все вокруг тушуются и замирают, не сильнейшие — так, не пойми как собравшийся сброд. они замирают, а инга на стол забирается, по столу прямо к олегу идёт, подолом бархатным всё под собирая. и олег с неё глаз не сводит, в груди зажатый и спёртый, но тайно где-то ликующий — жива и невредима, видима и свободна. инга на краю олеговом останавливается, улыбается всем своим естеством, зубы белые в ряд обнажая. она садится на корточки, вина в олегов бокал доливает, обручальное внутрь бросая. — с победой, — искрится она, с кончиком носа олега чокнувшись. инга выпрямляется, возвышаясь над всеми сразу, вино в бокале вихрем взбалтывает и залпом вместе с кольцом пьёт. — с ума сошла? — олег её за руку в ужасе дёргает, но кольцо по глотке её маслом прокатывается, не оставляя следа. инга, губами красными улыбаясь, с размаху швыряет бокалом об дальний пол. — инга! — гецати едва успевает отойти и марьяну собой прикрыть. — что происходит, в конце концов? нам бы всем хотелось знать. — правда? — инга, обернувшись, скалится. гецати весь обращается в скалу. — потрудись, пожалуйста, объяснить, — невозмутимость — его второе имя, но что прикажете делать с первым? инга опускает глаза на олега, а он смотрит на неё снизу вверх — маленький мальчик в звёздную синь. маленький мальчик, поймавший комету за хвост. олег обе руки вытягивает и пальцами к себе вниз зовёт. инга делает шаг на самый край и олег за талию её снимает, подол платья следом стягивая и оправляя. — что случилось? — спрашивает он мягко, как с душевнобольной, пальцами запёкшуюся кровь её со лба смазывая, — это он? — ты правда хочешь это знать? — инга спрашивает тихо, инга должна убедиться в крепости его позвонков. — да господи, — а лина по-прежнему не сдерживается, лина — хочет знать. — хочу, — говорит олег, вариантов не взвешивая. — олег, — напоминает о разумности брат. — олег, — гецати надеется продавить его (всё ещё?). — не стоит, константин константинович, — инга отвечает первой, смотрит ему прямо в глаза, а потом и туда дальше, — олега не продавишь, а меня уж подавно. я таких, как вы, ем исключительно на завтрак. гецати в том сильно сомневается — он-то про себя знает, что жесковат. но инге его сомнения не важны. она олегу по шраму верхнему пальцем проводит и начинает по кругу обходить стол, цепляя всё, что от стола её стараниями осталось. — я для завтраков не подхожу, — гецати холодно глядит себе вниз, за спину, где инга тянет к себе виноград. гецати сильно в том сомневается — уж слишком инга тонка. — почему, наоборот, — марьяна на этот раз встревает удачно, — завтрак должен быть плотным, чтобы на весь день хватило. инга на марьяну голову поднимает и неожиданно, озорно подмигивает, костюм паяца у мужа одолжив. — таких как вы, влад, я ем только в случаях крайней нужды, — инга на череватого смотрит, тонкий кусок бастурмы жуя, продолжая свои неуместные откровения, — вы всегда застреваете поперёк горла. — вот спасибочки, — череватый искренне улыбается, страха за собой не находя, — дай вам бох здоровьица, — и демоны у него за спиной смиренно молчат. — господи, что за цирк здесь происходит? — диме не комфортно, диме хочется уйти, диму душит — кто разберёт, за что? кто разберёт кто? они же сильнейшие — каждый в своём, почему же застыли все, почему позволяют, почему не дадут отпор? — дима, — говорит инга, к нему ближе подходя, — хорошая закуска. прекрасно разгоняет аппетит. — перестань, пожалуйста, городить чушь, — просит дима, холод по спине чувствуя — знать бы, кому собираешься дать этот самый отпор, — олег? олег молчит. но именно олег и должен знать, именно олег и может. олег? — а что насчёт меня, а? — саша берёт удар на себя, саша принимает огонь на грудь. он инге в глаза смотрит прямо, ведь только этого боится дикий зверь. — а таких как александр я не ем совсем, — признаётся инга со вздохом. — а в чём дело? страшно? — саша обнажает свои белёные клыки и на ингу смотрит с вызовом. инга перестаёт жевать и молча сашу оглядывает. инга перестаёт жевать и начинает смехом грохотать, телом всем трясясь, зубы свои в ответ оголяя. инга нескоро успокаивается, в конце со вздохом на сашу смотрит, страшно ему сочувствуя. — ну ты же сам знаешь, почему, саш, — инга уговаривает, инга баюкает его нутро, — давай не будем. — а если будем, то давай, да? — саша не унимается — это у них семейное. — инга, — зовёт олег, единственный, кто и правда способен это остановить. последний драконий всадник, последний, кто сможет его объездить, но не убить. — а вот в таких мальчиках, как олег, есть очень хороший потенциал, — инга делится открыто, инге больше нечего скрывать. инга к олегу возвращается, за спину становясь. олег смотрит себе за плечо, милосердно проглатывая «мальчика», чтобы не дай бог не разозлить. — главное — вовремя его разглядеть. — а если не вовремя? — и лина опять встревает, так ничего не поняв. инга на неё не смотрит. у инги глаза все в олеге. инга когтями своими по шее олега гладит, задевая кончики витых волос. — будет жаль, — в отчаянье тянет она, брови в переносице надломив. — пошли поговорим, — предлагает олег, ладонь ей меж лопаток кладя — туда, где у всех и каждого безопасность живёт, — пойдём. только обуйся, пол холодный. давай. на стекло не наступила? на слухи теперь плевать — олег понимает интуитивно. обручальное ингин желудок утопит или исторгнет вон. остальное уже не важно. остальное теперь ни к чему. и олег мягко ингу к брошенным ботфортам ведёт, на стул сажает и первым делом в разрез платья глядит. там мрамор молочный по-прежнему инеем светится, только жилы в нём теперь рукой башарова навеки выведены сильней. олег инге обуться помогает, собой закрывая её ото всех. эти все всё давным-давно знали — ну они же сильнейшие, в конце-то концов. — винограда ещё хочу, — сообщает инга, на пухлые дамские пальцы в центре стола кивая — их она деликатно обошла. олег ей тяжёлую гроздь приносит и тянет к выходу — лишь бы прочь. — инга, — шевченко за сашей следом не унимается и разжигает костёр, — а мы тебе как, не мешаем, нет? инга понимает вопрос. у инги на то всегда готов ответ. — надь, ну глаза-то разуй, — призывает марьяна, — мы-то ей никогда не помешаем. даже вон лина, и та принята будет. — я не поняла, — лина падает в свирепую хрипоту, — че опять началось? — инга, — райдос решает на берегу остаться, но всё-таки знать температуру воды, — марат-то где? инга в обороте головы долго на них всех смотрит, на каждого в новом порядке очереди. неужели и правда волнуются? неужели и правда боятся? — ну вы же сильнейшие, — говорит инга, плечами пожав, — вы скажите мне. олег ингу (или наоборот) по их секретному месту ведёт и в гримёрку башарова упирается. инга в пути только и делает, что жуёт, языком своим красным, упругим ягоды по грозди собирая. олегу приходится держать её за руку и держаться самому. в гримёрной башарова замки сорваны и удаётся войти вот так. первым делом дверь закрывается, вторым — начинается допрос. — это он? — олег снова инге по лбу пальцем мажет, но та даже не морщится, кожицей виноградной хрустя. — где он вообще? инга смотри на олега слегка снизу. следов прошлого на лице уже нет, разве что остались следы прошлого его. брови, как обычно, у переносицы, губы красные в пунктир сжаты, глаза из-под аккуратных толстых бровей, скулы — на ножевое. — ты делал что-нибудь на него? — инга — вопросом на вопрос, инга — всегда без ответа. олег тяжело глотает, почти проталкивает, выдыхает, к двери спиною ломаной прижимаясь. только бог знает, как он хотел, как тянулись его руки и мучалась его душа. только бог знает — и даже не брат. — нет, — признаётся олег, и инга видит — снова по лезвию честен, — в мире и так дерьма много. а он сам расплатится, без меня. олег ведь всё-таки не бог. олег свои молнии бережёт. — знаешь, чего марат всегда страшно боялся? — инга срывает последнюю ягоду, языком тесно её обняв. олега бьёт током и судорогой, и весь он разом в теле становится тяжеловат. — чего? — голос падает в самый низ хрипоты и густеет патокой. — де-ка-пи-та-ци-и, — шагает инга. ло-ли-та. или, всё-таки, бе-ре-ни-ка? — и ты его обезглавила? — олег не знает, готов ли он к такому, но сколько раз руки его тянулись к тьме? гардероб весь в чёрном, поди попробуй белое разыщи. гардероб — в стадии разложения, пойди попробуй возрождение найти. фотосессии — все оттуда, с тем душком. архетипы и персонажи, терновые венцы и короны драконьих владык-завоевателей — всё, что сделано было в темноте, олегу ужасно шло. — нет, — говорит инга, говорит инга и голую ветку в пустое ведро кидает, — и даже не разливала масла. — что тогда? — олега мутит и морочит, и кольцом всё вокруг плотно сжимается. «это странный день» — вещал тогда гецати, пока череватый хохотал. это странный день — и он оказался прав. — ты мне скажи, — инга весь день инициативы в руки передаёт, — ты же… — сильнейший? — олег всем нездешним усмехается. — мужчина, — инга губы растягивает, зубами из жемчуга блестя. — всё-таки? — олег добивается повышения. — в конечной стадии творения, — инга кощует ему по губам, дохнув чем-то смрадным, из-под земли. олег глаз с неё не сводит. инга — в боевом облачении. платье течёт и струится, белая полоска кожи из разреза призывно глядит. стрелки странникам чертят путь, губы — красное сердце мира, а волосы — медуза горгона до. и инга вся искрится и мечется, но на ощупь тёплая, но на ощупь — бархат, и такая распростёртая, такая — до конца. — смотри, — велит инга, фокус олегу направляя, — смотри. олег глаза закрывает, по краю трансовых состояний ходя. лицо его искажается, и он становится маревом и без своих кривых зеркал. лицо — всё в испарине, как в каждый мёртвый визит. олег голову к двери прижимает, ладонь сжимает у лба, разгребает и двигает всё, что мешает, но выбраться не может — мешает ему стальная стена. — давай протру тебе третий глаз, — инга тянется ближе, губы красные без следов опускает на лоб. олег в пограничье глаза открывает и ингу ближе к себе жмёт. рука его скользит ей в разрез, к бедру, чтобы сжать, пока губы инги падают вниз прямо олегу в рот. — так только хуже, — задыхается он от жара, лбом пылающим к инге прислонясь. инга молча руку его с бедра своего снимает, костяшки к губам прижимает и медленно пятится назад. она не глядя садится на трюмо с овальным зеркалом и ноги скрещивает, чтоб от греха. олег ладонями лицо протирает, ингу смазывая с себя. он глаза свои закрывает, и внутренний взор медленно вставляет в оправу, наводит резкость и фокус и начинает смотреть. олег языком шершавым лижет с инги мёд, чтобы до сути дойти было легче и побыстрей. у инги не было прошлого, у инги не было будущего — и мёртвых у неё не было никаких, как бы олег зеркала ни вертел. олег перепробовал всё, что позволял ему опыт, но ответа не мог найти. брат только упрямо молчал, и олег понимал — тоже не видит и не может охватить. последней надеждой оставалась мама — не коронованная, но в венце, но сколько было ему, чтобы к ней снова бежать? но мама бы разгадала, мама бы сразу всё поняла. олег листает страницы, пальцы слюной смазывая. язык щекочет и колет, и сладостью манит, и хочется ещё и ещё. олег собирает воедино буквы, олег пытается плести вязь. олег собирает себя рядом с ингой и даже марата — как бы ни дёргалась рука. олег кусочек к кусочку прикладывает, пока от осознания не начинает колотить. олег открывает глаза, олег на ингу глядит исподлобья. инга ноги раскрещивает, бёдра пошире разводя. бархат платья в пропасти провисает, бёдро из разреза призывно глядит, а руки в колени упёрты в ожидании. губы растянуты, зубы маяком вдалеке блестят. олег глаза раскрывает и делает шаг, и начинают ворочаться тектонические плиты, а чудища просыпаться ото сна. инга смотрит на него вызывающе, веселится и светится — но свет этот совсем не её. — боишься? — она глазами сверкает диким зверем в кромешной тьме. олег только шагает ближе. олег ищет в себе страх, олег зовёт его по углам и отклика трепетно ждёт. олег подходит совсем вплотную, встаёт между бёдер деталью в выемку и смотрит инге в глаза. он медленно пальцы под шубу её запускает и тянет их по плечам — что под снегом ты хочешь это знать? — правда хочешь это знать? — олег голову набок едва склоняет, ингу полуобнажённой оставляя. следов на ней никаких нет, и она снова белая, она — снова молоко. инга коленями к олегу прижимается, бёдра едва сводя. у инги нет прошлого и нет будущего, и мёртвых у неё никаких нет. нет у инги ничего, кроме единственного — самой себя. инга и есть всё, инга и есть ничто, один единственный момент, который жизненно важно не упустить. инга — на самом деле женщина, и потому те сильнейшие были перед ней так тихи. — нет, — говорит олег и разлом умело перешагивает. — нет, — говорит олег и выключает свет.