Дьявол носит костюм и галстук

      Лондон, конец 60-х.       В бар вошел молодой человек. На нем был поношенный коричневый пиджак, грязно-бежевые брюки и старая шляпа. Из-под шляпы торчали черные волосы.       Его пальцы с ярко выступающими костяшками были покрыты маленьким шрамами и мозолями.       Он шел сгорбившись, смотря себе под ноги. За спиной в старом кожаном чехле была гитара.       Он сел в углу барной стойки.       — Джин, Морган.       Морган молча достала бутылку и стакан.       После выпивки молодой человек огляделся, снял с плеча старый чехол и вытащил из него повидавшую жизнь гитару. Черное лаковое покрытие давно потеряло свой блеск и кое-где облупилось. Никто не замечал этого человека, пока он не начал играть. Как только костлявые пальцы ударили по струнам, посетители бара подняли головы. Ритмичная дрожь пробежала по ушам каждого, заставляя что-то шевелиться внутри и устремлять взгляды на молодого музыканта, игравшего в углу. Никто не видел его глаз, они были скрыты за полями шляпы, но движение плеч и закушенная губа выдавали его погружение в мелодию. Он кивал и стучал каблуком черной туфли в такт. Струны кричали, заставляя сердца биться сильнее.       Потом он запел. Его голос был хриплым, дрожащим. Люди вокруг уже позабыли о том, зачем пришли сюда, они улыбались и прихлопывали в такт. Несколько молодых парней и девушек вышли вперёд, танцуя друг с другом.       Молодой человек заиграл быстрее, пел проникновенней, девушки танцевали с бо́льшим чувством.       Финальные аккорды, небольшой перебор, конечный удар по струнам и бар разразился аплодисментами. Отовсюду раздавался свист, крики, просьбы сыграть ещё, но молодой человек покачал головой и сел обратно, ставя гитару к стене.       — Ты поставил мой бар на уши, — заметила Морган.       — Пожалуй, что так.       — А ты хорош в этом, — сказал один из посетителей, присаживаясь рядом.       — Хотел бы я, чтобы не был, — молодой человек поднял голову. Кожа его была загорелой, губы потрескавшимися, а глаза серыми и грустными. Он закурил. — Лучше б я не играл тогда. Может, не играл бы и сейчас.       — Почему ты так говоришь? — удивился посетитель. — Ты так удивительно играешь, всех поднял! — Он огляделся на людей в баре, с интересом посматривавших на гитариста, — Ты, должно быть, долго за этим делом.       — Дольше, чем ты думаешь. Я играл в барах ещё в 30-х.       — В 30-х? Да ты пиздишь! Ты едва старше меня самого.       — Не скажи, брат, не скажи.. Знаешь, дьявол носит костюм и галстук. Я жил в Саскачеване — это в Канаде, играл на своей старенькой гитаре в барах, этим и зарабатывал на жизнь, копил на запись собственной пластинки. Как у настоящего музыканта. А я сочинял. И мечтал о славе и любви. Хотя, любовь у меня, пожалуй, и была.. но я в упор ее игнорировал, и потом игнорировать меня начала моя милая Аманда. И поделом мне.       — Не может быть, что все потеряно, — покачал головой посетитель.       — Может. Я не знаю, как жить дальше. Я ведь не живу — так, существую. И жить больше не смогу. Он об этом позаботился.       — Кто?       — Сам Сатана, никто иной. Я был полон энтузиазма, играл в барах и парках, вечерах со свободным микрофоном, этим и зарабатывал на жизнь. Очень скромно, конечно, еле хватало на самое необходимое. Но Аманда всегда поддерживала меня, даже когда нам приходилось ночевать на улице. Как сильно она меня любила.. Как я мог вместо нее, ее бесконечной любви хотеть безликую толпу? Я всегда смотрел не на нее, а на тех людей, незнакомых ни мне ни мне, ни музыкантам, от чьей музыки они приходили в восторг. Ведь никто не кричал и не танцевал, когда я пел. А я не понимал, что делал не так. Я хорошо помню один единственный день, в начале июля. Мы тогда здорово разругались с Амандой, я вспылил из-за какого-то пустяка. Я ушел, хлопнув дверью, и побрел неизвестно куда. Набрёл на какой-то фестиваль. Там я увидел его. Он был на сцене, блистательный и неподражаемый. Он улыбался так, что сердце вздрагивало, то ли от восторга, то ли от ужаса. Он был бледен. Черные глаза бегали по толпе, и, казалось видели все: каждого человека, его мысли и его душу. На нем был черный костюм и галстук. И играл он на черной лакированной гитаре, о какой я мог только мечтать. Казалось, он даже не касался пальцами ее струн, она пела сама. Завораживающее. Толпа кричала, девушки танцевали, а мое сердце билось чаще. После концерта я сидел у одной из торговых палаток с бутылкой пива, когда рядом со мной остановился он. Он внимательно посмотрел на меня, на мои руки, ухмыльнулся себе и сел рядом, прямо на землю.       "Я знаю тебя, юноша, — сказал он мне, — Я узнал тебя по рукам. Ты играешь на шести струнах, как я."       "Играю, — кивнул я, — но никто не подпевает мне, как тебе сегодня."       Он усмехнулся.       "Позволь мне научить тебя кое-чему, что я знаю. Пара приемов, чтобы заставить всех девушек танцевать"       Я думал, что ослышался. Неужели такой виртуозный музыкант будет учить меня? Я не верил своему счастью и бездумно согласился. Он снова ухмыльнулся и пригласил меня к своей машине, сказав, что его гитара осталась там. Я вспомнил, что и свою гитару я оставил дома, но он не дал мне возвратиться, сказав, что я могу потренироваться на его. На его черной лакированной идеальной во всех отношениях гитаре. Я окончательно потерял голову. Мы подошли к черному Кадиллаку 10-й серии. Он по-хозяйски провел ладонью по нему, достал из заднего сидения жёсткий кожаный чехол. Положил на капот, открыл, и я увидел ее. Идеальная гитара. Туго натянутые белые струны, черное покрытие блестело и отражало мое лицо.       "Покажи мне, что умеешь," — он закурил сигару.       Я в волнении затряс головой. Смотреть на эту гитару — уже великая честь для меня, но коснуться ее, играть на ее белых струнах..       "Бери-бери."       Дрожащими пальцами я дотронулся до струн. Провел по прохладному грифу. Взял в руки. Она была лёгкой.       "Играй."       И я заиграл. Действительно, гитара пела сама. Такого чистого звука ещё не выходило из-под моих пальцев. Сердце забилось ещё чаще. Он одобрительно кивал. Мы долго стояли возле его Кадиллака, до темноты. Он показывал незнакомые мне переборы, невообразимые, как мне казалось, но, взяв в руки черную гитару, пальцы волшебным образом слушались меня. Он не сводил своих черных глаз с моих, горящих чистым восторгом. Он спросил меня:       "Нравится гитара?"       "Нравится? Да она идеальна! Я бы душу Дьяволу продал за такую!" — с чувством воскликнул я. Кто ж дёрнул меня за язык.       "Так продай."       "Что?"       "Я показал тебе столько всего, чему бы ты не выучился и за десятки лет. И я готов отдать тебе эту гитару"       "Я не верю во все это.. демоническое дерьмо. Душу не отнять," — покачал головой я.       "Тебе не обязательно верить, — вкрадчиво возразил он. — Верить ты можешь во то, что угодно. А ты веришь. Ты веришь в музыку, в ее влияние на людей, в народную любовь. Так ведь?"       Я замялся. Он был таким странным, его предложение пугало меня, но гитара была так хороша..       "И потом, ты сам предложил," — напомнил он.       Я все рано не верил во всю эту чепуху, что я потеряю? Свою бессмертную душу? Ладно! Я получу эту гитару.       "А-а ну и к Дьяволу!" — махнул рукой я.       "Как скажешь. — он ослепительно улыбнулся, зажимая сигару между зубами, — Она твоя," — он протянул мне кожаный чехол.       Я машинально взял его.       Он кивнул мне на прощание, потушил сигару и сел в машину. Я продолжал стоять с гитарой в одной руке и чехлом в другой, пока он уезжал. Мне показалось, что я слышал вой.       — Ну и чудак, — сказал посетитель.       — Сам Дьявол, — вздохнул гитарист, — Странное чувство непонимания и тревоги быстро прошло, я дрожащими руками положил гитару в чехол и побежал домой. Не знаю, что за выражение было у меня на лице, но Аманда, увидев меня, испугалась. Она не сводила с меня странного взгляда, пока я, захлебываясь воздухом, просил прощения, рассказывал про него и про гитару, говорил о том, что за жизнь у нас начнется, что мы разбогатеем, запишем тысячу пластинок и, кажется, ещё что-то невнятное. Аманда сказала, что я брежу. Я притащил гитару, раскрыл, вслух восхищался ей, а Аманда смотрела на меня все тем же взглядом. Я начал играть. И тогда я впервые ощутил это паршивое чувство. Тогда я не придал этому значения, подумал, что это из-за реакции Аманды. Я так хотел впечатлить ее. Я заставил себя успокоится, ссориться с моей любовью снова не хотелось.       "У меня плохое предчувствие, " — сказала она мне, когда мы уже лежали вечером в постели.       "Это все от неожиданности, — попытался успокоить ее я, — все случилось так внезапно, а я так неудачно рассказал тебе об этом. Мне нужно было сначала самому успокоиться. Давай снова поговорим об этом завтра. И все решим. Вместе."       Аманда кивнула. Я поцеловал ее в лоб и мы заснули. На следующий день мы попытались поговорить, но между нами как-будто встала невидимая стена. Мы не повышали голосов, не перебивали, но все равно не слышали друг друга. Не понимали, что говорим. Я был озадачен, обычно мы с Амандой понимали друг друга с полуслова. В тот вечер я впервые вышел на сцену с новой гитарой. Я жутко волновался. Я надел свой лучший костюм, но даже он мерк, когда я держал в руках черный блестящий инструмент. В углу, возле сцены, среди толпы стояла Аманда. Ее грустные глаза смотрели на меня, но губы улыбались. Она подбадривающе кивнула. Она всегда поддерживала меня. Я улыбнулся ей в ответ и ударил по струнам. И произошло чудо: мелодия снова чисто и звонко лилась из-под моих пальцев, легко и непринужденно. Они ловко бегали по струнам, так, что я даже не чувствовал их. Люди в толпе начали переглядываться и улыбаться. Потом кто-то захлопал, и его поддержали другие, кто-то начал танцевать. Но снова я чувствовал себя также паршиво, как и прошлым днем. Что-то морально давило на меня и я не мог разобраться в этом чувстве. Думал, что от волнения. Я заиграл быстрее, и не сбился, широкими глазами смотрел на людей, веселящихся благодаря моей музыке. Это было невероятно. Мне тогда заплатили гораздо больше денег чем обычно, и через месяц мы с Амандой смогли покрыть долги и переехать в другое жилье. Недорогое, но оно больше не походило на приют для нищих, поэтому мы не желали большего. В любом случае, это было лучшее место, в котором нам когда-либо приходилось жить. Казалось, мы должны были быть счастливы, но что-то постоянно давило на нас. Каждый раз, когда я касался белых струн, грудь сдавливало, меня тошнило, а голова становилась тяжелой. Но мне так нравилось играть, нравилось то, что у меня получалось играть так, что задевало любого, что я никогда не откладывал дьявольский инструмент. С Амандой стали чаще ссориться. Мы просто перестали понимать друг друга. Стена между нами росла, пока не разделила нас совсем: вскоре мы расстались. Было тяжело возвращаться в пустую квартиру. За годы, прожитые бок о бок, мы так привыкли друг к другу, а теперь не могли уживаться вместе. Но теперь, думал я, полностью посвящу себя карьере. Шли месяцы, я записал несколько пластинок. Вроде бы я и добился того, к чему стремился так долго, но счастья я не чувствовал. Я не мог понять, что происходит, почему это ужасное чувство внутри не даёт мне покоя каждый раз, когда я касаюсь белых струн. Тогда я впервые подумал о нем как о Дьяволе. Я вспомнил все, что он мне говорил и что я ему ответил. Что наделал. Может это и бред, но.. может от гитары действительно стоит избавиться? Я сидел ночью в своей квартире и у меня возникло острое желание взять ее в руки. Но вместо этого я отыскал свою старую гитару, поправил на ней струны. Сбоку на грифе было выцарапано "я люблю тебя" рукой Аманды, как раз так, чтобы я мог видеть надпись всякий раз, когда опускаю голову на инструмент. Я прикрыл глаза и тронул струны. Они противно задребезжали в ответ. Я ещё покрутил колки, но лучше не стало. Я тогда не на шутку испугался. Может, это из-за того, что она долго лежала без дела? Но тревога разрасталась, я почувствовал дрожь во всем теле. Продолжая нервно крутить колки, я почувствовал головокружение, а потом резкий звук ударил по ушам, заставив дернуться. Струна порвалась. Быстро отложив гитару, я вдруг разрыдался. На душе было разрывающе пусто, и боль ощущалась даже физически. Было очень больно. Я упал на кровать рядом со старой гитарой, взгляд мой упал на надпись. Нужно найти Аманду. Сердце билось так сильно, что, казалось, я схвачу приступ. Но я все равно вылетел из квартиры и помчался по улице. Я знал дом, где Аманда поначалу снимала жилье, но не был уверен, что она все ещё живёт там. Может, она вообще уехала в другой город. Но я так и не узнал, не добежал: ноги стали заплетаться и я свалился на землю.       — Может, ты пьян был? — спросил посетитель.       — Нет, точно нет. Я тогда не пил ничего крепче пива. Живя среди бедноты, я видел тех, кто, не имея ничего, спивался в хлам день за днём. Я пообещал себе и Аманде, что никогда не дойду до такого, и обещание держал. Но в ту ночь я впервые напился. Я не знаю, как оказался снова в свей квартире, может сам дошел в бессознательном состоянии, может кто-нибудь донес, у меня на куртке был пришит клочок бумаги с адресом; дома я посбивал пальцы о белые струны черной гитары, и пошел за крепкой выпивкой. Нажрался как последний пьяница. Проспал почти два дня. Играл на гитаре. Потом мне пришло письмо с приглашением выступить на каком-то фестивале, и я согласился. Потом были ещё выступления, и ещё, много-много. И каждый раз, когда я играл, во мне было ужасное удушливое чувство, а когда не играл — нарастающая тревога. Ещё сильнее она была, до дрожи, когда я был далеко от нее. В голове и груди было лишь назойливое желание играть. Но не вдохновляющее, а сгрызающее, как наркотик. Я не знал, что делать. Я таскал ее в кожаном чехле с собой повсюду, играл по поводу и без, и неизменно все приходили в восторг от моей игры. Меня звали на концерты и вечера, платили все больше, и я никому не отказывал, играл всем. В какой-то момент во мне плотно укоренилась мысль о проклятии. Я не мог избавиться от гитары. Я не мог перестать играть. Я не мог жить нормально: все мысли были как в тумане, я просто существовал, у меня не было ни друзей, ни компании, ни женщин, даже на одну ночь. Я просто играл. Ездил по миру, так и не поглядев на него. Я изъездил вдоль и поперек родную Канаду, был во всех штатах США, в Бразилии, в Мексике, в Аргентине, в Европе. Но у меня нет никаких воспоминаний о них. Даже наклеек не собрал. Мог бы наклеить на чехол, может, создалась бы какая-то видимость достижений в жизни. Я перестал брать концерты, только небольшие выступления, чтобы заработать немного денег на самое необходимое, а мне нужно очень немного. Выступаю в барах и кабаках, когда руки начинают чесаться невыносимо. И все..       Гитарист вздохнул. Посетитель молчал, люди вокруг тоже.       — Во мне ещё есть смутная надежда на то, что я как-нибудь встречу его, в костюме и галстуке. Может, он сам меня найдет, когда я отмучаюсь достаточно.       Он бросил взгляд на забытую в руке сигару и сделал затяжку. Двинул пальцем пустой стакан, и Морган подлила ему ещё немного джина. Гитарист выпил и кивнул.       — Погоди, но что ты собираешься делать? — спохватился посетитель.       — Ничего, полагаю.       — Но как же.. — взволнованный посетитель забегал глазами, подбирая слова. — Давай поговорим, может твое одиночество мешает тебе.       — Со мной не о чем разговаривать. Я все уже рассказал. Больше нечего.       Он оставил на столе деньги и ушел.