В шкафу

      Кончилось.       Непринужденные переговоры где-то внизу. Глухие. Их остро слышно лишь потому, что ей ужасно, ужасно страшно. — По-моему, должно быть больше. Долохов говорил о пяти. — У Долохова проблемы со счётом. Я точно помню, заявлено четверо. Четверо жирных маггловских крыс, ни больше ни меньше.       В темноте не видно ни зги. Шкаф как гроб, только что не закопан, однако тихо на втором этаже действительно будто на полдороге в Ад. Пустые комнаты несколько минут

или часов

надрывно молчат. Они тоже прислушиваются. Разговор внизу весьма интересный. Хотя у стен шкафа другой вкус, они слушают исключительно рваное дыхание за зажимающей рот и нос ладонью. Слушают, как громко стучит обезумевшее сердце. — Все, заткнись. С тобой спорить себе дороже. Эй, Крауч, проверь по-быстрому верхние комнаты, и сваливаем. С минуты на минуту примчатся авроры. — Не надо было слать Метку раньше времени, тупица.       Третий голос, резкий и звонкий, как пощёчина. Или удар ножом: бесчувственый, но смертельно опасный.       Эти люди не использовали ни ножей, ни кулаков. — А ты не паясничай.       Она успела сбежать и спрятаться. Ее семья не успела, поэтому их вывернуло наизнанку и завернуло обратно. Чужая забава. Темные глаза одного из убийц, казалось, заметили тень на лестничном пролёте, но, судя по всему, приняли за обман зрения.

Или нет.

      Скрип ступенек. Шаги чужие, и скрип чужой. Бесконечное скрипение натягивает нервы жестче струны. Скрип, скрип, скрип, скрип. Звук обрывается растеленным в коридоре ковролином. Дом снова погружается в густое молчание, до тех пор, пока его не разрезает нож. — Э-э-эй...       Наружу рвется истеричный вопль. Лезвие притворно-приторное, ласковое. Но она знает, что оно навечно окровавлено и что доверять ему нельзя. Можно только бояться. И она боится, так сильно, что с секунды на секунду разорвется сердце. — Я же знаю, ты где-то здесь. Я все видел.       Голос перемещается, петляет по коридорам подобно шаровой молнии.

тише. ГРОМЧЕ.

      Спокойные шаги. Шуршание. Насвистывание. Комната, где она прячется, самая последняя, и шкаф, в который она забилась, возвышается в самом дальнем углу. Однако если шаровая молния замаячит поблизости, так или иначе непременно взорвется. И все умрут.       Она умрет.       Осталась только она.       Она слышала, как истошно стенают на первом этаже. Она слышала визги, хлюпанье крови. Она слышала. Стены слышали. Шкаф слышал.       Все это слышали.       Молния приближается. — Мне никогда не нравилось играть в прятки, — доверительно жалуется голос. — Но вот салки, в салках от меня никто не убегал.       Баррикадировать дверь не было смысла — сродни прямому указателю ее местонахождения. Горящая стрелка. В ней теплилась надежда, что человек наскоро пробежится по комнатам и уйдёт ни с чем. — Я видел тебя, звездочка, зачем ты прячешься? От судьбы...       Шаровая молния в ее комнате.

...не убежишь.

От судьбы не убежишь.

      В щель между дверц видно немного. На миг — высокую фигуру в черном плаще и деловом костюме. Потом опять ничего. Ничего. Ничего. Человек идет в обратном направлении. В одной его руке чёрный лаковый дипломат. В другой...       Тёплый свет, создаваемый им, узкими пятнами подсвечивает углы. Под кроватью. За занавесками. Секунду полоска яркости слепит ей глаз, она жмурится. Очевидно, он знает, где искать. Только любовь играть с добычей оттягивает окончание охоты. — Прости, что так вышло.       Он останавливается посреди комнаты и вертит между пальцев странную палочку. Свет вертится и мигает вместе с ней.       Дыхание останавливается. Замедляется время.       Это ко… — Здесь никого нет! — молния взрывается. Но без ущерба.

Получилось?

Сработало?

Пронесло? — Тогда трансгрессируй! — поочерёдно раздается два хлопка.       Трясущаяся ватная ладонь соленая на вкус. Пот щиплет обкусанные до крови губы. Стоит ей от них оторваться, и доски шкафа поглощают судорожный всхлип. Глаза открываются, но ничего не видят: человек забрал с собой неестественный свет. — Пам-пам, — лезвие ножа прорезается в щель шкафа. — Конец игры.       Дверцы медленно открываются, и о стены замерзающим штормом разбивается ледяной крик. Она мечется в незакопанном гробу, вжимается ободранные доски, закрывается руками. Напрасно, конечно. Молодой человек, на которого нельзя смотреть, заносит свой странный инструмент. — Мне очень жаль, звёздочка. — НЕТ! Пожалуйста, умоляю вас... — Обливиэйт. [Спустя год] — Авада Кедавра!       Труп плотного мужчины отбрасывает к потрескавшемуся шиферу, разбросанному у кирпичной стены безлюдного закоулка. Один зеленый плевок, и свет в глазах угасает навсегда. Как просто. Оглядевшись, Барти снимает белую маску с лица и трансфигурирует в сущую безделушку, розовую подвеску для ключей.       Потом он трансгрессирует.       Утягивающий поток магии переносит его на мокрый от дождя тротуар спального района Лондона. Темно, хоть глаз выколи, но это безопасная темнота. Барти всегда трансгрессирует именно на этот клочок, под разбитый фонарь — ни один маг или маггл не должен видеть его здесь. Иногда голову накрывает такая безумная паранойа, что в ход идут Дезиллюминационные чары. В спальном районе Лондона, полном магглов.       Квартал, поворот, еще десять ярдов. Барти бесшумно входит в дверь многоквартирного дома и поднимается на третий этаж. Вставляет в замок ключ с дурашливым брелком. Поворачивает дважды.       Вот и все.       С порога его окутывает теплый уют, проникающий сквозь щели черной мантии под одежду, под кожу. На лице непроизвольно растягивается довольная улыбка, горло изрыгает низкое хмыканье. Пропитанный смертью плащ — на вешалку, мокрые волосы — зачесать назад. — Я вернулся.       Туфля к туфле ставятся на место. Дипломат с министерскими бумажками тоже остается в прихожей: разберется на выходных, завтра. Точнее, уже сегодня, только позже.       Барти никто не отвечает, но он на это и не рассчитывал. На кухне заждался холодный ужин, уже приятно. Никто ведь не виноват, что он почти каждый день задерживается допоздна. Поручения Темного Лорда сами себя не выполнят.       Быстро поев, Барти заваливается в ванную и смывает обжигающе горячей водой остатки греха. Аккуратная стопка одежды возвышается неподалеку: брюки, пиджак, жилет, рубашка и поверх всего галстук змеиным колечком. Зеркало висит напротив ванны, и Барти, не в первый раз, приклеивается к нему взглядом. Блестящие струи, красно-оранжевые в свете бра, дождем падают на его голову и плечи, переливающимися ручьями стекают вниз по суховатому веснушчатому торсу. От тяжести воды провисают светлые волосы. Будь у него двойник…       Барти бьет себя по щеке. Наваждение исчезает.       Пар греет не хуже воды, но идти в комнату голым не хочется. Барти стягивает с сушилки белье, самую маггловскую футболку из возможных, и неспешно облачается в незамысловатый наряд. Теперь можно спокойно спать. Будто полчаса назад он никого не убивал.       Элли крепко спит, обняв кусочек одеяла. Она, как всегда, ждала его с книгой в руках, но не одолела сон. Очки для чтения сбились на лоб: Барти нежно снимает их и кладет на тумбочку, гасит маггловский торшер. Убирает книгу, завалившуюся между лицом Элли и стеной, и забирается к ней под одеяло.       Она еще теплее, чем жар в ванной. Очень мягкая, даже со спины. С сонливым урчанием Барти крепко обвивает ее рукой и ногой, широкую кисть сразу обнимают две руки поменьше. Когда она так делает, грудь распирает невидимый шар. Дыша ей в макушку, Барти засыпает.       Ее память подверглась сильным и необратимым изменениям, сотканным из богатых фантазий Барти Крауча. Возможно, после его вмешательства там застряло больше лжи, чем правды, зато теперь Элли считает его не убийцей, а героем, спасшим ее от жуткой катастрофы, где погибла вся ее семья. Ну, в основном, так и было, только в новой версии Элли Барти являлся ее старым другом, а магия — детской выдумкой.       Он не имеет ни малейшего представления, зачем спас эту магглу. И, тем более, зачем притащил к себе домой. Вряд ли из сострадания. Может быть, ему хотелось испытать навыки подмены воспоминаний, а, может, в нем взыграло чувство собственничества. Все-таки ему часто бывало одиноко, а Элли, только его Элли, домашней кошечкой скрашивала вечера.       Потешить самолюбие тоже было не лишним.       С ней правда было весело. Элли не понимала, как он находит потерянные вещи, как расправляется с уборкой в считанные минуты и как делает эти «милые фокусы». Пока Барти работал на секретной должности в правительстве, она прожигала дни за подработкой в цветочном магазине, чтением и домашним бытом. «Спасибо за все» — искренне благодарили иллюзиониста-Барти, обеспечивающего всю их мирскую идиллию.       Глупая, забывшая обо всем Элли быстро в него влюбилась. Барти тоже, но чуть погодя и чуть больше, чем сам хотел. В плод собственных трудов влюбиться было невозможно. Это так здорово, упиваться собственной гениальностью, водить за нос и ее, и Пожирателей смерти. Самого Темного Лорда, одураченного окклюменцией: он и представить не мог, что один из его самых преданных и чистокровных сторонников делит постель с магглой! Кроме Барти об Элли не знал никто, даже его родители. Их жилище не показывалось на многих картах, защищалось почти всеми возможными чарами. Только Хранителя Тайны не доставало — свою тайну, своего скелета в шкафу Барти бы не доверил абсолютно никому. — Доброе утро, — его голос сипит спросонья.       Голова лежит на мягком плече. Элли выосвобождает руку и запускает ее в спутавшиеся за ночь волосы. От заботливых поглаживаний и мерного дыхания веки снова тяжелеют. — Уже почти обед. — Правда?       Она снова читает, близко от глаз придерживая книгу другой рукой. Барти вытягивает затекшие ноги и тянется. Превращается в змею, обнимающую талию, переползает к груди. По животу невесомо бегают пальцы, заползают под сорочку и игриво стискивают область вокруг пупка. — Ну, — Элли хмурится и машет на него книгой. — Что? — невинно спрашивает Барти, задирая сорочку до ключиц и с любовью целуя нежные соски.       У второй груди он задерживается дольше, ластится к ней лицом. Играется. Если бы он не был таким тяжелым, развалился бы прямо на тонких ребрах. Вообще, хрупкость человеческого существа его поражала. Даже когти вонзить нельзя: чуть не рассчитаешь силу — и все. Конец игры. — Ничего, — буркает Элли, а Барти лезет к ней через книгу и целует в лоб. — Иди почисть зубы.       Барти фыркает. — Ладно. Ты ела? — Да. Тебе тоже немного осталось. — Яичница? — ноздри втягивают доносящийся с кухни аромат. — Я думал о блинчиках. — Меньше спать надо, — она бросает ему косую полуулыбку. — Меньше… — чего? — У тебя под боком и просыпаться не хочется. Но я не жалуюсь, ни в коем случае.       Оправдательно вскинув руки, спиной вперед он покидает их маленькую, тесно обставленную маггловскими приблудами спальню с высоким потолком. Прежде всего ему хочется в туалет, и на ходу он прикидывает, как сейчас извернется, потому что тратить потенциал эрекции хочется ни каплей меньше, чем в туалет.       Освежившийся Барти наведывается на кухню и наскоро, даже не садясь за стол, расправляется с содержимым сковороды. До того, как вернуться в спальню, он повторно заворачивает в ванную и захватывает тройку сцепленных маггловских презервативов. Прекрасное утро для продолжения постельных нежностей. — Я почистил зубы, — примостившись рядом с Элли, он целует ее в щеку. Потом в губы.       На поцелуй согласно отвечают. Барти трогает женское лицо так, будто оно может разбиться. Его тайная фарфоровая куколка. О, как же сильно он ее любит. — Хочу тебя съесть, знаешь, — он спускается к шее и вдыхает дивный аромат кожи. — Слопать в один присест и косточкой не подавиться. Никто об этом и не узнает. — Страшновато звучит, — немного смутившись, она трется подбородком о его лоб.       Крепкие кисти наигранно вцепляются в нее, и Элли тонко взвизгивает. Безо льда. Год назад Барти действительно удивился, что женщины могут издавать такие пронзительные звуки.       Его блуждающий язык останавливается у бьющейся жилки, и губы впиваются в горячее местечко. Ах, если бы она только знала, чем он занимается в свое отсутствие. Если бы она знала, кто убил ее семью. Этого бы сейчас не было. Какой же он молодец, как грамотно всех обставил.       Барти почти ложится на нее всем телом, упираясь локтями в кровать, и просительно льнет в поисках ласки. Элли торопливо гладит его спину. Это правда?.. — Люби, люби, люби… — задыхаясь, беспрерывно умоляет Барти. — Я сделаю все, только не переставай любить меня, моя звездочка.       Его берут под скулами и чмокают в веснушчатую спинку носа. В ушах откликаеися странный звон, спустя мгновение голова обессиленно падает на вздымающуюся грудь. Внутри разгорается желание сорваться и улететь в приоткрытое окно, его дикая, первобытная любовь подобна ветру. Всю жизнь он нуждался в большем, его тактильный голод не удовлетворить ничем на свете. — Поцелуй меня, — завалившись набок, Барти опаляет поверхностным дыханием тонкую кожу над верхней губой. Его рука под натянувшимися трусиками уже нетерпеливо перебирает пальцами. — Просто…       Ее голубые глаза заглядывают ему в душу, но ни черта не видят. Слепая лазурь в обрамлении ресниц. Элли мягко касается шершавых губ своими лепестками. Ножка, согнутая в колене, приподнимается и ложится на его жесткое бедро. Руке в трусиках становится удобнее.       С ее почти детским поцелуем Барти расцветает, как вишня в мае. Она для него и весна, и Солнце. Она сама жизнь, только за этим он возвращается домой.       Элли снимает одежду, Барти тоже. У него проворные руки, покачивающийся пенис быстро обтягивается пленкой. Над Элли снова нависают, и она забрасывает ноги ему за спину. — Я и так люблю тебя, — по его щеке проводят пальцами, и Барти успевает их коротко поцеловать. — Не надо просить.       С ее словами в от затылка к спине пробегают приятные муражки. Когда головку члена сдавливает теснота, муражки перестают бегать и впиваются в мышцы сотней иголок. Позвоночник обкладывает льдом, в то время как остальное тело сгорает в костре. Их двоих в этом мире не существует. Они созданы из ветра. Из падающих звезд.       Через презерватив влажность не чувствуется, но скольжение дается легко. Удобно устроившись, Барти выпрямляется и упирается предплечьями в подушку. Элли, где-то внизу, сладко дышит в сгиб его шеи. От медленного движения бедрами распускается кукольная ленточка стона, и Барти сыплется на кровать сахарной посыпкой, звездно распадается на серию коротких толчков и обрывистых ахов. Элли и правда хочется съесть. Возможно, когда-нибудь…       Два сотканных из ветра человека сливаются в один воздушный поток. Барти любит быть громким, громче всех на земле. Скрипеть пружинами, ножками кровати и своим горлом, с его подначивания Элли тоже каждый раз отдается чувствам. Разум Барти сосредотачивается в известном месте, все отдаваемые команды сводятся к ускорению и замедлению, к высоким вдохам и ярко окрашенным, звонким выдохам.       Руки держатся за подушку и деревянную спинку, потому что Барти боится случайно оставить на Элли синяки или выдрать клок волос. Их взмокшие тела скользят друг по другу, трутся сосками, лобки сцепляются жесткимии волосками. Элли трогает себя пальчиками чуть выше, чем двигается Барти, и он хочет зацеловать их до стертой кожи. Их, а потом то, что она ими там трогает.       Порыв внутреннего ветра сдувает серце в пятки. Глубоко внутри оглушительно взрывается белая вспышка, расходящаяся проторенными электрическими дорожками ко всем клеточкам организма. Привыкшее влагалище принимает член полностью, и на Барти океаническим валом накатывают судороги.

Он снова сделал это.

      С естественной смазкой, катающейся под резинкой, смешивается полупрозрачная сперма. Барти обмякает и осторожно укладывается на Элли, не доставая из нее пенис. — Секундочку, — просит он. — Я знаю, ты еще не все.       Переведя дыхание, Барти опускается вниз и приникает к ее лону, осуществляя свое желание. То, которое способно осуществиться. Больше, чем пристроить язык и пальцы к полезному делу, он желает поместить в ее глаза весь космос, в обманутое сердце — осколок луны. Его собственное, в постоянных поисках мечтаний, бьется в болезненно быстром ритме.       Он желает всегда быть с ней. С вытащенной из лап Пожирателей кошечкой, восторгающейся цветущим посреди зимы розам. Всегда. Когда мир разрушится, когда они, взявшись за руки, падут в бездну, когда они в тысячный раз влюбятся [?] друг в друга. Он покажет ей золотой рассвет, только уже на другой планете, подальше от этой, грязной и порочной. Он растянет всю свою любовь между звезд.       В день, когда его отправят в тюрьму за пытки девушки с таким же именем, сотрудники Министерства Магии найдут Элли и сотрут все воспоминания о Барти Крауче. Ее лишат тех искалеченных обломков, что он от нее оставил. Она станет перекрашенным в белый старым холстом. Только шкаф будет все помнить.