DEX

за год и восемь месяцев до начала основных событий

 

ГЕРМИОНА

      Это был хороший день.       Еще несколько месяцев назад я готова была утверждать, что из хорошего в этой жизни для меня осталось только право на утреннюю чашку эспрессо, но сейчас с опаской — только в мыслях и ни в коем случае не вслух — я все же могу назвать этот день по-настоящему хорошим. Возможно, поддайся я расползающейся по венам эйфории, осмелела бы даже для слова на букву «П». Прекрасный. «Прекрасный» был бы вполне подходящим, но нет, я не настолько самонадеянна. Не настолько готова испытывать хрупкое терпение судьбы.        Я выхожу из «Кромвеля», когда небо едва тронуто первыми предзакатными красками. В Лондоне случился май. Столбик термометра все чаще рвется вверх и уже почти дотягивается до теплых девятнадцати. Теперь солнце чаще рыскает по темным углам и заглядывает в квартиру на последнем этаже. Казалось, мансардные окна вместе с моей веснушчатой кожей только и ждали, когда же первые лучи покажутся из мрака туманной, затянутой смогом и снегом, зимы. Первые — чтобы будить меня без зазрения совести еще до шести утра на часах, вторые — чтобы более яркими созвездиями проявиться на теле.        Усевшись в старенький «Ровер», я откидываю волосы назад и ловлю собственный взгляд в отражении зеркала заднего вида. Не специально, лишь на мгновение. Карие глаза, обрамленные привычной усталостью, сегодня сияют. Поразительно. Такого уже давно не было. Иногда кажется, что не было вовсе. По большей части оттого, что раньше я не могла даже мечтать о том, как мамины анализы укажут на стойкую ремиссию, а долги перед банками и коллекторами будут полностью закрыты.        Естественно, не без посторонней помощи.       — Остается лишь исправно вытаскивать пули из тел чертовых мафиози, Грейнджер. Ничего сложного. Могло быть и хуже, верно? — говорю я себе, и губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Веки на мгновение прикрываются. Даже это осознание не портит мне настроение. Прямо сейчас не хочется думать о худшем. Сегодня жестокий и несправедливый мир, в котором у меня заключен долгосрочный контракт с дьяволом, вопреки всему кажется чуточку добрее.        Ключ в замке зажигания проворачивается, мотор пару раз жалобно и скрипуче тарахтит, но в конечном итоге так и не заводится. Красное авто, доставшееся мне по наследству, не желает покидать переполненную в любое время дня и ночи больничную стоянку и поскорее доставить меня домой.       Вот вам и хороший день.       Я выхожу на улицу и приподнимаю капот, на самом деле ничего не смысля в тонне металла и трубок, отходящих от него будто от пациента на жизнеобеспечении. Смотрю на мертвый кусок, парящий душным белым, и тяжело выдыхаю. По-хорошему, обратиться в ремонт нужно было еще пару недель назад, когда при движении что-то начало мерно постукивать, тикать в такт секундной стрелке, но времени никогда не хватало, да и личный транспорт, к сожалению или же к счастью, никогда не был моим приоритетом.         Паркинсон на смене до самого утра. В плотном расписании несколько операций, а это значит, что позвонить с просьбой о помощи мне решительно некому. Разбираться с эвакуатором и круглосуточными сервисами после отработанных на ногах двенадцати часов — последнее, о чем я сейчас мечтаю. Бросить «Ровер» на стоянке, вызвать такси, а уже завтра, выспавшись и выпив кофе, разбираться с новыми трудностями кажется идеальным решением, но внезапно зрение улавливает в соседнем ряду огромный, хорошо знакомый черный седан.       Забавное совпадение.       Рука без разрешения ныряет в карман, быстро вытягивая наружу телефон. Я пробегаюсь пальцами по паре клавиш и, приложив гаджет к уху, слушаю первые цифровые гудки.       — Декс? — спустя минуту слышится слегка удивленное на том конце провода.        — Ты в «Кромвеле», — не спрашиваю, а утверждаю. — Что-то случилось?       Тео приезжал в больницу только по двум причинам: первая заключалась в экстренной необходимости доставить меня в мэнор для работы. Сейчас это было маловероятно, учитывая тот факт, что мой телефон до сих пор не разрывался от звонков и сообщений; вторая — плановый осмотр колена, поврежденного в аварии почти год назад.       Никогда не думала, что однажды случайный пациент, даже не до конца мой, а просто наспех консультируемый в общей приемной, окажется впоследствии кем-то близким. Могу ли я его так называть? После начала моей службы Синдикату наши отношения стали более неопределенными. Он вроде как не до конца друг, не до конца коллега, не совсем босс и уже не пациент. Тео просто теплый. Он легкий и комфортный. Мужчина, не заклейменным каким-то определенным статусом.       Мне бы хотелось, чтобы эта переменная оставалось неизменной.       — Это ты мне звонишь, — смеется в трубку Нотт, вырывая этим хриплым грудным звуком из завладевших сознанием мыслей. — А ты теперь редко звонишь первой, поэтому… — он выдерживает театральную паузу. — Расскажи, из-за чего же я удостоен такой восхитительной чести?       — Отвечать вопросом на вопрос совсем не вежливо.        — Впервые слышу о подобном, — ловко парирует Тео. — Ну так что, Декс? Расскажешь, что случилось у тебя?       Черт.       Дважды черт.       Как же неловко.        — Моя машина не заводится, — со стоном обереченности выдыхаю правду. — Я просто увидела, что ты здесь и…        — Мне сообщат результаты сканирования через десять минут, — произносит Нотт быстрее, чем я успеваю промямлить очередное оправдание. — Если ты вдруг не торопишься, я подброшу куда скажешь.

✤︎✤︎✤︎

      Я не могла отпустить Тео просто так. Только не сегодня и только не после того, как он отвез меня домой, будто так и было запланировано в его плотном расписании, а по пути слишком искренне радовался новостям о маминой ремиссии. Словно за самого себя.        Это не позволяло сидеть ровно. Хотелось дернуть плечами, скинуть чувства, усевшиеся над пиками острых позвонков и выскрести из-под кожи тихонько засевшую там вину. Я всегда и за все была благодарна, без исключений сглатывала со слюной очередное «спасибо», адресованное Нотту, и однажды даже пообещала ужин. Смешно. Он мог позволить себе миллионы роскошных ужинов, тысячи пышных банкетов в намного более приятной компании, чем моя, всего лишь щелкнув пальцами, но все же Тео не забывал. Он периодически с мягким сарказмом и шутливым упреком напоминал про мои неосторожно брошенные слова, а я в ответ лишь закусывала губы и сдержанно кивала. И вот сегодня на перекрестке, от которого всего метров пятьдесят до моего дома, я решила: а почему бы и нет?       Почему бы не сегодня? Ведь даже соседи в знак благодарности за политые в их отсутствие цветы готовят друг другу подгоревшие кексы. В этом нет ничего странного. Чем может быть плох спонтанный ужин, в очередной раз говорящий: «Спасибо за все»? К тому же, родители учили меня всегда сдерживать обещания.       — Это действительно случилось, — отставляя пустую тарелку в сторону, говорит Тео. — Я не знал, что ты на самом деле готовишь.        — А я и не готовлю, — хитро улыбаюсь, делая очередной глоток вина. Моя почти нетронутая порция пасты с грибами грустно наблюдает за этим действием. Я наелась парой ложек. Возможно из-за того, что слишком много говорила или же нервничала. — Даже одна работа отнимает кучу времени. А стоять у плиты, имея в наличии целых две работы,  — преступление, но, как видишь, я все же имею базовый набор продуктов и знаю пару простых рецептов.        — Это была самая вкусная паста в моей жизни. Самая.       — О, вы так очевидно врете и не краснеете, мистер Нотт.        Наш смех от неприкрытой лжи и театрального официоза разносится по моей маленькой кухне и словно мячик отпрыгивает от стен. Не то чтобы я настолько сомневалась в собственных кулинарных способностях, но оценивать макароны в сливках, присыпанные сыром и шампиньонами, как «лучшее» — при любом раскладе нерационально. Неправдоподобно.       Даже если они вышли чертовски качественными аль-дэнте{?}[термин в кулинарии, обозначающий лёгкую недоваренность блюда; в более узком смысле состояние кулинарной готовности макаронных изделий или риса как твёрдые при укусе.].       — Ладно, Декс, — видя явный скепсис, Тео небрежно расстегивает пуговки на манжетах рубашки и приподнимает руки вверх. Сдается моему уже слегка плывущему от алкоголя взгляду. — Это была самая вкусная паста без мяса, — уточняет он, мягко выделяя голосом. — В моей жизни. Все, что без мяса, автоматически не может занять золотой пьедестал в моем списке. Уж прости, но там твердо застолбили места стейки с кровью.       — Я сделаю вид, что поверила. В любом случае, накормить тебя в благодарность тем, что хоть немного тебе понравилось, уже удача.       — В благодарность? — Нотт с наигранной досадой сводит брови к переносице и размашисто прикладывает ладонь к груди. Маленькие татуировки красиво переливаются на смуглой коже его пальцев. — Я думал, что сижу на этой кухне, потому что не бросил даму в беде. Опять. Ну, и может еще потому, что ты ночами тайно сходишь с ума по мне.        — Прекрати, — вновь смеюсь, проводя ладонью по лицу. Голова немного кружится, и я медленно поднимаюсь с барного стула, чтобы шаткой походкой дойти до раковины и оставить в ней бокал.        «На сегодня хватит», — решаю я, пока последняя пара капель белого полусухого стекает по тонкому стеклу. Обернувшись спустя жалкую минуту, я едва успеваю вздохнуть и уже хочу задать трезвому водителю вопрос о том, чего бы он еще выпил: воды или, может, совершенно безрассудного полуночного кофе, но каким-то невероятным образом оказываюсь притянутой за руку к чужому телу.       Близко.       Слишком.       Сердечный ритм сбивается. Кардиограмма бы точно показала временную остановку. Меня окутывает запахом парфюма, смешанным с сигаретным дымом и теплом сильного мужского тела. Из-за того, что Тео все еще сидит на барном стуле, наши глаза практически на одном уровне. Почти, но не совсем. Его темно-карие с черными крапинками ночи все равно выше, только вот смотрят совсем не свысока.       Нотт приближается аккуратно, по миллиметру за раз вторгается в личное пространство, прощупывая границы дозволенного и вот уже проводит носом по шее и ямочке за ухом. Втягивает легкими мое волнение, пока я вздрагиваю в ожидании неизвестного.        — Приятно? — тихо шепчет он на ухо низким голосом.       Я не отвечаю, лишь шумно сглатываю остатки слюны и торопливо облизываю приоткрывшиеся сухие губы. Пытаюсь понять собственные ощущения, когда Тео вновь рисует едва ощутимую на коже линию. Вся покрываюсь мурашками: от кончиков пальцев до макушки.       Приятно. Очень.       Первое касание губ закрывает глаза и лишает привычной стойкости. Гравитация обязана держать мои ноги крепко прижатыми к поверхности земли, но это почему-то больше не так. Колени слабеют и подгибаются, слова излишни, все окружающее слилось и смешалось в неразборчивое нечто.       Я протягиваю вперед ладонь, касаюсь крепкой шеи, слегка сжимая и сразу же чувствуя, как там пульсирует по венам кровь вперемешку с нарастающим желанием. Возможно, чернильные рисунки Нотта оставят на мне свой оттиск. Вполне вероятно, я не до конца осознаю тот факт, что в данную минуту отвечаю на абсурдно неправильный поцелуй. Наш первый поцелуй. Теряюсь под мягким напором и все новыми и новыми влажными касаниями языка. Они быстро перетекают в более жадный, настойчивые и горячие. Спокойствие сменяется инициативой, заставляя поддаваться.       Это ощущается так хорошо, что я не могу удержать внутри себя тихий стон, от которого Тео прижимает к себе еще теснее. Будто хочет впаять в собственное тело, как очередную картинку в коллекцию.       И вот тогда осознание больно бьет по затылку. Хьюстон более навязчиво сообщает о проблеме.       Нет. Не так, не сейчас.       Я отстраняюсь. Наши губы вновь в миллиметре друг от друга, а взгляд стремительно прошибает насквозь. С разбега ударяется о грудную клетку. Почти что идеальный момент, наполненный тихими вздохами, разрушается. Замирает, пока не становится слишком поздно.       Моя симпатия к Нотту очевидна, вот только колеблется она сейчас на том опасном рубеже, когда пара неосторожных поцелуев может сдвинуть чашу весов в направлении случайной влюбленности, с которой я не готова иметь совершенно никаких дел.        Я буду сожалеть.       Тео зарывается пальцами в мои растрепавшиеся волосы, почти сталкивает нас лбами и дышит-дышит-дышит так оглушительно громко. По-живому. По-настоящему. Так, как я, возможно, не смогу вновь научиться. Наши носы соприкасаются самыми кончиками, полуприкрытые веки подрагивают, а в ушах стоит оглушительный шум, сквозь который едва слышны собственные слова:       — Пусть это будет просто хороший день.