Liebe zum Tod

— Нет бога, кроме Навуходоносора! Никто не вспоминает прошлое специально, оно просто возникает из ниоткуда, всплывает уродливым масляным пятном поверх водной глади памяти. И разрастается дырой: ползёт между рёбер, влезает между позвоночников, хватает за горло, вызывая тошноту. — Картман, ты ёбнулся? Кайл помнит, что это было где-то ближе к окончанию средней школы. Как сейчас помнит Эрика, стоящего посреди коридора в ожидании первого урока и тычущего в него какой-то тонкой потрепанной книгой. Он удивленно поднимает брови. — Знаешь, Ка-айл, меня оскорбляет твоё позорное незнание такой базы, — было просто немыслимым, что Картман мог вызвать в нем закипание в мозгах всего лишь парой фраз, — вот, например, кто такие евреи? Он снова утыкается в дряхлую пожелтевшую страничку. — Племя безумцев! Безумие их тем очевиднее, что они поклоняются богу, которого не могут ни видеть, ни слышать, неизвестно, где он обитает, но они приносят ему жертвы, словно он взирает на них с алтаря столь же дико и грозно, как наши боги. Кайл чувствует, как горло слегка сжимается изнутри, будто ему не хватает воздуха. — И что ты хочешь мне этим сказать? — Разве ты не читал книгу Иудифи, жид? Однажды это прекратится, однажды это прекратится, однажды это… да кого Кайл обманывает? Эрик Картман присосался к нему и явно не собирается отставать ни в ближайший год, ни в ближайший десяток лет точно. Кайл сжимает кулак на лямке рюкзака. Ладонь неприятно потная и трется о ткань. — Так вот эта Юдифь — просто еврейская шлюха, прям как ты, Кайл, и как твоя мамаша, и вообще, я не удивлен, что… — Это даже не канонический текст в иудаизме, идиот! — огрызается Кайл, — а у тебя там что… блять, Картман! Кайл даже не находит, что еще сказать, и поэтому просто замирает с тупым выражением лица. Эрик хмыкает. Что вообще это должно значить? — Мне… похуй? Да боже ты мой. Картман раздражал до трясучки, до пелены перед глазами, до свернутого в петлю желудка. Гнида жирная. С ним невозможно было находиться рядом, невозможно было разговаривать, даже думать о нем было мучительно и невыносимо. Но почему-то так выходило, что он всегда оказывался где-то предательски рядом, выныривал из-за шкафчиков в школе, рядом обедал и сидел в соседнем ряду на уроках. — И кстати, — Картман снова что-то листает, и Кайл очень жалеет, что урок вот-вот начнется, и он не сможет сбежать отсюда, чтобы не начать очередную драку и не расквасить ему его свиной пятак, — вот тебе цитата Олоферна! Сердце её полно одним: в нём царит бог, и я его изгоню, — он резко поднимает взгляд на Кайла, и Кайл внезапно пятится на шаг назад, хотя, конечно, не боится Картмана, — в юности я не раз выхватывал меч у врага и поражал противника его же оружием, оставляя своё в ножнах. Так я овладею этой женщиной: собственное чувство пусть сломит её и швырнёт мне на грудь предательством собственной плоти. Кайл считает вдохи и выдохи, пока молча пялится на Картмана. Вдох, потом выдох. Вдох. И выдох. В голове так пусто. Словно всё пространство сузилось до них, стоящих возле класса, и этой дурацкой книжки. Они стоят так неизмеримо долго, пока Картман не вскидывает руку с указательным пальцем и не тычет в Кайла с криком: — Пади ниц и молись мне! Пелена спадает. Кайл моргает раз, второй. Вокруг шумят одноклассники и на них даже никто не смотрит. Картман криво усмехается и говорит: — А этому Олоферну палец в рот не клади, а, Кайл? После долгой паузы, в которую Кайл надеялся, что ситуация сама рассосётся, он, насколько может, безэмоционально отвечает: — Так Юдифь же убила его. И видит кристальное, чистое удивление на лице Картмана. — О… — продолжает он, — так ты не знал. Он прекрасно осведомлён, что для Эрика Картмана признать, что тот чего-то не знает, смерти подобно, но если ему на это еще и указывают — и кто! — это уже совсем ни в какие ворота. За мгновение до того, как Картман набросился бы на Кайла с кулаками, оглушительно звенит звонок, и воспоминание обрывается. Сейчас он мог бы, наверное, посмеяться над ним. Сейчас ему кажется, что всё это было так по-детски. Сейчас он прощается с Картманом и, когда заходит в дом, приваливается спиной к двери. Он в шаге от того, чтобы истерично застучать ладонями по ней. Что-то странное происходило с ним, что-то ненормальное, он хотел растечься по этой двери, он хотел улыбнуться во весь рот, рассмеяться, он правда — нет, на самом деле — был в кино с Эриком, держал его за руку, он, о боже, даже стыдно думать об этом, облизывал его член на этой ёбаной парковке, о чём он вообще думал?! И ему нравилось. Кайл жмурится. Как же ему всё это нравилось. Он пытается незаметно прошмыгнуть в свою комнату, чтобы не нервировать мать своим довольным лицом, но та уже поджидает его, как цербер. — Кайл! Но вместо того, чтобы остановиться, он только в три прыжка поднимается по одному лестничному пролёту, потом по второму и позорно скрывается в своей комнате. Он никак не может отдышаться. Он кричит что-то вроде: — Спокойной ночи! — и запирает дверь на ключ. Они поговорят потом, обязательно поговорят потом, но не сейчас, только не сейчас, не в данный момент, или Кайлу полный пиздец. Он засыпает с мыслью, что завтра рано вставать и всё такое, и, конечно же, думает, что он, наверное, так по-идиотски влюблён, что даже неловко. Так не должно быть. Но он ничего не может сделать. А потом начинается новый день. И вот он здесь. По самые ноздри в ледяной ванне. Думает о том, что так и не поговорил с матерью, а теперь её жизнь зависит… да ни от чего не зависит, непонятно даже, выживет она или нет. Взрыв в синагоге. Прямо в праздник. Это не укладывалось в голове. Это вызывало колючую дрожь по всему телу и снова её, тошноту. Он чувствовал, как голова раздувается изнутри, там, под черепом, между висков, было больно, и он с закрытыми глазами проглатывал несуществующую слюну, чтобы хоть как-то сбить этот ком в гортани. Он не чувствовал пальцев на руках. Не чувствовал ног от самых колен. Он старался дышать ровно, но предательские хрипы то и дело мешали ему. Больше сорока раненых. Пятеро умерло. Сухие цифры. Просто статистика. Но этих людей Кайл, скорее всего, видел каждые выходные. Может, это была рыжая щербатая девочка с косичками, а может, грузный мужчина с Кларк-стрит, а может… Кайл не знает, почему ощущать это так странно. Лоб горит, несмотря на то, что с каждой секундой вода, кажется, становится всё холоднее. И хочется бежать, но некуда. Хочется блевать, но нечем. И внутри что-то перемалывает и перемалывает твои кишки, хотя кажется, что там уже ничего не осталось, кроме кровавой мякоти. Кайл думает об отце. О младшем брате. Иррациональное ощущение, что именно он должен быть взрослым и защитить их от боли, пускай он и всего лишь подросток. Он думает о маме. Представляет её, бледную и беспомощную, одинокую и молчаливую на этой кушетке в реанимации. Её даже нельзя взять за руку, к ней нельзя войти, нельзя рассмотреть вблизи. Она так близко и одновременно далеко за этим толстым стеклом, сквозь которое ни черта не слышно. Как ему взять себя в руки? Вода в ванне мутная, лампочка под потолком тусклая. Окрашивает белую плитку на стенах в странный и грязный желтоватый цвет. Он видит отражение, что должно рябить, но Кайл сидит настолько неподвижно, что оно замерло вместе с ним. По углам глаз всё черное. Ничего больше нет. Он, словно сквозь старую кинопленку, видит чьи-то руки, касающиеся его плеча, они теплые, но Кайл скорее догадывается об этом, чем чувствует. Как человек со снятой кожей, он чувствует прежде всего физическую боль от этих прикосновений. Кто-то укладывает его спать, наверное, это отец. Он лежит под чем-то холодным, на чём-то холодном, с его мокрых волос стекает холодная вода прямо на холодную щеку, и он слышит, как стучат его зубы друг о друга, и кто-то гладит его по голове, а потом в глазах начинает резать, и он проваливается в чёрную яму, не то засыпая, не то теряя сознание. Наутро он не помнит, что ему снится, но он вскакивает, будто за ним кто-то гонится, и он вот-вот выплюнет сердце, подскочившее прямо к горлу. Спустя мгновение на него обрушивается шквал того, что случилось. Всё разом. То, о чём ты забываешь, пока спишь, утром обязательно настигает тебя. Кайл ложится на спину, на снова влажную от пота простынь, и таращится в потолок, потому что теперь ему страшно закрыть глаза. В комнате очень темно и душно, и даже сам воздух стал сырым и вязким. Кайл трёт глаза, пока они не начинают болеть, а потом прячет лицо в ладонях всего на секунду, потому что образ матери, вспыхивающий тут же, настолько яркий, что он как будто даже может узнать тяжелый больничный запах. Лекарства, кровь и хлорка. И снова гланды сжимаются, а за корнем языка собирается слюна, водянистая и горькая. Он не может вспомнить ничего о ней: ни её голос, ни её походку, как только он выковыривает из памяти хоть что-то, вспышка, и вот она снова лежит перед его глазами, снова без сознания, и лицо её в кровоподтеках, синяках и ссадинах, такое ужасное, что в носу начинает колоть. Он хватает телефон, видит в общем чате, что школу закрыли на пару дней ради безопасности и предупреждения террористических акций. Отлично. Просто, блять, отлично, Кайлу придется провести весь день за пожиранием самого себя. Ему приходит сообщение:       «Я заскочу ненадолго?»       От кого: Стэн. Он пишет в ответ короткое «ок» и откладывает телефон. Кайл не собирается есть, не собирается идти в душ, всё, что он в силах сделать, это плеснуть в лицо холодной водой и кое-как почистить зубы. Выпить пару таблеток. Стэн выглядит взъерошенным. На нем распахнутая куртка, и он смотрит на Кайла бегающими глазами, явно не зная, что сказать. Кайл указывает рукой на стул, и Стэн нервозно садится. — Слушай, мы уже говорили об этом, но… и да, я помню, что сам отрицал это, но, Кайл, тебе не кажется, что совпадений многовато? Кайл будто вновь выныривает из-под воды. — Что? Всё вокруг сероватое и рябит. Кайл не может сосредоточиться ни на чём, он представляет, как огонь поглощает синагогу, представляет крики людей, хаос, и они бегут, и кто-то задевает Айка, от чего тот падает на пол, и ему тут же прилетает чьим-то ботинком в бок, чьи-то тяжелые тела отталкивают его от выхода, он пытается встать, но спотыкается и разбивает голову. Или как это было? Представляет, как на мать обрушивается часть крыши во время взрыва. Как отец ничем не может ей помочь, находясь в другой части здания. И снова крики, шум и давку. — Кайл. Голос Стэна доносится откуда-то издалека. Зачем он вообще зовёт его? Что здесь делает? Он промаргивается. Чёрт. — Кайл, не молчи, кто еще мог это сделать?! Кайл трёт переносицу пальцами. — Экстремисты-мигранты, Аль-Каида, президент, да кто угодно. Стэн шумно выдыхает через рот. — Но не Картман, да? Кайл прикусывает губу. От давления она тут же лопается, и горькая жижа выступает наверняка уродливым горячим пятном. — Не ты ли первый обвинял его? — Стэн сглатывает, разводя руками. Кажется, он правда не знает, что еще сказать. — Это было давно, — тихо отвечает Кайл. Он даже не пытается слизать кровь с губ, чтобы его не стошнило в кухонную раковину, от этого они неприятно слипаются. Кровь быстро засыхает. Память невовремя и услужливо подкидывает ему правду. Это было буквально месяц назад. — Что случилось, Кайл? — Стэн выглядит не столько обеспокоенным, сколько каким-то печальным, и Кайл думает, что даже не помнит, когда в последний раз видел его так близко. — Ты знаешь. — Нет, что случилось у вас с ёбаным Картманом? Ах вот оно что. А что у них случилось? В голове пробегает всё, нет, буквально всё, и мысль: как ты мог это допустить, как ты мог опуститься до такого, как ты так скатился. Как же так вышло. Стэн понижает голос, словно Картман может, как раньше, выпрыгнуть на них из-за шкафа с крупами: — Он смотрит на тебя так, что жутко становится. — Венди попросила тебя прийти? Стэн ошарашенно моргает и даже открывает рот, но ничего не говорит. И так всё ясно. Кайл встаёт и ставит чайник. В лексиконе Стэна Марша никогда не было слов вроде «жутко». И он никогда бы не обратил внимания на то, как там Картман смотрит или не смотрит на него. Вдоволь ли они перемыли им с Эриком кости до того, как Стэн пришел. Он не знает, что хочет сказать. Что-то среднее между «да, мы трахаемся» и «я, блять, люблю его». Ни того, ни другого он, конечно, не говорит. Он говорит: — Я очень хочу побыть один. И Стэн — по крайней мере, Кайл надеется — всё понимает. Кайл заваливается в кровать, не сделав и глотка чая. В голове пусто. Он чувствует себя больным. Он чувствует страх, будто что-то, что шло за ним по пятам, вот-вот вцепится в загривок. Айк осторожно стучится в его дверь ближе к вечеру, а может, был еще день, но такой идиотски тёмный, что не разобрать. Кайл хочет было сказать ему, чтобы убирался, но смотрит в его обескровленное молчаливое лицо, садится на кровати и отгибает край одеяла, чтобы брат нырнул под него. Тело Айка почти настолько же холодное, как и Кайла. Но он всё равно обнимает его изо всех сил. — Всё будет хорошо, — шепчет он в темную макушку, — всё будет хорошо. — Она умрёт? — Кайл знал, что одиннадцатилетний Айк, конечно, был знаком с концепцией смерти, но то, как его голос слегка надломился. Кайл еще сильнее прижимает его к себе, хотя самого его начинает потряхивать. Только бы брат не заметил. Он выдыхает в чужие волосы. Он не знает, что ответить. Ответить нет, значит солгать. В конце концов, Кайл понятия не имел, умрет мать или не умрет. Он не мог дать ложную надежду. — Всё будет… — снова начинает он, но осекается, — мы со всем справимся. Он слушает дыхание Айка, периодические всхлипы, переходящие в сопение. Когда брат засыпает, Кайл на мгновение прикрывает глаза, которые вот-вот разорвутся от того, как усиленно он вглядывался в темноту. Он слушает: вдох, выдох. И снова вдох, выдох. Если подстроиться, можно ни о чем не думать какое-то время. Можно даже, наверное… Кайл засыпает тоже. Просыпается он уже один. Его телефон гудит черт пойми какой раз, и Кайл рывком хватает его, чтобы швырнуть в окно, если там не что-то важное.       «Если хочешь, отвезу тебя в больницу».       Последнее сообщение от Картмана. До него Кайл пролистывает «как ты», «позвони мне», «Кайл», «Кайл, всё в порядке?», «Ка-а-айл», «ответь мне», «давай увидимся» и «пожалуйста». На часах девять вечера. Он отвечает, что спал, а Эрик пишет, что будет через пятнадцать минут. Кайл роняет лицо в ладони. Мог ли он сейчас впустить в голову мысль, что за этим всем стоял Эрик? За всей этой травмой, за этими слезами, за этими смертями, за этими разрушениями, за всем, вообще за всем. Но для чего. Смеха ради? Нет, Кайл не верил. Эрик Картман был непредсказуемым сукиным сыном, он был жестоким, он был злым, да, но он никогда не делал ничего просто так. Либо за этим что-то стояло, либо это сделал не он. Если допустить, лишь на секунду, снова допустить мысль, что Эрик сделал всё это, то… с чего всё началось? Он слышит едва различимый шум шин под окнами и подскакивает, как от грома. Он впрыгивает в какую-то одежду и уже через пару минут захлопывает за собой дверь тачки. Не хочет думать, что отец, уже наверняка вернувшийся домой, увидит это. Жмурится. Плевать. Они и вправду едут в больницу. Кайл чувствует себя неуютно, когда у того самого толстого стекла Эрик обхватывает его влажную липкую руку своей крепкой ладонью. Он зачем-то кладет голову Эрику на плечо и стоит, снова и снова всматриваясь в трубки, торчащие из материнского рта и носа. Они ведь поговорят? Они должны, иначе Кайл не сумеет извиниться перед ней. Признаться, что струсил говорить и сбежал. Не сможет послушно склонить голову и слушать её крик. Даже он был бы лучше, чем эта бездонная тишина, прерываемая только писком приборов. Кайл скашивает взгляд на Картмана, который сверлит глазами тело его матери, и только богу известно о чем думает. Он моргает пару раз, сжимает ладонь крепче и смотрит на Кайла. — Пойдём, — это первое, что он вообще говорит за этот вечер. Кайл почему-то выходит раньше Эрика и ждёт его под тусклым одиноким фонарем. После они стоят на пороге больницы так долго, что снег на плечах успевает лечь белыми пятнами, сквозь которые не видно ткани одежды. — Зачем тебе это? Он отчаянно пытается увидеть на лице Эрика хоть что-то, выдающее его. Но не видит. Тот просто пожимает плечами. — Для тебя это важно, — говорит он сухо и идёт к машине. Кайл поджимает губы. Ком в горле скребется, а в переносице покалывает. Нет, он не будет реветь здесь. И из-за чего. Он знает, что они не поедут сейчас по домам. Эрик завозит их в Макдак, заказывает что-то, но Кайл особо не вслушивается. Он смотрит в окно, на белоснежную толщу сугробов на поле. Заправка. Черный лес где-то там вдали. С неба сыпет. Здесь тепло, но кончики пальцев едва ли не индевеют от холода и нервов. Эрик забирает заказ, и они отъезжают на небольшую заснеженную парковку. Он протягивает Кайлу картонный стакан. Горячий. Кайл надеется, что там кофе, но, хлебнув сладкого кипятка, понимает, что нет. Дурацкий чай. Дурацкий Эрик. Дурацкая картошка, которую дурацкий Эрик впихивает силой, едва ли не засовывая вместе с пальцами ему в рот. — Я понял, понял! — огрызается Кайл и сам берет еду. — Заебал, — тихо, но беззлобно, говорит Эрик. Они едят молча и медленно. Будто времени не существует. Будто снова больше нет ничего, кроме них здесь. Поразительное ощущение, которое было всегда, стоило этому случиться. Сколько бы много ни было вокруг людей и звуков, они всегда оставались отдельно, если были вдвоём. Эрик доедает быстрее и просто смотрит перед собой какое-то время. Кайл без желания и энтузиазма дожевывает чизбургер, даже не понимая, он сухой или нормальный, стараясь подавить рвотный позыв. Он как раз вытирает рот, когда Эрик говорит: — Рассказать тебе, что такое жадность? На секунду он даже почти прикусывает кончик пальца, но тут же убирает его. Кайл молча кивает, зная, что боковым зрением Эрик всё равно увидит. — Это желание отобрать фантомы твоего тепла у всех предметов и всех существ, к которым ты прикасаешься, — он хмурится и щурит глаза. Кайл не может даже шевельнуться. Молчит, впиваясь пальцами в мякоть ладони. — Думать о том, как я обнимаю тебя, представляя, как мои руки сжимаются вдвое сильнее, в пять раз сильнее, в сто раз, в тысячу раз. Он непроизвольно сжимает кулаки, и Кайл сглатывает. — Так было с самого начала. Мне было без разницы, хорошо мне или плохо. Важна была только степень испытываемого, но делать больно оказалось проще, — продолжает он, — я смотрю на тебя и мне больно. О чём он говорит? Что Кайл сейчас слушает? — Ты ведь знаешь, я ненавижу каждого, кто на тебя смотрит. Кайл чувствует какой-то неприятный холодок не то в животе, не то в грудине. Что-то жидкое, водянистое, прямо внутри него, сворачивается как живое существо. — Эрик… Возможно впервые в жизни он видит такой странный страх в его глазах, когда он поворачивается. — Знаешь, что ты делаешь с моей жизнью? Эрик опускает глаза и усмехается. Кайл уже вообще ничего не понимает. Он протягивает руку и накрывает ладонь Эрика своей тощей синеватой кистью. Если раньше он мог сказать, что с Картманом что-то не так, сейчас это было более очевидно, чем когда-либо. — Расскажи мне, — просит он, гадая, хочет ли на самом деле знать или всё же нет. Наверное, больше всё-таки… В кармане начинает гудеть. Точно звонит отец. Больше некому. Жутко не хочется брать трубку, он долго смотрит на экран, мерцающий большими буквами, думает, еще секунда, если он не сбросит через секунду, я возьму трубку. Не сбрасывает. Приходится взять. Говорит: — Да, — и то, что он слышит заставляет разжать пальцы. И вот он слепой, глухой и немой от болевого шока смотрит на свои руки. Телефон с глухим грохотом падает куда-то к ногам. Он делает один, ровно один, вдох. А дальше ничего не помнит. Он приходит в себя, когда Эрик с размаху ударяет его по лицу. В ушах звенит от удара по щеке, и Кайл прикладывает ледяную ладонь, смотря во все глаза. Они на улице в свете фар, Кайл почти по колено в снегу, его лицо мокрое, горло саднит, а Эрик смотрит на него, как… он смотрит на него с ужасом. Блять. Его огромные прозрачные глаза впиваются Кайлу в душу. Кайл прижимает пальцы к наливающейся красным щеке и кривится, так позорно кривится, и прижимает локти к животу, и оседает задницей прямо в снег, и сидит так на протяжении нескольких минут. Он то ли плачет, то ли воет, то ли просто не дышит, то ли дышит, но слишком хаотично. В итоге Эрик поднимает его на ноги, и он утыкается мокрым замерзшим лицом ему в грудь. — Она… — он не может сказать, — она… — Я понял. Они стоят в сугробе, пока Кайл не чувствует, что его легкие перестают гореть. Только что же были в больнице, только что видел её такое родное и беззащитное тело. И вот её нет. Они не поговорят. Кайл не извинится. Так бывает. Чувство вины, вне всяких сомнений, будет душить его сквозь года. Это станет одним из его кошмаров. Каждый раз, когда он кричал, когда грубил, когда уходил. Сейчас эта мысль была эфемерной, была где-то под огромной режущей болью в горле, где-то внутри, но её присутствие уже можно было ощутить. Кайл не понимает, как оказывается дома, как его доводят до его спальни, как высокая фигура скрывается в ванной, всё смазывается, как кто-то заставляет его выпить таблетки. Так странно. На голову давит что-то тяжелое и чёрное. И глаза закрываются. Хватит на сегодня. Но снова начинается новый день, какого хуя он постоянно начинается? Кайл чувствует резь в еще не открытых глазах и уже не хочет их открывать. А потом вспоминает. Вспоминает, что его мать, она. Произнести это слово он не может даже про себя. Он не моргая смотрит в потолок. И только когда по углам всё чернеет, он поворачивается и замечает Эрика, спящего в кресле. Его лицо выглядит умиротворенным и безмятежным. Кайл даже трёт глаза не в силах поверить, что он правда в его доме, в его комнате впервые за, даже сложно сказать, сколько. Кайл вытряхивается из холодного влажного постельного белья, а как доползает до ванны, наклоняется над унитазом и блюёт. Ему не то чтобы было невыносимо, просто так будет лучше. Выпивает таблетки. Когда он выходит, он сталкивается с не то взволнованным, не то осуждающим взглядом Эрика. Кайл переминается с ноги на ногу, не зная, что сказать. Эрик молча поднимается и обнимает его. Кайл не чувствует ничего, кроме пустоты. Он не понимает, разговаривает ли с ним вообще отец, как течет время, плачет ли Айк, хотя подозревает, что плачет. Несколько дней смешивается в одно большое ничто, которое даже описать не получается. Вот Кайл стоит у могилы. Вокруг куча людей. Все в черном, как полагается. Солнце слепит глаза, отражаясь от снега, и лицо колет от мороза. Кайл ненавидит каждого. Он хочет заорать, чтобы все они выметались нахер с кладбища. Но он только стоит, сжимая теплую руку Айка своей менее теплой и более мокрой. Церемония длится непозволительно долго, и какая-то женщина падает в обморок, а Кайл клянется себе, что лично подойдет и начнет пинать её ногами, если её сейчас же не поднимут. Кто-то коротко вскрикивает, будто так сложно не превращать похороны в клоунаду. С другой стороны от него стоит невозмутимый Эрик. Смотрит, как отец прощается с матерью, говорит наверняка очень трогательную речь, которую Кайл не слышит из-за шума в ушах, он вот-вот сам свалится, и всё, что его удерживает — это тонкая рука брата, который всхлипывает с каждым разом всё громче. Его душит что-то осязаемое и вязкое. Он не замечает, что в какой-то момент все взгляды приковываются к нему. Он озирается по сторонам, все пялятся. Даже отец. Даже Эрик. Что такое? Он что-то пропустил? Эрик тихо говорит: — Твоя очередь произносить речь. Что? Нет. Ни за что. К горлу снова подкатывает. Это не тошнота, нет, это совершенно точно тошнота, голова кружится, и глаза всё еще слепит. Он на негнущихся ногах идет к черному гробу, выпуская ладошку Айка, хотя ему хочется вцепиться в неё. Господи, все смотрят. Лоб взмокает. Под строгим пальто намокает и шея, и скорее всего, он заболеет после этого, но он не может ничего сделать, он проглатывает, кажется, подступившую рвоту и замирает. Осматривает всех, кто пришел. Он не готовил никакую речь. Он смотрит на тело матери. Оно одновременно принадлежит ей, но ею не является. Она даже не похожа на саму себя. Лицо какое-то другое, всё не то, он хмурится. — Кайл? — с укоризной шепчет отец. Неужели тебе нечего сказать? Ты паскуда, а не сын. Кайл с такой силой сминает пальцы друг о друга, что не удивится, если сейчас услышит треск. Он снова смотрит на всех, все лица, все эти лица, будто тоже мёртвые, все глаза прикованы к нему, каждый ждёт от него чего-то, просто вдохни и выдохни, Кайл, как обычно, раз-два, вдох-выдох, всё так просто. В голове горячо, лоб, как раскаленная сковорода, и он таращится то на труп матери, то на людей, то на отца, то на Эрика, то снова на мать, и снова на Эрика, и руки дрожат, а в ушах звенит, и даже на секунду чудится, будто в глазах темнеет, и он сгибается пополам, чтобы блевануть прямо себе под ноги. Все звуки стихают вмиг. Единственное, что он слышит, это короткий смешок Эрика. Сука. Ему хочется провалиться под землю. Спустя минуту он находит в себе мужество, чтобы утереть рот и подняться. Наверное, он что-то говорит. Что-то о любви, и, возможно, его даже слушают, но теперь он явно видит в их лицах не только жалость, но и отвращение. Когда позор на кладбище заканчивается, и все собираются дома у Кайла, он не знает, куда себя приткнуть. Ходит от одного подноса с едой к другому и невольно урывками слушает чужие разговоры. В какой-то момент к нему подходит Стэн и коротко хлопает по плечу. Кайл тоже не знает, что сказать. Он озирается по сторонам, но, видимо, Стэн справился с его задачей раньше, и смотрит куда-то, не скрывая злобы. Конечно же, там стоит Эрик. Когда Кайл отходит от друга, он слышит, как подошедшая к нему Венди шипит: — Ублюдок. Хоть бы постыдился приходить. Нет нужды гадать, о ком она говорит. Дальше он не слышит. Всё это неважно. Или важно? — Ты в порядке? — спрашивает Эрик. Нет. Он не в порядке. Раньше Кайл бы ответил: да, я в порядке. Сейчас он молчит. Мать всегда хотела держать всё под контролем. Какая ирония, что единственное, чего она контролировать не могла, это Кайл. И сам себя он контролировать не может. — Кайл, — рука Эрика едва заметно проводит по лацкану его пиджака. — Я справлюсь, — отвечает он и отходит. Ни к чему еще больше сплетен.