Танец со вселенной

      Уилбур вальсировал по комнате, пока сигарета в зубах медленно тлела. От сонных движений пепел рассыпался прямо на и без того замызганный ковёр.       Томми наблюдал лениво из-под прикрытых век. И думал.       Большой взрыв не был зарождением вселенной. И вселенная не стала бесконечной, когда произошёл большой взрыв.       Вселенная всегда была вечной. Даже будучи точкой, она была бесконечно большая. А потом ещё раз расширилась. Скорость расширения Вселенной составляет около 66,6 км/с на мегапарсек. Томми не знал, что это такое и как ощущается этот мегапарсек для человека, но считал, что это — дохуя. Точнее не скажешь.       А до вселенной было ничто. Томми вспоминал, как обкуренный Уил рассказывал про какой-то мысленный эксперимент, и пытался повторить его.       Он закрывает глаза. Смотрит со стороны на танцуещего Уилбура, и неожиданно всё замирает. По инерции. А потом, зависши в воздухе, пепел возвращается в сигарету. Процесс сгорания идёт в обратную сторону. Уилбур забавно движется спиной вперёд. И так до самого рождения. А потом до предыдущей жизни. И до постройки этого дома. Томми пропускает стадии эволюции, потому что ему честно поебать на человечество в сущности и на обезьяну, которая 30000 лет назад задумалась, что она однажды умрёт. Материки разъезжаются. А потом уходят под воды первичного бульона.       А потом…       Томми не уверен, что было до. Он не знает, как образовалась планета.       Он пропускает технические нюансы и смотрит со стороны, как всё сужается в точку.       И пытается понять, где эта точка.       Что есть ничего?       Уилбур сказал, что до появление вселенной была вселенная. Он знает, потому что лично с ней разговаривал.       Ебанный наркоман.       Томми открыл глаза, потому что горячие руки сжали его колени. Первое, что его встретило, — улыбающаяся рожа с недельной щетиной, в зубах которой сигарета начала гореть фильтром. Отвратно.       — То-о-о-мми, — ласково тянет Уилбур и медленно моргает. В одну мегапарсек он пережил деградацию человека до обезъяны, выход рыбы из моря, затопления мегаматерика первичным бульоном, обратную аккрецию Земли, рассыпание солнца на облако частиц, а потом всё сжалось в точку и вселенная за точкой тоже начала сужаться. Томми заметил, что зрачки подозрительно большие. Когда успел? — Я тебя ненавижу.       Уилбур несёт много всякой херни. Особенно, когда он объёбаный. Когда трезвый, то только это и делает. Он рассказывает, что вселенная это Бог. Что солнце — пророк. Что они — кучка вечных атомов, которая после смерти тела станет, например, кошачьим лотком. Ещё Уилбур любит говорить, что Ницце — переоценённый еблан, а Платоновский мир — поебень, в которую верит каждый математик.       А ещё Уилбур считает, что ненависть — всегда сильнее любви. Поэтому он говорит Томми только «я ненавижу тебя», а потом вгрызается в его рот, словно жаждет ускорить вращение атомов и слиться в один брусок. Желательно в брусок алюминия.       У этого был какой-то термин, Томми уверен. Он уверен, ведь однажды явился в школу спустя три недели прогулов, а физик пытался вытрясти из него хоть слово.       Томми получил в тот день три. Просто потому что никто не хочет иметь дело с такими проблемами, как недопущенный к экзаменам ученик.       Тем не менее если бы физические процессы, которые невозможно контролировать, можно было контролировать… Чисто гипотетически, теоретически и вообще это шутка в голове старика с седой бородой, который воссидает на облаках и смотрит на людишек-муравьёв, осуждая за факт рождения…       Томми бы хотел стать одним целым с Уилбуром.       Поэтому на все выебоны этого Великого Философа, познавшего смысл жизни и готового к квантовому бессмертию, Томми отвечал:       — И я тебя люблю, придурок.       А потом сигарета падала на пол, прожигала немного ковра и тут же затухала. Такое приводит к пожару, поэтому Уилбур тут же набрасывался на губы Томми, чтобы неизбежное произошло.       Томми вспыхивает, как рождение новой звезды.       Как хлопок, означающий смерть.       В космосе нет звука. И ветра.       В Томми никогда нет чего-то невечного.       В Уилбуре всегда есть пару грамм.       Тем не менее планеты поют, а Американский флаг развивается на спутнике.       В буддизм таки-вообще верят, что вселенная появилась со звуком «ом», поэтому до великого взрыва был старик, решивший замычать.       И он всегда будет. И Уилбур с Томми всегда будут целоваться. Один будет говорить «я тебя ненавижу», после того как провёл стандартные полчаса танцев со вселенной, а второй будет отвечать «и я тебя люблю», после того как потратит целую жизнь на попытки понять.       Что есть это ничего?       — Однажды твои атомы станут набором чего-то другого, — задумчиво говорит Уилбур, когда поджигает косяк. Томми ненавидит запах шмали. И не в том плане, что любит. Именно ненавидит, потому что от него ужасно кружится голова. Ебанное пассивное курение. — Ты тогда, отчасти, не будешь Томми. И я тогда не буду Уилбуром. Но даже так мои атомы будет тянуть к тебе. Ну знаешь. По закону Ньютона всё тянется друг к другу, но к тебе меня будет тянуть как к чему-то, что я ненавижу больше всего во всех вселённых.       Иногда Томми закрывал глаза. И думал: есть ли вселенная, в которой ему не приходилось прогуливать школу неделями? Есть ли вселенная, в которой его никто не ненавидит в том плане, что любит? Есть ли вселенная, в которой у него уже на протяжение нескольких лет не кружится голова стабильно каждый день?       Есть ли вселенная, в которой большой взрыва не произошёл? А вселенная, в которой нет вселенной?

***

      Томми вытягивает ноги и смотрит, как солнце сверкает в отражении воды. Красиво. Из-за небольших волн свет дрожит и мерцает.       Дрожит и мерцает как…       Как ресницы!       Томми тянет улыбаться от такого глупого и не типичного сравнения, просто потому что на ум пришёл Уилбур, который по долгу не моргал, а на его веках маленькие складочки и выступающие синие венки. Очаровательно.       У Уилбура родинка под глазом — красота и страдания, прямо как…       Томми не хочет заканчивать мысль, но вспышки фиолетового, чёрного и синего с вкраплением россыпи белых точек приходят к нему на глаза сами, когда он моргает.       У Уилбура нос с горбинкой прямо как… горный хребет! От этого сравнения Томми уже потянуло откровенно смеяться.       Ниже губы. Тут всё типично и они, клише, напоминают розы.       Красивое лицо, если видеть за лесом кучу отдельных деревьев.       Уилбур исхудавший, с синяками под глазами, с нервным цветом кожи, которая сама по себе уже отливала нездоровым жёлтым и местами серым, а ещё эти маленькие пятнышки на всём лице и белые точки на подбородке делали картину целиком не такой уж и завораживающей.       Томми чувствует, как со всего мира, с самых дальних уголков всё… не важно, в него стекается печаль за чужую судьбу. Он знает Уилбура со школы. Не то, чтобы Сут там учился, но сам Томми в те далёкие времена — да. И в эти далёкие времена у Уилбура на сгибах локтей уже несмываемой краской были нарисованы синяки от уколов. Что было до их знакомства Томми не знает. За всё время, ох, такое иллюзорное и придуманные людьми время, он смирился и проникся пониманием, словно знал все подводные камни без факта озвучивания их существования.       Это интересная тема, правда.       Томми не помнит, как называется это, в школе о таком не рассказывают. Наверное. В последний год он практически не объявлялся там.       Так вот. Фича этой шутки — открыть глаза и смотреть прямо. В голове нужно зафиксировать всё: и деревья и лес. Главное, чтобы внимание концентрировалось на вещах, которые есть только в поле зрения.       Потому что ничего вне не существует.       Чужой разум не понять. Нельзя почувствовать себя чужим человеком, нельзя сплавиться с кем-то в один брусок метала.       Это чувство, осознание единства себя в себе, знакомо было не только Томми, но и другим людям, которые решили, что ахуительной шуткой будет назвать всё за пределами их понимания, тоесть разума, не существующим.       Смешная шутка. Иногда к ней подвязывают матрицу и всё становится ещё смешнее.       А Томми просто нравится представлять, что нет ничего кроме мерцающей глади ресниц в представлении лучей солнца в воде. Красиво. И одиноко.       Существует только Томми. Хорошо. Что дальше? Что есть помимо Томми, если он не может быть всем, потому что нет никакого всего?       Это есть определение вселенной?       Уилбур чувствует это во время приходов?       Танцуя со вселенной, Уилбур думает о Томми или лишь восхищается бесконечной вечностью?       Скучно.       Томми фыркает и тут же подскакивает, потому что на лавочку падает Уилбур. На вельветовом пальто застряли колючки-иголки-листики-фантик, потому что он почти час лазил по кустам вблизь озера в городском парке, потому что искал закладку. Судя по довольной роже — нашёл.       Томми уже привык не жалеть. Наоборот, он даже радовался за другого, разделяя и проявляя верх человеческой эмпатии.       Однако сейчас Уилбур трезвый. Настолько трезвый, насколько мог человек нахуярившийся ночью.       Зрачки сузились и открыли тяжесть-тоску-желание-умереть в радужке. Томми тяжело сглотнул слюну и отвёл взгляд к носкам ботинок. Испачкались в дёрне.       Уилбур закидывает руку ему на спину.       — Я так тебя ненавижу.       У Уилбура грязь под ногтями. Томми вспоминает об этом только тогда, когда он его царапает. Или когда суёт пальцы в рот. Или когда обхватывает пальцами щеки.       Или когда ласково лезет пятерню в светлые, но грязные волосы.       А что если и Уилбур — фантазия Томми?       Способен ли был его мозг создать кого-то, кто будет его ненавидетьлюбить?       Томми никогда не хотел, чтобы его ненавидели. Ни в одной приторной фантазии никто не ловил воздух с его губ, трепетно сжимая в руках, шепча «я тебя ненавижу». Томми не хотел, чтобы его ненавидели.       Томми просто всегда хотел Уилбура. Тем не менее он спихнул с себя чужую руку и обернулся так, чтобы взгляд упёрся в переносицу. Смотреть на радужки слишком непривычно.       Если бы хоть что-то зависело от Томми, то, наверное, у Уилбура были полностью чёрные глаза.       — Вот скажи: нахуя тебе чужое дерьмо, если в подвале целая лаборатория?       Уилбур так снисходительно улыбается, что аж до скрежита зубов. В какой-то вселеной Томми не сдержался и хорошенько вмазал ему по роже. Просто чтобы не читать в этом выражение «ты такой дурачок, но, несмотря на это, ты мой дурачок».       — Во всём есть смысл. Во всём.       Есть ли смысл в том, что разум Томми — это и есть такая обожаемая Уилбуром вселенная?

***

      Чтобы понять, что у человека проблемы с нервной системой, — достаточно посмотреть на движения лодышек и кистей; с сосудами — проверить холодные ли ноги; с циркуляцией крови — провести подушечкой пальцев по ногтевой пластине; с лёгкими — проверить состояние кожи на щеках; со зрением — обратить внимание, как часто человек щурится.       Томми мог продолжать до бесконечности.       Но самым полезным, что он вывел из наблюдений за людьми, это один единственный постулат:       Если хочешь узнать, ебанутый ли человек на голову, спроси: «ты еблан?».       У Уилбура были проблемы со всем составляющим человеческого тела, вплоть до нейронов в мозгу. Первый косяк он раскурил в девять лет. Уилбур относился к тому типу редких людей, которые прогнили до окончания, но не являлись последними ублюдками и мразями. Сут был ещё ничего так. Просто гнить начала днк.       Может поэтому Уилбур всегда выбирал вселенную, позволявшую сбросить с себя всё людское.       Никакого осуждения, сплошное понимание.       Просто Томми не думал, что Уилбур… настолько ввяз во вселенную.       Однажды Томми нашёл Уилбура плачущим. Да и то, это больше походило на истерику на фоне нервного срыва.       Лицо отекло от тяжёлых слёз массой 1,989Е30 килограмм. Иннит никогда раньше не думал, что Уилбур будет выглядеть нормально только из-за последствий истерики.       Томми вообще не ожидал, что кто-то вроде него способен на истерику. Поэтому он расстроился, найдя мужчину на полу задыхающимся, пытающимся вырвать себе волосы причём успешно, судя по лежащим клокам, и раз в минуту бьющимся об пол. Объективно, Томми видел Уилбур и в более плохом состояние, как посчитал бы любой человек, не знавший его. Сут несколько раз ловил передоз со всеми вытекающими последствиями. Иногда он просто объёбывался или нажирался так сильно, что запах рвоты и мочи не выветривался неделями. Наркомания не самая эстетичная вещь. И однажды Уилбур в стадии отходника от спидов пытался вскрыться. Даже то было лучше, чем истерика, которую Томми застал таким солнечным утром четверга.       Самое худшее — Уилбур был трезв.       Три дня.       Может это была ломка или синдром, название которого Томми так и не выучил.       Очень хотелось снова скинуть всё на наркотики, как это делалось обычно. Уилбур ведёт себя как маниакальный психопат? Героин. Уилбур выпадает из реальности с придурошной улыбкой? Марки. Уилбур весёлый и готов заняться чем угодно? Мефедрон.       Уилбур становится депрессивным, пытается выпрыгнуть в окно и курит пачку воняющих сигарет за раз, потому что «Мой ненавистный, а знал ли ты, что капля никотина способна целого коня…» или бьётся в истерике?       Ломка.       У Уилбура не было отца. А может матери. А может родителей в принципе. А ещё у него не было друзей, знакомых и окружающих. Всегда не было, но были наркотики.       Томми не знал Уилбура без наркотиков, но его с ними он давно разобрал до каждого ядра атомов. А это примерно 6,7×1027, что равно простому «дохуя». Иннит рассмотрел и изучил каждый орган, познакомился с каждым паразитом и полюбил каждую дефектную клетку рака. У Уилбура их было всего 7, что на одну больше минимума на всю жизнь. Каким-то чудом его иммунитет смог с ними всеми успешно справится. Пока.       Уилбура не было без наркотиков. Томми иногда казалось, что мира нет без Уилбура.       Это к тому, что Томми, как бы ему не хотелось тогда обратного, знал, что дело не в наркотиках.       Потому что после сцены на полу Уилбур не употреблял ещё четыре дня. В сущности неделю. Иисус успел воскреснуть, Уилбур нет.       Томми узнал в чём дело в день, когда дрожащими руками Сут перетягивал вену пожелтевшим жгутом.       Оказалось, что вселенная рассказала Уилбуру о расширении.

***

      Тело Уилбура медленно покрывалось язвами.       Когда Томми только встретил Сута, на теле старшего были лишь маленькие ломаные лопнувших капилляров.       Был у Иннита когда-то один знакомый, кажется, его не стало год-полтора назад. А всё из-за диабета и солей. Когда Томми думал о том парне, его поглащали и рассасывали чувства, которые он никогда не испытывал по отношению конкретно к Уилбуру.       Сожаление. Горе. Тоска. Печаль. И прочее-прочее дерьмо.       Иногда Томми обнаруживал себя не на шутку скучающим за этим парнем. От мыслей, что диабет и немного соли так рано забрали жизнь замечательного человека, становилось не по себе. Было в этом что-то такое же неправильное, как и в десятилетних пьющих водку детях. Увидишь раз и будет передёргивать всю жизнь.       Примичательно, что у того парня было какое-то заболевание, первое слово диабетическая, третье язва и что-то посередине.       Так что, возможно, у Томми типаж.       Он думал об этом, рассматривая украдкой твёрдую корку на голенях Уилбура. Рассматривал, не видел точек-веснушек, и потому задавался вопросом: «почему это мне не страшно за Уилбура».       Отчасти, это было не так.       Пусть из них двоих именно Томми был тем, кого хватали за капюшон, чтобы он не угодил под колёса чудом не замеченной машины. Это не отменяло того, что он стабильно раз в неделю проверял и при необходимости пополнял запасы раствора глюкозы.       А ещё, если бы Томми было всё равно на Уилбура, то он бы не разрыдался, когда старший сбривал волосы электробритвой из-за того, что распутать колтуны уже было невозможно. Иннит в тот день познал, что такое настоящая потеря. А потом ещё полгода был вынужден смотреть на форму черепа мужчины, потому что у наркоманов есть какая-то проблема со скоростью роста волос. Временами даже приходилось насильно заставлять себя держаться, чтобы не проломить такую соблазнительную кость.       Ах, ну ещё, если бы Томми и впрямь было всё равно, то его бы не то чтобы рядом с Уилбуром не было.       Его бы не было вообще.       Может, проблема в самой формулировке вопроса? Может, Томми нужно было спросить «а почему это я вообще здесь остаюсь?», но и в этом он смысла не видел.       Как и причины жить, не существует причины и умереть.       Может Томми просто не боится, что Уилбур умрёт, потому что, ну, в сущности это не так плохо.       Смысла жить — нет, смысла умереть — тоже нет. Кроме вселенной ничего нет.       А у Уилбура синяки на венах выглядят как поцелуи вселенной.       Шрамы от язв, приобретшие фиолетовый цвет из-за холода на полу, вообще выглядели как эта самая вселенная.       Может, Томми просто знает, что судьба у Уилбура такая — слиться в бесконечном нигде, в объятиях вселенной, с которой он танцует с таким трепетом.       Тогда формулировка вопроса менялась на такое не горькое и не сладкое, близкое к солёному: а сколько Уилбуру осталось?       Другому парню с язвами врач, увидев их, сказал «поздно».