Не важно куда

Кресло было старым, ободранным на быльцах. В прорехах торчал желтый свалявшийся поролон — горький и противный. Димка хорошо знал вкус, потому что во время наказаний утыкался в обивку носом. Кресло подрал еще Черныш, папин кот, и от этого горше становилось. Словно напоминание — вот у тебя, Димка, была когда-то жизнь хорошая. Когда папа жив был. А теперь получай, распишись. Получал Димка всегда крепко, а расписывал его отчим, он же дядя Толя. Вроде и хороший человек, и веселый, и на рыбалку с собой брал, а чуть что — не обессудь. Штаны до колен и на кресло. После первой трепки Димка ревел, кричал, что из дома уйдет — после интеллигентного папы такой подход казался варварским! Средневековьем! Но дядя Толя только дверь в пригласительном жесте открыл, иди, мол. А мама… Мама глаза прятала, в комнату другую уходила. Без защиты и поддержки Димке ничего не оставалось, как смириться, принять судьбу. Не пойдешь же в 12 лет на вокзал жить, в самом деле. Порой и не так уж страшно было — перетерпел, успокоился и свободен. Дядя Толя сразу другим делался, веселился, про наказания не вспоминал. Готовил макароны по-флотски и насвистывал свои марши военные. Но иногда накатывала злость и обид глубокая. Не на отчима, а на маму — за то, что глаза отводила и не защищала никогда. И на папу, конечно. Вот и сейчас, Димка чувствовал сырость в глазах, а в животе — комок тугой. Ведь не виноват же толком, по случайности все получилось! А дядя Толя уже обстоятельно в шкафу рылся, ремень офицерский из петель формы вытаскивал. — Давай, дружок, порядок процедуры ты уже на пять знаешь. — Не бил я стекло это, — шептал Димка, тихо-тихо. Потому что громче скажешь, и голос дрогнет. А дядя Толя только смотрел снисходительно на пасынка, мол, что ты мне рассказываешь. У отчима всегда своя картина мира была, и только она — единственно верная. — Дак не ты, а приятель твой. Но заигрались-то оба. Оба и отвечать будете. — Генку дома пальцем не трогают! Голос дрогнул, сорвался. Генка Кабан тоже с отчимом жил, только вот дядя Жора никогда пасынка не бил. И даже голос не повышал! А у Димки все не как у людей. — Упущенье, конечно. Ну ничего, я с Георгием поговорю. Нельзя вас распускать, засранцев. Давай, Дмитрий Станиславыч, штаны спускай и укладывайся. В такие минуты Димка отчима ненавидел лютой ненавистью. Всяких болезней желал. Неправильно все это, несправедливо, а кому расскажешь? Или не поверят, или посмеются. А есть такие, что и поддержат, упрекнут, про молодежь рассказывать начнут. Димка предательские слезы сморгнул и начал с застежкой возиться. Все равно выпорет, чего сопротивляться. Только хуже будет. — Что хнычешь, я же тебя еще не приласкал даже, — дядя Толя ремень пополам сложил, пряжку в руку убрал. — Эх, дружок, знал бы ты, как нас секли. Ох секли! Хворостинами, розгами солеными. А ремни тогда были — не чета нынешним, мягким. Димка и речи эти ненавидел, на кресло укладываясь. Потому что выходило, что он еще и благодарен должен был быть. Мол, смотрите какой отчим добрый, какой мягкий! — Держись давай, сейчас буду тебя науке учить. Пальцы уже сами в обивку впились, горло сжало от обиды. Первый удар пришелся больше по левой ягодице, ошпарил остро. Отчим бил сильно, с замаха, с оханьем и кряхтением, словно дрова рубил. Лелька во дворе рассказывал, что его когда лупят — первые удары совсем не болючие. Но тут так не выходила, сразу все гореть начинало. И стерпеть невозможно, ремень протягивал кожу, зад сразу белесым налетом покрывался. Димка глаза зажмурил, закричал, ногами заерзал от боли. — Ай! Хватит! Не буду больше! Хватит! — Дыши, дыши, Дмитрий Станиславыч, это еще не больно. Вот сейчас больно будет. Голос у отчима довольным становился, любил он хорошо работу делать — будь то служба, готовка или порка. Ремень заплясал и на бедрах, и по тем местам, откуда ноги начинаются. Димка заверещал, рукой прикрываться начал. Руку перехватили, к спине прижали. — Что, прогревает? Вот тебе хорошая наука! Не бей стекла с дружками! Вот так! И еще давай! Димка жмурился и кричал, дергался, ногами бил. Поролон мерзкий в рот и нос забился горьковатым комком. — Больно! Хватит! Не буду! Не буду! Простите! — Сейчас у меня прощение заработаешь! Белая кожа вишневой заделалась, следы, широкие, по краям синевой наливались мерзкой. Удары уже один на один накладывались. Даже кричать сил не было, только в кресло уткнуться и выть протяжно. Порка закончилась, когда Димка уже решил, что все, конец. Сейчас еще немного и смерть будет. — Ну будет с тебя. Судя по звяканью, отчим к шкафу отошел — обратно ремень в форму заправлять. Димка лежал не жив, не мертв. Зад горел так, что хотелось в окно выпрыгнуть, прямо в снег. Всхлипы не успокаивались, продолжались — как тут в себя придешь? — Жалеешь себя? Это зря. В наше время тебя бы еще и на гречку поставили. Знаешь, как после порки пробирает? Не знаешь. Дядя Толя на зареванного пасынка с усмешкой смотрел, усы поправляя. Его проделанный труд радовал — хорошо проказника расписал, не будет больше ерундой маяться! — А за стекло, дружок, пополам с Геннадием заплатишь. Димка удивленно глаза распахнул и со всхлипами на руки приподнялся. На зад смотреть боялся, там уже все темным было. Произнес, заикаясь: — По-пополам? — Пополам. Тебе тетка деньги давала на день рождения? Ими и заплатишь. У нас с матерью лишних нет. Еще одна волна обиды и растерянности накрыла, затопила. Димка заморгал часто-часто — он на эти деньги хотел себе диски накупить для приставки. И маме подарок на Новый Год сделать. — Такая взрослая жизнь, Дмитрий Станиславыч, — отчим руками развел, мол, извини. Сам дурак и сам виноват. — Ладно, отлеживайся. Приходи потом на драники. И ушел себе на кухню, как ни в чем не бывало. Димка в ободранную прореху кресла уткнулся, заплакал горько. Обязательно сбежит из дома. И не важно куда.