Особенные

***

—Том, что это? —Это? — уточнил совсем тощий мальчик в старой потрёпанной форме приюта, указывая тонким пальчиком на остатки какого-то небольшого зверька, — Это настоящее. То, что ждёт всех. Его вид был мрачен, в точности как и его голос, а голубые глаза словно хранили в себе древние льды, толстые слои окаменений. Жизнь в приюте во время войны серьёзно сказалась на детях, к счастью или к сожалению, на всех по разному. Кто-то стал чаще плакать по ночам, кто-то звать мамочку и папочку, которые бросили их ещё с первых дней жизни, а кто-то прятался под столом, лишь заслышав громкий хлопок, со страхом вспоминая громкие трески бомб, рушащих всё на своём пути. Но кто-то, как Том, стал холодным, жестоким, решив больше не пускать Жизнь в своё маленькое сердце, чтобы после не разочаровываться в нём, уходя в нежные ладони его вечно бледной сестры. —Ох, бедный кролик… Том, почему… Почему мы здесь? Том не ответил. Он молча смотрел на маленького Гарри и всё думал о том, почему этот нежный и чуткий ребёнок оказался в этом грязном приюте? Нет, таким лицам, таким чертам место исключительно на иконах. Такую нежность Том видел только на портретах святых в старом, покосившемся от старости и войн, храме. Все молятся картинам, не видя, что истинные святые здесь, рядом с ними. Те святые, что так наивно беспокоятся о давно сгнивших в Создательнице-Земле кроликах. Святые с глазами цвета жизни, зелёными, как первая весенняя трава. Нетронутая вечно холодными ладонями. И кожа бледная, тонкая и болезненная от вечного сиротского голода, но живая. В ней нет гнили, кости не видны и даже кровь не сочится. После последней бомбардировки Том видел много детей, что не успели спрятаться. Это было страшное зрелище. Он не хотел видеть этого снова. Только не с Гарри. Том молчаливо пожал плечами и почти лениво (на самом деле ходить с каждым днём было всё тяжелее, ведь есть было нечего и слабость уже медленно окутывала детский организм) подошёл к старой, покосившейся яблоне. —Я здесь змею похоронил. Нагини. — тихо, почти бесчувственно проговорил мальчик, глядя своими ледяными глазами на землю под яблоней. Нельзя пускать тепло в своё сердце. Оно ведь обязательно уйдёт. Так и Гарри пускать нельзя было сюда, на кладбище, но как прикажешь несозревшему разуму? —Мне жаль… — едва слышно раздалось сбоку. На Тома смотрели глаза цвета Жизни. Глаза самого Жизни. И Тому не стыдно было признаться, что он готов был молиться на эти глаза. Маленький Гарри так бесстрашно сел рядом с ним, словно не его, Тома, все звали Дьяволом, нечистью, самой Смертью. Словно не его так часто боялись и наказывали ни за что. Детская ладошка осторожно легла на другую, совсем бледную и тощую. Слабость медленно накрывала детское сознание своей белёсой пеленой. —Том? — осторожно позвал его Гарри, наклоняясь так близко. Перед лицом Тома был определённо кто-то святой. Гарри не может быть человеком. Не может. —Тебе плохо? — снова обеспокоенно позвал детский нежный голос. Гарри, Гарри, Гарри. Эти зелёные глаза мерещились ему и во сне и на яву. Живот больше не урчал, потому что, кажется, желудок начал переваривать самого себя. Всё тело казалось таким хрупким. Но Том был обязан показать Гарри это место. Его любимое место. И он привёл его сюда, показал, где похоронена Нагини. Может, с приходом святого, это место тоже станет лучше? —Том, это не смешно! Ты в порядке? — растормошил его Гар-р-ри. Гарри. —Я в порядке. — слабо кивнул Том, подбирая с удивительно холодной земли подгнившее яблоко. Он недолго думал перед тем, как осторожно подать яблоко Гарри. Тот нахмурился (эти маленькие морщинки ему совсем не шли) и разделил яблоко пополам, оставляя себе подгнившую часть, а другую отдавая Тому. Тот осторожно надкусил эту сочную зелень, ощущая, как желанный яблочный сок скользит по глотке всё ниже, обволакивая почти божественным вкусом весь пищевод. Гарри с лёгкой улыбкой смотрел на Тома, поедая свой кусочек. И что бы то ни было, они выживут. Под бомбёжкой, под пулями, в плену дряхлого приюта… Ведь они оба особенные.