Рисунки на коже

Возвращаясь домой одним тёмным вечером в преддверии декабря, Сычен вдруг подумал, что время, существующее в памяти его души, исчерпывается парой месяцев. Он остановился, непослушными от холода пальцами роясь по карманам в поисках ключей. Его мысли были далеко: он пытался вспомнить прошлую зиму, или осень, или хотя бы это лето – воспоминания приходили как набор фактов и плоских картинок. Он помнил, что делал то и это, но не мог вспомнить ни одного чувства или мысли. Как будто где-то там его жизнь оборвалась и началась заново. Как будто его прошлое прожил другой человек. Ключи нашлись в переднем кармане куртки. Когда Сычен вытаскивал их, из кармана выпала пачка сигарет. Наклонившись за ними, он взглянул на свою руку в зеленовато-лунном свете фонаря: на коже чернел рисунок ручкой, бабочка, так похожая на ту, что Юта носил на своём теле. Сычен невольно отвёл взгляд. С сигаретами у Сычена были проблемы: в тот день он попался с группой других студентов, курящих в небольшом закутке за университетом. От штрафа его спасло то, что сам он не курил, но выговор он получил вместе с остальными. На глазах у всех стоя у доски вместе с другими провинившимися, слушая наставления преподавателя, Сычен смущённо натягивал рукава кофты на изрисованные руки, по-детски боясь, что их кто-нибудь увидит, хотя, кажется, за «татуировки» не было предусмотрено ни штрафа, ни даже выговора. – Если мои рисунки доставляют тебе неудобство, я не буду больше рисовать на твоей коже, – сказал потом Юта. – Я вовсе не хотел ставить тебя в неловкое положение. Сычен понимал, что на самом деле Юта имел в виду совсем другое, но гордость никогда не позволила бы ему сказать это вслух. – Нет, мне вовсе не было неловко! Дрожащими руками Сычен принялся закатывать рукава, обнажая разрисованную кожу как что-то, чем он гордился, обнажая даже длинный бледный шрам вдоль левой вены, шрам, который так нравился Юте, что он мог часами обводить его кончиками пальцев. – Я сам не знаю, зачем пытался их спрятать, – тихо сказал Сычен, надеясь, что Юта простит его. Юта едва заметно усмехнулся левым уголком губ. Его взгляд был внимательным и глубоким. – А ведь я ни разу не видел тебя курящим. – Я не курю. Я действительно просто стоял там с друзьями. Юта фыркнул и отвернулся. На следующий день Юта начал разрисовывать кожу вокруг шрама. Чёрным фломастером он рисовал шипастые побеги роз, прорастающие сквозь кожу, чтобы расцвести красными цветами. Сычен наблюдал за процессом с той особой сладкой разновидностью ужаса, которую легко спутать с восторгом. Его рука мелко дрожала. Каждый раз, когда Юта прикасался к шраму, Сычен испытывал головокружительное чувство беззащитности. Это было неправильно: мысли и чувства, боль и память должны были прятаться глубоко в черепной коробке, невидимые и недосягаемые; шрам был частью этой тонкой и очень личной материи, вышедшей на поверхность его кожи. И Юта делал всё только хуже. Они сидели в кафе напротив универа, ждали Марка и пили кофе, отдающий жжёным сахаром. Юта продолжал начатый утром рисунок, а Сычен то и дело ловил на себе взгляды, скользившие по его руке словно мухи по мертвечине, и тогда он смотрел на Юту, которому, кажется, не было никакого дела до происходящего вокруг. Марк влетел в кафе бодрый, мокрый и пахнущий осенним дождём, как раз когда Юта устал рисовать и пошёл в туалет. Плюхнувшись на его место, Марк восхищенно взглянул на незаконченный рисунок. – Ух ты! – сказал он и резко замолчал, увидев шрам, скрытый сплетениями шипастых стеблей лишь наполовину. Бросив на Сычена неуверенный взгляд, он тут же отвёл глаза, от неловкости не зная, куда себя деть. – Это было давно. И я, на самом деле, не собирался умирать, – соврал Сычен. – Тебе… э-э… тебе не нужно оправдываться передо мной, – быстро сказал Марк. Сычен смущённо улыбнулся и всё-таки прикрыл рисунок рукавом. – Почему ты не попросишь, чтобы Юта нарисовал и тебе что-нибудь? – спросил он, чтобы сменить тему, но это не сильно помогло. – Это… не лучшая идея, – уклончиво сказал Марк, и Сычен почувствовал, что их разговор почему-то стал ещё более неловким. Марк отвернулся, как будто высматривая Юту, но на самом деле чтобы не смотреть на Сычена, и убрал со стола руки, словно Сычен был прокажённым и Марк боялся случайно к нему прикоснуться. Один приятель из универа рассказал Сычену про парня, с которым Юта встречался раньше. Этот парень тоже ходил с разрисованными руками – и один раз даже с бабочкой на щеке. Потом Юта вроде как нашёл кого-то другого, а этот парень попал в больницу с чем-то, о чём не говорят. С чем-то вроде нервного срыва и отравления таблетками вперемешку с алкоголем. Когда через некоторое время Сычен случайно обмолвился об этой истории, Юта спросил: – Кто тебе рассказал? Сычен назвал имя. – Мне не нравится этот твой знакомый, – сказал Юта, и у Сычена стало на одного приятеля меньше. Позже, бродя по сырым холодным улицам, Сычен остановился у одной уже по-новогоднему наряженной витрины. Вглядываясь в золотое мерцание огоньков, он подумал, что до Рождества осталось меньше месяца, и понял, что не может представить себе этот промежуток времени. Будущего он лишился так же, как и прошлого. У него оставалось только настоящее. Юта закончил рисунок на следующий день. Сычен долго разглядывал сложный узор из шипастых стеблей и красных цветов и никак не мог поверить, что это всё по-настоящему и что это его рука. – Это… очень красиво, – сказал он, чувствуя себя больным и раненым; чувствуя себя так, словно это Юта ранил его, но не подавая виду. Юта едва заметно улыбнулся. – Я очень рад, что тебе нравится. Я боялся, что у меня не получится, – сказал он, держа руку Сычена и невесомо касаясь рисунка кончиками пальцев. Сычен знал, что до этого Юта несколько дней продумывал узор, делая наброски в своём блокноте и подолгу смотря на его руку, представляя, как это будет выглядеть на коже. Ему не хотелось показаться неблагодарным, и поэтому с вымученной улыбкой он сказал: – Мне очень нравится. Но поблагодарить Юту не смог. Сычен дотронулся до шрама, почти незаметного среди хитросплетений узора. До сих пор его способом жить с этим шрамом было как можно меньше думать о нём. Забыть, притвориться, что его не существует. Теперь всё это не работало. Шрам был на его руке, пугающе реальный, и Сычен понятия не имел, как будет уживаться с ним дальше. Впрочем, это было действительно красиво, и Сычен сфотографировал рисунок, зная, что за неделю-полторы он понемногу сойдёт с кожи (неделя была самым большим отрезком времени, который ещё поддавался его воображению), и боясь, что после этого не сможет поверить в реальность этого воспоминания. Поздним вечером, таким тёмным, что фонари только подчёркивали его беспросветность, Сычен прятался под деревом в одном из вовек забытых двориков и курил. Дымная горечь ласкала глотку, смешиваясь со свежим воздухом, и в голове ненадолго воцарилась пустота. Рисунок горел на его коже, и каждый удар сердца отдавался в сосудах под ним. Сычену казалось, что он может чувствовать свою кровь. Он вдруг подумал, что, может быть, чувствовал что-то похожее и в тот день, но вспомнить этого не смог. В темноте двора Сычен увидел невнятное движение и вздрогнул от мгновенного испуга, когда совсем рядом раздался шелест листвы. – Значит, вот как ты не куришь, – сказал Юта, встав на краю освещённого белым фонарём пространства, прежде чем снова нырнуть в темноту. Сычен видел только его силуэт и белый ворот водолазки, выглядывающей из-под куртки; он не видел глаз, но чувствовал его взгляд. – Зачем ты соврал? – спросил Юта. – Думаешь, я не замечал запах? Забрав у него сигарету, Юта затянулся и выдул струйку дыма Сычену в лицо. – Я не знаю, – тихо сказал Сычен, ловя дым губами. – Может быть, я хотел казаться лучше, чем я есть на самом деле. Или хотел, чтобы ты поймал меня на вранье. – И я сейчас должен угадать, чего из этого ты хотел на самом деле? Затянувшись ещё раз, Юта затушил сигарету и точным броском отправил её в урну под фонарём. Сычен не ответил. – Чего ещё ты хотел? Скажи мне. Сычен закрыл глаза. «Тебя», – подумал он – и вдруг ощутил руки Юты на своих плечах. Сердце в груди забилось тяжело и глухо. Любить Юту было больно – но ничего другого ему не оставалось. Юта коснулся его шеи, вслепую нашёл лицо и, удерживая в ладонях, прислонился лбом к его лбу. – Мне трудно понимать тебя, – вдруг сказал Юта. – Ты улыбаешься, когда тебе больно, и я не знаю, делаю ли я всё правильно. Чёрт, я даже не уверен, действительно ли тебе нравлюсь или ты просто терпишь меня. «Я так люблю тебя, что забыл, как жить без тебя». Чуть повернув голову, Сычен несмело прикоснулся губами к губам Юты. – Значит, этого ты хочешь? – тихо усмехнулся Юта – и поймал его губы в поцелуе. Для Сычена этот поцелуй не был первым в жизни – но никогда это не происходило так. Юта целовал его глубоко, прижимая затылком к дереву на случай, если бы вдруг Сычен попытался отстраниться и глотнуть воздуха (но зачем ему воздух, когда есть Юта?). В какой-то момент Сычен почувствовал, как Юта просунул вместе с языком ему в рот большой палец, чёрт знает зачем, но это было так непристойно, что у него мгновенно стало тесно в штанах. Проглотив стон, он сам потянулся к Юте, и на какое-то время весь мир потонул в тёмном забвении. Когда Юта отпустил его, Сычен ещё мгновение стоял с закрытыми глазами, лаская языком собственные губы. – Пойдём, я провожу тебя домой, – сказал Юта. Сычен дрожал внутри – дрожь эта, кажется, начиналась в костях и расходилась по всему телу, не давая нормально дышать. В голове не было никаких мыслей; он бы, наверное, сейчас свой адрес не вспомнил, и потому было очень хорошо, что Юта вёл его. – Ты никогда не спрашивал меня о шраме, – сказал Сычен, когда немного вернулся к реальности. – А ты бы рассказал? – тихо спросил Юта, бросив на него внимательный взгляд. Они уже подходили к дому Сычена, но, прикинув расстояние, он решил, что вполне успеет. В любом случае, он знал, что едва ли вернётся к этой теме, и, значит, нужно было рассказать об этом сейчас – или смириться с тем, что Юта не узнает об этом эпизоде из его жизни никогда. – В детстве я занимался танцами, – начал Сычен, и ему казалось, что он совсем не волнуется, но его голос охрип до такой степени, что говорить было трудно. – Серьёзно занимался. Сейчас, когда я вспоминаю то время, мне кажется, что ничего, кроме танцев, у меня в детстве и не было. Он замолчал. Его дыхание, частое и тяжёлое, вырывалось из груди клубами пара. Юта сбавил шаг и продолжал искоса смотреть на него (Сычен чувствовал этот взгляд как что-то вполне физическое). – Я был уверен, что с танцами будет связана вся моя жизнь – может быть, я стану знаменитостью и меня будут показывать по телевизору – или не стану и буду танцевать в каком-нибудь богом забытом театре до пенсии. Это не имело значения. Я не любил ничего так сильно, как танцы, даже когда у меня болело всё тело или когда я спал всего пару часов в сутки и не общался с друзьями неделями, потому что, кроме танцев, была ещё, конечно, школа, и дома нужно было помогать… Танцы были необходимым – и достаточным – условием моего счастья. Сычен облизал губы, вспомнив поцелуй Юты (вспоминание было таким явным, как мимолётная галлюцинация), и продолжил: – Мне было тринадцать, когда мы с родителями попали в аварию. Ничего серьёзного – в нашу машину сзади въехала другая, и поначалу казалось, что всё обойдётся парой синяков и ремонтом машины. Но после этого случая у меня начала сильно болеть спина. Врачи сказали, что в аварии я повредил позвоночник и что мне нужно приостановить занятия танцами. На время. Они не сказали точно, на сколько, и постепенно это «на время» всё растягивалось. На пару месяцев, на полгода, год. В конце концов, мне сказали: больше никаких серьёзных нагрузок, если я не хочу, чтобы однажды у меня отнялись ноги. Вообще никогда. Сычен поджал губы. Краем глаза он заметил какое-то движение, как будто Юта хотел взять его за руку или тронуть за плечо, но передумал. И так было лучше. – До меня всё это как-то не сразу дошло. Первые пару недель я думал, что это ошибка, что я непременно поправлюсь… а потом вдруг понял, что никакой ошибки нет и танцев в моей жизни тоже больше не будет. Через несколько дней после этого я соврал родителям, что заболел, и остался дома. Когда они ушли, я набрал тёплую ванну, залез в воду и… сам понимаешь. Невольно сжав запястье, Сычен бросил на Юту короткий взгляд и тут же отвёл глаза. Ему было гораздо страшнее, чем когда Юта просто гладил его шрам своими успокаивающе прохладными пальцами. – Я не смог порезать вторую руку. Резать себя вообще оказалось очень страшно – не в смысле, что я боялся смерти, против неё я как раз ничего не имел. Почему-то меня пугал процесс – кровь, хотя до этого я никогда её не боялся, сам вид рассечённой кожи. Мне было жалко собственное тело, ведь все эти годы оно так хорошо служило мне, пока с нами не случилась беда. Даже воткнуть нож достаточно глубоко было трудно, и первые несколько раз у меня получались только какие-то дурацкие царапины, как будто я с кошкой подрался. Поэтому я не стал резать вторую руку, решил, что достаточно и так. Сычен скривился в улыбке, не в силах побороть отвращение то ли к рассказанному, то ли к самому себе. Говорить дальше не хотелось, но он заставил себя продолжить: – Меня нашла мама, когда пришла на обед. Я плавал в ванне без сознания, но вполне живой. Не знаю, не хватило ли мне времени или же нужно было резать обе руки. – Он пожал плечами. – Собственно, всё. Какое-то время они шли молча, и Сычен удивлялся, что к отсутствию мыслей теперь присоединилось ещё и отсутствие чувств. – Сычен? – тихо окликнул его Юта. – Скажи мне… как ты жил потом? Ты нашёл в жизни что-то другое? Сычен не ответил. Они подошли к подъезду и остановились, и Юта долго смотрел на Сычена, ничего не говоря, как будто пытаясь что-то осмыслить, а Сычен вдруг почувствовал себя виноватым за то, что рассказал ему всё это, и из-за этого чувства вины не мог сказать Юте перестать пялиться и уйти тоже не мог. Наконец, Юта тряхнул головой, словно просыпаясь ото сна наяву, и, неожиданно обняв Сычена, шепнул ему «до завтра» и исчез в глухой ночи. В своей маленькой квартирке Сычен долго сидел на кровати, пялясь в телевизор, где показывали какой-то старый чёрно-белый фильм. Он не следил специально за происходящим на экране, но на сцене, в которой девушка бежала по дороге за повозкой, а потом села на обочину и разрыдалась, так горько, что было ясно, что её жизнь – настоящая жизнь – на этом закончилась, Сычен с удивлением осознал, что у него щиплет глаза. Он подумал о Юте: о том, что Юта непременно бросит его, как бросил того паренька до него, и на этом для Сычена жизнь закончится, потому что едва ли возможно продолжать жить, потеряв кого-то, кто оказался так глубоко в сердце. Но страшно от этой мысли не стало. Сходив на кухню, Сычен принёс нож и очень аккуратно провёл им по старому шраму, ровно настолько, чтобы на царапине выступили крошечные красные капельки. Вид крови успокоил его. Сычен совершенно не помнил, что испытывал в тот момент, когда собирался умереть, но знал, что эта тёмная решимость где-то в нём всё ещё живёт – и вернётся, если будет нужно. Такие вещи не уходят никогда. Поэтому он мог совершенно не бояться, что Юта бросит его. Прижав к груди поцарапанную руку, Сычен упал поперёк кровати, измученный этим долгим вечером, и задремал под приглушённое бормотание телевизора. Впервые за всё время, что его кожа была отмечена шрамом, ему снова снилось, что он танцует. Сон был такой яркий – Сычен чувствовал всё своё тело, сладко тянущиеся мышцы, свои кости, сердце, бьющееся от нагрузки и от радости, лёгкие, дышащие наконец-то по-настоящему. Чувствовал что-то, о чём не помнил все эти годы – жизнь, текущую сквозь него. Его разбудили настойчивые звонки в дверь. Не вполне понимая, что происходит, Сычен подскочил с кровати и поплёлся открывать. В голове пульсировала мутная боль, как с похмелья, но в теле была такая восхитительная лёгкость, словно он был не совсем существом из плоти и крови. На пороге стоял Юта, взъерошенный и испуганный – прежде Сычен никогда не видел его испуганным. – Привет, – сказал Сычен, неловко улыбаясь. – Что-то случилось?.. С минуту Юта вглядывался в его лицо, потом отступил на шаг и качнул головой. – У тебя отключен телефон, ты в курсе? – Телефон? – растерянно спросил Сычен и достал разрядившийся в ноль сотовый из кармана джинсов. – Я не знал. – Я написал тебе несколько сообщений, но они не доходили до тебя. – Прости. Там было что-то важное? – Нет. Я собирался завтра в кино и хотел спросить, не составишь ли ты мне компанию. – Ладно, – растерянно сказал Сычен, всё ещё ничего не понимая, и тогда Юта не выдержал. Зайдя в квартиру, он прикрыл за собой дверь и, не глядя на Сычена, сказал: – Ты хоть понимаешь, как это выглядело для меня? Мы поцеловались, и ты рассказал мне про шрам… и дальше получалось, что после этого ты отключил телефон. – Оу. Прости. Прости, я правда не знал, что он разряжен. – Забей. Я просто рад, что всё в… Юта запнулся на полуслове. Проследив за его взглядом, Сычен увидел тонкую красно-коричневую полосу, пересекающую белую футболку там, где лежала его рука. Мгновенно и как-то неуловимо изменившись в лице (Сычен заметил только плотно сжавшиеся губы), Юта схватил его за запястье и развернул венами вверх. – Это не то, что ты мог подумать, – выдавил из себя Сычен. – Это всего лишь царапина. Я не хотел… не хотел ничего такого. У Юты дрожали губы. Осторожно накрыв шрам ладонью, он поднёс руку Сычена к лицу и коротко поцеловал. Сычен смотрел на него широко раскрытыми глазами. – Я думал, что помогаю тебе, но вышло наоборот, – тихо сказал Юта. – Когда я впервые заметил твой шрам, ты так вздрогнул и спрятал его… и я подумал, что если нарисую на нём что-то действительно красивое, то это поможет тебе принять этот шрам – и себя. Но, похоже, я только разбередил старую рану. Виновато и нелепо улыбаясь, Сычен никак не мог выдавить из себя хоть слово. – Не думаю, что она когда-либо заживала, – наконец, прошептал он, когда к нему немного вернулся голос. Отпустив его руку, Юта внимательно посмотрел на него – и прижал к себе. – Пообещай, что если тебе придёт в голову что-то плохое, ты позвонишь мне. Пусть среди ночи, пусть тебе будет казаться, что от этого не будет толку… просто пообещай. – Ладно. Обещаю, – Сычен снова улыбнулся. – Но я в порядке. – Не улыбайся, – тихо сказал Юта, и Сычен вздрогнул. – Я чувствую твою боль. От его слов захотелось плакать, но плакать Сычен отучился. – Сейчас мне лучше, – после некоторой паузы сказал он, и на сей раз не соврал. – Это правда. Знаешь, я вдруг вспомнил, как танцевал. Я не думал об этом с того самого дня. Устроив голову на плече Юты, Сычен вдохнул горьковато-свежий аромат осени, прилипший к его волосам. Его вдруг охватило чувство близости, непривычное ему и немного пугающее. Он не привык доверять людям, но в этот момент ему отчаянно хотелось довериться Юте. – С тех пор как… как между нами что-то началось и ты стал рисовать у меня на руках, я словно забыл, как жил раньше. Мне казалось, что в моей жизни не было ничего до тебя. А сейчас я вспомнил то время, когда занимался танцами, хоть и по-прежнему не помню, что было после. Промежуток между тем, как я хотел умереть, и тем, как мы с тобой начали дружить. Но, может быть, там и помнить нечего?.. – Я не уверен, что понял тебя, – признался Юта. – Неважно. Я объясню тебе. Потом. – Ладно. В объятиях Юты было так хорошо, что Сычен никак не находил в себе сил отстраниться, да и Юта, кажется, не возражал, успокаивающе поглаживая его по спине. – Так что за фильм, на который ты хотел меня позвать? – спросил Сычен, чтобы отвлечься от тягостных разговоров о собственной персоне. – Что-то про зомби. Ты любишь хорроры? – Иногда смотрю. – Я хотел пригласить Марка и Чону, но Марк будет ржать весь сеанс, а Чону съест весь попкорн, поэтому… – Юта выдохнул. – Я пошутил. Я сразу хотел пригласить только тебя. Замолчав, он сжал Сычена в объятиях так крепко, что было не выбраться. – Юта? – Да? «Даже если это закончится плохо», – подумал Сычен, а вслух сказал только: – Поцелуй меня ещё.