средоточие тепла

      Вот Джонни у Саймона в объятиях. Согревает его теплом, исходящим от его бесконечно горячей души. На лице Саймона слабая улыбка, хоть Джонни и не увидит её – он занят тем, что уткнулся носом в шею Райли и поставил себе целью захлебнуться в запахе любимого. Он что-то говорит, и шотландский акцент отскакивает от стен комнаты – цок-цок, это прыгает туда-сюда звук «р».       Щетина Джонни кусается, царапает чувствительную кожу на шее Саймона, и мужчина закрывает глаза, ощущая в глубине грудной клетки зарождающийся смех. Рука Саймона скользит нежно по спине Джонни, затем касается его шеи, волос… Пальцы зарываются в густой ирокез, и Саймон немного сжимает его и оттягивает голову Джонни назад, чтобы взглянуть в его бессовестно-голубые глаза. Бесконечность Атлантического океана, Северного и Ирландского морей смешалась в этих глазах.       — Джонни, — соскальзывает с губ Саймона.       — М-м? — лениво отзывается мужчина и уже тянется оставить поцелуй на губах Райли, но промахивается и задевает только подбородок.       Саймон не отвечает. Смотрит на лицо Джонни и улыбается. Мактавиш ухмыляется довольно и зевает, устраиваясь поудобнее на груди Саймона.       Мактавиш – средоточие тепла. Он – средоточие жизни, смеха, улыбок. Кровь его – это экстракт из расплавленного солнца, которое смешали с быстрым, торопливым ветром. Плоть его – это антипод смерти, это обитель самой жизни. Нет человека живее, чем Джон Мактавиш. И он лежит у Саймона на груди, лениво зевая и питая Райли жизнью.       А вот Джонни у Саймона в руках. Тяжёлая урна, в которой расплавленное солнце, антипод смерти и смех превратились в безжизненный пепел.       Прайс и Гаррик стоят чуть подальше. Понимают, что Саймону нужно пространство. Слишком много вокруг него стало пространства после того, как Джонни стал… KIA. Просто строчкой в отчёте Ласвелл. KIA. K I A.       Саймон уничтожил бы цивилизации, сравнял бы небоскрёбы с землёй, втоптал бы в лёд, песок, лаву, снег всё, что напоминало о человечестве, чтобы не существовало больше букв, особенно букв KIA. Killed In Action. Он хочет вырвать себе глаза, оторвать уши, распороть голыми руками грудную клетку и вытащить на свет сердце, которое мечется туда-сюда. Он сделал бы всё, чтобы не знать, не понимать этих слов и букв.       Джонни – это средоточие тепла. Он не имеет права быть пылью, пеплом в небольшой урне в руках Саймона. Райли злится на Мактавиша, поэтому прижимает к себе урну с прахом и смотрит вдоль на холмы.       — Джонни, — соскальзывает с его губ. Ветер подхватывает его отчаянный крик, комкает его в непонятную кашу, стирает до состояния шёпота и разносит по миру.       А в ответ – тишина.       — Я не могу, — говорит Саймон и бросает напряжённый взгляд на Прайса. Тот вздыхает и делает аккуратный шаг вперёд.       — Саймон.       — Я не могу.       — Саймон, надо…       Саймон резко отворачивается от Прайса, обрывая разговор. Надо. Надо. Надо. Надо. Надо.       Он открывает урну, не смотрит внутрь, потому что не может видеть, как довольная ухмылка, шотландский акцент, густой ирокез, голубые глаза и душа, бесконечное сплетение хитрости, смелости, беззаботности, отваги, были смолоты в пепел. Чёрный, серый, бурый.       — Саймон, Соупа нуж…       — Джонни. — Хриплый голос Саймона прерывает слова Прайса. — Джонни. Джон Мактавиш.       Прах так легко развеялся. Раз – и нет больше «цок-цок-звук-р-прыгает-по-шотландски».       — Он был одним из лучших.       — Он есть один из лучших, — отвечает Саймон. Есть, не был.       Джонни – это средоточие жизни, антипод смерти, это смесь будущего и настоящего. Джонни не может быть в прошлом, Джонни не может умереть.       Саймон подхватывает с земли свой рюкзак и укладывает урну в него. Застёгивает, закидывает на плечо, чувствует, как спине легче, хотя разнице в весе невелика.       — Джонни.       И холодно Саймону, потому что средоточие тепла пеплом развеяно в безразличной бесконечности. Плавленое солнце стекло в холодные воды Атлантического океана, застыло и разбилось на мельчайшие кусочки, превратившись в прах.