Lumen aeternus de mens purus

Однажды пятеро утят ушли гулять, За холм и очень далеко. Утка-мама сказала «Кря, кря, кря». Но вернулись только четверо. Исаги попытался вдохнуть глубже, но его лёгкие давно почернели, давно превратились в угли. В груди запекло, перед глазами, прямо на смятой ткани наволочки, появились пятна — жёлтые клубки, жёлтые, как пятеро утят. Нет, четверо. Пятеро утят ушли гулять, но Исаги не был утёнком, не был ни пятым, ни четвёртым, нет — он оставался собой, и это «собой» вжималось лицом в подушку, пока его ноги были бесстыдно раздвинуты, а руки до боли сжаты за спиной. «До боли» было всё. Пятеро утят, пятеро утят ушли гулять. — Почему ты замолчал? — услышал Исаги сверху, но одновременно будто издалека — будто с другой планеты, совсем неразборчиво, как эхо, прошедшее с десяток световых минут. «Эй, ты слышишь? Ты слышишь меня из-за своих кислотных облаков?» — Я хочу слышать тебя. «Кря, кря, кря». Исаги мог бы рассмеяться, но его губы стянула высохшая кровь, а горло невыносимо першило. Он хотел бы выпить воды, хотел бы многое — начиная с того, чтобы обернуться и задушить Кайзера этой же подушкой, и заканчивая тем, чтобы отрастить крылья и улететь. Он бы не вернулся. Он бы никогда не вернулся. Всё в нём пылало отчаянием, ярким, как звёздное сияние, и едким, как серная кислота. Не раз Исаги жалел, что согласился, не раз [сдавленно дыша в подушку, лбом наклонившись к окну, затылком упираясь в угол], и тем не менее, заходил в комнату Кайзера, захлопывая за собой дверь — и тем не менее, всё повторялось. Однажды пятеро утят ушли гулять, за холм и очень далеко. Исаги выгнулся, жмурясь и прикусывая губу — жёлтые пятна, белые пятна, его кровавые пятна. Сколько же всего было? Кайзер кормил его шипастыми розами, маленькие утята умирали. Кря, кря, кря. — Что ты, чёрт возьми, хочешь услышать? — Исаги преодолел жжение и слегка обернулся. Кайзер склонился над ним, весь из себя вселенское величие в упадке. Он был жалок, жалок до скрипения зубов и тошноты. Кайзер улыбнулся, и его глаза сузились до щёлок, и выражение лица стало таким мерзким, что Исаги пришлось поджать губы — так его замутило. Кайзер был красивым, совершенно красивым, но казалось, словно всё под его белой кожей загнило, и стоило подцепить за край, как открылась бы истина — гной, плесень и утиные косточки. Всегда только это — гной, плесень, утиные косточки. — Ну не будь таким, Йоичи, — с притворной обидой ответил Кайзер. Пусть его выражение лица не изменилось, Исаги почувствовал, как его хватка усилилась. Завтра на старых синяках расцветут новые, этакие лиловые браслеты — тюремные наручники. Пройдёт немного времени, они сойдут, и Исаги поверит, что принадлежит себе, и тогда Кайзер вновь ему напомнит. Кто, если не он? Кто, если не он? Кто? — Не забывай, почему ты здесь. Исаги стиснул зубы и отвернулся. Пятеро утят ушли гулять, а он был здесь, за холм и очень далеко, а он был здесь, здесь, только здесь, чёрт возьми. Он был здесь, с разведёнными ногами и стянутыми руками, растрёпанный и беспомощный, как какая-то тряпичная кукла с пуговицами вместо глаз и зашитым ртом. «Ты можешь выбрать, — сказал тогда ему Кайзер. — Ты можешь выбрать — делать то, что я предлагаю, или попрощаться с карьерой. Думай хорошо, Йоичи. Только это ты и умеешь». Спать с ним или упасть в выгребную яму. Спать с ним или оказаться на самом дне — простой выбор, простейший из всех. В самом деле, выбора и не было. Пожалуй, единственной проблемой Исаги оказалось то, что лидер его команды давно слетел с катушек, а все вокруг делали вид, словно всё в порядке. Пожалуй, это было неизбежно. Кайзер отпустил его руки, и они безвольно упали на простынь — Исаги их почти и не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Хриплые стоны Кайзера звучали совсем далеко, их тела тёрлись друг о друга, но одновременно и нет. На миг Исаги показалось, словно он оказался на земной орбите — облака мерно плыли внизу, континенты причудливо изменяли формы. Бесконечное падение в его самом очаровательном проявлении. Вернулись только четверо. Был ли он пятым? Он бы не вернулся. Кря, кря, кря. Кайзер вцепился в его бёдра ногтями, и Исаги будто втолкнули обратно в тело — рассечённая губа вновь запекла, кости заныли. Всё ниже пояса онемело, сердце — тоже. — Однажды, — прохрипел Исаги, — пятеро утят ушли гулять. Кайзер не знал японского, а Исаги не знал, как сформировать свою горечь на английском. И тем не менее, слова соскальзывали с его языка, как масло. — За холм, очень далеко, — по тому, как Кайзер напрягся, стало ясно, что это его раздражало. Они оба оказались запутаны в этом безумии, как в водорослях, и их обоих необратимо тянуло на самое дно. — Утка-мама сказала «кря, кря, кря». Но вернулись только четверо. Где пятый, Кайзер? Где же пятый? Он рассмеялся, тихо и задушено, и всё перед его глазами закружилось, и тело совсем ослабло. Но это не имело значения, нет, совсем нет — Кайзер был зол, Кайзер был истеричен, и ведь он жалок, ведь он ничтожен, а значит, всё хорошо. Всё хорошо. Исаги не был пятым, не уходил гулять за холм и намного дальше, мама-утка не говорила ему «Кря, кря, кря», и он не вернулся с оставшимися тремя. Не его косточки вместе с гноем и плесенью скрывались у Кайзера под кожей. Ни одна из этих историй не была о нём, как и никакая другая — про Исаги историй не писал никто. И тем не менее. И тем не менее, он знал каждую.