Паранойя

      Чонин спит поверхностно и тревожно, беспокойно нахмурив брови во сне и часто дыша. Под закрытыми веками двигаются глазные яблоки, а ресницы дрожат. Снится что-то липкое, паутиной оплетающее воспалённое сознание: люди без лиц, преследование, напуганный побег. Кто-то кричит, и, кажется, Чонин сам стонет сквозь сон – тихо, глухо мычит, не в силах вырваться из цепких лап кошмара.       Сухие губы беззвучно шевелятся, будто что-то шепчут, но не выходит ни сказать ничего, ни выпустить мучительный испуг криком – грудную клетку будто сдавило тисками.       Его будит прохладная ладонь, коснувшаяся горячего, взмокшего лба. Кошмар медленно отступает, вместе с дрожащим напряжением покидая тело, и Чонин обмякает под одеялом, долго выдохнув. Смятение плещется в голове и на сердце всё ещё мелькающими, тающими образами. Он открывает мокрые глаза.       – Йенни, – знакомое лицо на фоне потолка его квартиры приносит огромное облегчение. Кажется, на улице день – сквозь плотно закрытые шторы чудится призрак солнечного света. – Эй, проснись.       Свежая постель и его пижама мягко шуршат, когда он приподнимается, протягивает руки, ныряет в объятия сидящего на кровати человека, чтобы спрятаться в них с головой, и потерянно бормочет:       – Джисон...       Покатившаяся по щеке слеза достигает уголка губ, язык бездумно слизывает солёный привкус. Чонин глубоко вздыхает и сдавленно всхлипывает. Его худые плечи гладят две ладони – легко и почти невесомо.       – Всё нормально. Плохой сон, да? Хорошо, что я тебя разбудил.       Присутствие и близость Джисона успокаивают, дыхание замедляется и сердце перестаёт сжиматься так тоскливо. Когда он приходит, Чонин всегда чувствует себя лучше. Хорошо, что он приходит вовремя, будто знает и чувствует, когда в нём сильнее всего нуждаются.       – Я так устал, – Чонин трёт воспалённые глаза, отстранившись, встрёпанный, болезненно бледный. Эта бледность на фоне его платиновых волос с отросшими тёмными корнями и общей худобы делает его похожим на привидение.       – Всё нормально, – немного монотонно повторяет Джисон и ободряюще улыбается. – Хочешь, посмотрим сегодня аниме?       Через четверть часа, утонув в подушках и скомканном одеяле, украшенном крошками от снеков, они смеются над незамысловатым сюжетом на экране ноутбука. Тяжёлые воспоминания о кошмаре проходят, и Чонин чувствует себя почти счастливым. Больше всего он нуждался в том, чтобы Джисон перебирал его волосы, как сейчас, когда он обнимает его поперёк тела и утыкается щекой в плечо.       Пока Джисон здесь, Чонин чувствует себя в безопасности.       – Он похож на тебя, – ткнув пальцем в экран, на котором мельтешит главный герой, младший задирает голову, сталкивается носом с чужим подбородком и улыбается. – Очень, как будто с тебя рисовали.       Джисон смешно приоткрывает рот в возмущении и отклоняет голову, чтобы уставиться на Чонина, вызывая у того приступ хихиканья.       – Да он же дурак! Он всю историю портит. Скоро увидишь, из-за него всё покатится по наклонной.       – Ты что, уже смотрел это?       – Ну... Да, – Джисон отводит взгляд куда-то в сторону.       – Ты посмотрел всё без меня? Джисон...       Чонин расстроенно и укоризненно вздыхает, почувствовав настоящее разочарование. Становится грустно, и, хотя он не злится, интерес к происходящему на экране теряется почти мгновенно. Джисон извиняется, и он просто снова обнимает его, ткнувшись носом в грудь, думая о том, что не должен расстраиваться из-за таких мелочей, но пока что это всё ещё тяжело контролировать.       Они меняют аниме на Ютуб, но ощущение былого комфорта не возвращается, и Чонин слепо смотрит сквозь экран и пропускает мимо ушей чужие комментарии, чувствуя, как неумолимо и вязко грудная клетка наполняется тяжёлой тревожностью.              Снова.       Он так устал.       Руки крепче сжимают Джисона в объятиях, в глазах сухо режет, Чонин напрягается и ощущает ноющую боль в стиснутой челюсти. Навязчивый, неизвестно откуда возникший страх заставляет его почувствовать себя запертым внутри собственной черепной коробки, где он будто сидит, монотонно и отчаянно покачиваясь из стороны в сторону – бессильный, маленький, не способный ни на что повлиять.       – Джисон?       Чужие руки чутко ставят видео на паузу. Джисон ничего не отвечает, но Чонин знает, что он внимательно слушает.       – Иногда мне кажется... Я боюсь, что ты исчезнешь. Что я проснусь, а тебя нет, как будто... как будто никогда не было.       Произнесённое вслух пугает ещё больше. Чонин вздрагивает, всхлипывает и зарывается в чужие объятия, слыша мягкое шиканье в макушку.       – Кто тебе такое сказал? Я всегда буду. Буду с тобой.       Если бы Джисона не было, Чонин наверное бы не справился. Вот он – заботится о нём, разболевшемся, слабом, жалком. Развлекает, напоминает, когда пора поесть. Иногда меняет для него постельное, наполняет ванну и сидит с ним, пока младший дремлет в тёплой воде. Читает ему новости и страшилки с Реддита.       Чонин уже не помнит, когда в последний раз покидал квартиру.       Джисон и правда всегда рядом, когда нужен, будто у него нет работы и своих дел, и Чонин так благодарен ему за такую самоотверженность, что доверчиво, потерянно дремлет у него на груди сейчас, шмыгая носом от надоедливых слёз.       На этот раз сон спокойный, пустой, не омрачённый никакими суетливыми образами. И из дрёмы превращается в полноценный отдых до самого вечера, когда за задёрнутыми шторами явно наступает темнота.       Но просыпается Чонин всё равно в холодном поту, встревоженно сев на постели.       Один.       Колени запутываются в одеяле, а потом босые ступни обжигает прохладный пол, когда он соскакивает с кровати на слабые ноги и едва не падает, но стремится из комнаты прочь, на ходу испуганно позвав Джисона по имени.       Он плутает по тёмной квартире, панически задыхаясь, ища и ища, пока не замечает свет, сочащийся из-под двери в кухню. Опять хочется расплакаться – страх одиночества такой навязчивый и мучительный. Страх, что Джисон уйдёт. Он постоянно об этом думает. Ему всё время это чудится – наяву и во снах, хотя раньше даже не приходило в голову.       – Что ты так испугался? – Джисон вырастает в дверях и вовремя хватает под локти, чтобы Чонин не осел на пол. Они обнимаются, будто не виделись месяцами, а может даже годами. Чонин дрожит. – Йенни? Эй, ну ладно тебе. Прости, я просто смотрел, что бы такого тебе съесть на ужин.       Джисон рядом, прикасается и говорит – это всё, что нужно, чтобы разворошённое страхами сознание почти сразу же успокоилось, и ход мыслей потёк ровным, плавным потоком. Чонину стыдно за свои слабости, за все проблемы, которые он доставляет.       Он плохо помнит, что ест, и ужинает ли Джисон вместе с ним. И не знает, который час, но кажется, они ещё полночи разговаривают о разном, лёжа в гостиной на полу. Почему так – он тоже не знает, но ему уютно и хорошо. У Джисона красиво блестят глаза в темноте и мягких бликах света, достигающего комнату через дверной проём кухни.       Под утро снова хочется спать – внутренние часы из-за кошмаров дают серьёзные сбои, Чонин много спит, но редко чувствует себя отдохнувшим. Он закрывает глаза в постели, держа Джисона за руку.       – Просыпайся, Йена. Доброе утро, – тихий голос прерывает сон, за плечо осторожно трогает тёплая рука.       Чонин сонно моргает, тянется ладонями к лицу и трёт глаза.       – Видел тарелку на кухне. Молодец, что поел.       – Хён... – голос хрипит, Чонин прочищает горло. – Привет.       – Держи, пей. У тебя был жар и... Это стоит принимать утром и вечером. Всё наладится, Йена. Ты хорошо выглядишь.       Чан сочувственно улыбается, придержав стакан воды, чтобы младший не разлил на одеяло, и кладёт таблетку ему на ладонь. Чонин делает маленькие глотки, облизывает губы, а потом вздыхает, опершись спиной об изголовье кровати. На языке крутится какой-то вопрос, но он всё не может облечь его в слова и задать, сбитый с толку. Наконец, произносит:       – Спасибо, хён. Мне уже лучше.       Это радует. Очень радует, у Чана сердце кровью обливается видеть Чонина порой таким разбитым, как изломанная, кем-то выброшенная марионетка. Он его лучший друг, притом младший, за него чувствуется ответственность – Чану больно и хочется вернуть того Чонина, в котором горели ярким пламенем жизнь и желание объять весь мир. Врачи говорят – возможно, правда, Чан уже с ног сбился, ища способы.       – Там сегодня такая погода, почти лето! – может, он иногда переигрывает с жизнерадостностью, но очень хочется заразить ей меланхоличного Чонина. – Давай прогуляемся?       Чонин и правда оживает. Для того, чтобы встревоженно подскочить и цепко ухватиться за Чана, когда тот собирается распахнуть задёрнутые шторы. Холодные пальцы хватаются за ткань поверх его ладоней, с силой удержав на месте.       Страшно до отчаяния оттого, какой у Чонина распахнутый, пустой и в то же время переполненный навязчивой идеей взгляд.       – Не надо, пожалуйста, не открывай, – он шепчет бледными губами и настойчиво тянет шторы обратно.       Сам не знает, почему. Где-то глубоко внутри хочется увидеть, как там, снаружи, солнечно, почувствовать, как там тепло, услышать шум улицы и нырнуть в него, оказаться прямо в центре, снова стать просто одним из толпы, но...       Но что-то держит в темноте, убеждая, что только она – безопасное место. И только в полумраке этой квартиры он не будет одинок, он будет счастлив и спокоен, потому что у него есть...       Чонин не может вспомнить.       Виски ломит от подступившей и заплескавшейся боли, он отступает от окна и прижимает к ним пальцы.       – Хён, прости, мне просто кажется... Я ничего не понимаю. Можно, я побуду один?       Чан не настаивает, забирает пустой стакан и блистер и уходит на кухню, предупредив, что он рядом, если что-то понадобится.       Чонин недолго приходит в себя. Взглянуть на него через пару часов – действительно радость, и Чан чувствует, что мог бы заплакать сам, когда младший неуверенно, но с затаённым желанием всё-таки соглашается собраться и прогуляться вместе.       Они едят мороженое в парке и проходятся по набережной. Чонин разглядывает собак, которых тут и там выгуливают хозяева, и улыбается, жмуря глаза от солнца. У него даже розовеют щёки.       Чан замечает нервозность, только когда младший цепляется пальцами за его рукав и опускает погасший взгляд в асфальт, как-то хаотично шаря по нему глазами. Всегда тяжело понять, о чём Чонин думает в такие моменты, но со временем стало ясно, что что-то начинает мучить его, не даёт покоя и занимает все мысли. Глубокие, долгие приступы.       – Не волнуйся, пойдём домой, – как можно мягче Чан берёт его под руку и говорит что-то ещё, чтобы отвлечь. Чонин шагает дёргано и нервно озирается по сторонам, словно его преследует кто-то. Словно все смотрят на него, хотят напасть.       Или он кого-то ищет в толпе.       В квартире ему становится лучше, но незначительно. Чан долго консультируется с кем-то по телефону, остаётся до вечера, кормит ужином, измеряет температуру и даёт лекарства.       Чонин чувствует себя так плохо, словно у него правда опять лихорадка.       Устал...       Он пугается почти до крика, ночью обнаружив Джисона, сидящего на диване в гостиной. Совсем не слышал, как он пришёл, хотя не спал. И чувство страха в его присутствии такое странное, сердце колотится. Чонин списывает всё на неожиданность.       Он садится рядом, поджимает под себя ноги и привычно приваливается к Джисону боком, но тот не делает того, что раньше – не обнимает за плечи и не спрашивает, как дела. Только недавно задремавшая тревога поднимает голову и вытягивает когтистые лапы, царапнув сжавшиеся внутренности. Чонин чутко напрягается.       Джисон выглядит отстранённым, будто чем-то расстроен и даже раздражён. Его округлые, мягкие черты лица заострены и в полумраке кажутся холодными. Чонина начинает тошнить – комфортная зона рушится, он резонирует как натянутая струна. Он что-то сделал не так, он виноват, и мозг лихорадочно накидывает вину на каждое воспоминание о собственных действиях в течение нескольких последних суток.       – Чан приходил, – наконец, Джисон размыкает губы, его голос звучит бесцветно.       Чонин не понимает, но не возражает, ожидая чего-то ещё, но над ними снова виснет тишина, прерываемая только едва слышным тиканьем часов на стене. Приходится самому неуверенно пробормотать:       – Да... Хён помогает мне, как ты. То есть... Да. Приносит лекарства и всё такое.       Несоответствие собственных эмоций причиняет боль. Он должен был обрадоваться Джисону, как обычно, а тот – улыбаться ему, обнять, и они бы в очередной раз хорошо провели время. Джисон всегда так ведёт себя – уютно и счастливо – и знает, что Чонин нуждается в этом.       Но в этот раз он мрачнеет, и от его потяжелевшего взгляда становится не по себе. Пальцы Чонина нервно и бездумно собирают низ футболки.       – Чан, – Джисон поворачивается к младшему всем телом, – не делает лучше. Я хочу, чтобы его здесь больше не было.       Чонин отодвигается, поджав задрожавшие губы. Глаза стремительно наполняются слезами, он моргает, и влага переливается через нижнее веко, прочертив вниз по щеке блеснувшую дорожку. Наверное, Джисон смягчается, раз протягивает руку и берёт его ладонь, обдав прохладой. У него всегда такие холодные руки, в отличие от Чана.       – Послушай, Йенни. Не плачь. Ты ведь хочешь, чтобы всё было хорошо? Просто подумай. Он тащит тебя на улицу, но разве ты нормально себя там чувствуешь? Он всё время хочет навести тут свои порядки. Разве тебя не раздражает это? Это так некомфортно. Небезопасно. Я знаю, он твой друг, поэтому ты веришь ему, но... Почему вообще он твердит тебе, что ты болен?       Джисон прикасается к его лицу, слабо сжимает щёки и приближается на расстояние дыхания. Его глаза отчего-то кажутся знакомо пустыми, но в то же время живыми, как будто Чонин глядит в зеркало.       – Хочу, чтобы ты был счастлив, – на сердце теплеет оттого, как Джисон улыбается. – Ты счастлив со мной, Йенни?       – Да, – Чонин шепчет, тихо шмыгнув носом, и моргает слипшимися ресницами.       Тепло покрывается коркой льда, когда с чужого лица сползает ласковая улыбка.       – Я хочу, чтобы Чан сюда больше не приходил. Если он придёт... Я уйду. Для меня не останется места. Ты даже не вспоминал обо мне, пока он был здесь.       Чонин испуганно хватает за руки, его глаза мечутся по чужому лицу и снова наполняются влагой. Навязчивый страх потери обрушивается с новой, до этого невиданной силой, сдавливает болью виски и погружает сознание в хаос.       – Не уходи! Ты обещал, что всегда будешь рядом.       – Тогда и ты обещай, – его тёплый, безопасный, родной Джисон ещё никогда не звучал так властно.       Чонин всё сделает, чтобы не бояться, не вздрагивать от каждого шороха и не дёргаться от проникающих в окна света и воздуха, будто даже они могут забрать у него самое важное.       – Хён... – он придерживает дверь, приоткрытую на цепочке, и не смотрит в глаза застывшему на лестничной клетке Чану. – Прости, тебе лучше уйти. Совесть царапает под рёбрами, старший никогда не делал ему ничего плохого, только заботился, но... Но Джисон прав, так не должно быть. Чонин ничем не болен.       Чан растерянно спорит с ним, но не давит. Просит хотя бы принять таблетки. Чонин ощетинивается раздражением.       Чан всё равно ещё раз приходит вечером и на следующее утро, а потом открывает двери своим ключом, пока Чонин спит, и у того нет достаточно сил, чтобы выгнать его.       Чонин закрывает голову руками, свернувшись в клубок посередине смятой постели, и тихо плачет, сотрясаясь и всхлипывая. Страх становится таким сильным, что причиняет боль. Невозможно найти себе места нигде – ни сидя, ни стоя, и даже собственная квартира, комната не кажутся тихой гаванью. Внутри что-то ломается и крошится, реальность дробится на осколки.       Чонин бездумно и податливо принимает все лекарства из чановых рук, давится водой и скулит в его тёплых объятиях, зажмурив воспалённые глаза и обливаясь слезами.       Через час или целую вечность становится легче. Чан покачивается с ним вместе, будто баюкает ребёнка, и сдавленно выдыхает через раз, сдерживая дерущую сердце боль и напрягая слух, чтобы различить сквозь всхлипы беспорядочное бормотание «прости, хён, прости» и «спасибо».       – Почему ты прогнал меня?       – Я просто боюсь, – Чонин собирает пальцами крупные горячие капли с щёки, размазывая по всему лицу, и Чан позволяет ему вытирать слёзы и шмыгающий нос о свою футболку. – Что Джисон уйдёт. Он сказал, что уйдёт. Он всегда исчезает, когда ты приходишь, чтобы мы поели и ты дал мне лекарства. Он разозлился. Я не хочу, чтобы Джисон уходил, я не... Я всё время боюсь, что больше его не увижу.       Чан прижимает Чонина к груди, в которой сердце каменеет от страха, и долго молчит, поражённо глядя куда-то сквозь задёрнутые плотные шторы на окне.       Он не знает, как не навредить.       Но это выше его сил – слишком большое потрясение. Губы сами рассеянно шепчут:       – Йена... Кто такой Джисон?       Чонин отрывает от него заплаканное красное лицо – несчастный, потерявшийся, раздробленный на осколки. В его тёмных мокрых глазах на миг мелькает искра укоризны, смешанная с тенью сомнения.       – Джисон – мой... Мой друг, мой... гость. Он приходит... Разве ты не знаешь? Он знает тебя. Он всегда меня будит, когда мне снятся кошмары, и утешает.       – Йена... – у Чана, всегда спокойного и поддерживающего, блестят покрасневшие глаза, а голос даёт трещину. Ком в горле перекрывает дыхание. – Мне так жаль.       Он берёт Чонина за руку и долго глядит, пытаясь проглотить собственную слабость.       – Пожалуйста, послушай, я не буду тебе врать. Хорошо? Поверишь мне?       Чонин с сомнением напрягается. Он не болен, хотя он чувствует себя именно так – слабым, уставшим, измученным. Но он не болен, Джисон сказал...       – Ты просто очень устал. Тебе пришлось так много всего вынести, что ты... надломился. Помнишь, ты мне говорил: «Хён, не могу больше, ничего не чувствую, так плохо от шума, все постоянно от меня чего-то хотят»? Мне так жаль, что всё это превратилось в страх. Я знаю, в конце концов, никто не смог о тебе позаботиться. Тебе нужно было, чтобы кто-то о тебе позаботился, правда? Как будто ты снова маленький, чтобы кто-то решил за тебя, и ты хотя бы ненадолго прекратил нести ответственность, которую взвалили на твои плечи. Прости, Йена. Прости, что я не сделал этого вовремя.       У Чонина снова искажается лицо в болезненной, горькой гримасе, он закрывает глаза, и по бледным щекам катятся частые, чистые, безмолвные слёзы.       – Йена, послушай, Джисон... Я прихожу к тебе каждое утро и каждый вечер, а иногда провожу с тобой почти весь день. И я оставался ночевать несколько раз, помнишь? Мы никогда не встречались с Джисоном. Я... не знаю, как он выглядит. Ты никогда не говорил о нём до сегодняшнего дня.       – Это неправда, – Чонин сипло бормочет, потеряв голос от слёз, которыми давился часами. Он не может подавить охватившую тело дрожь. – Неправда, я... Часто о нём говорю. Он много раз бывал здесь. Он тебя знает.       – Чонин, – тяжело, но Чан заставляет свой голос прозвучать спокойно и твёрдо и ловит взгляд растерянных, полных замешательства глаз. – Никакого Джисона нет. Ты это знаешь.       Сердце бьётся часто и гулко, по ощущениям застряв где-то в горле. Грудная клетка тяжело вздымается. Чонин совсем один, босой, в пижаме, застывший посреди пустой, тёмной кухни. Но теперь не страшно быть одному, страшно наоборот – обнаружить в квартире ещё кого-то, когда дверь заперта. Он помнит, что сам повернул в замке ключ, своими руками.       Теперь он знает.       Что-то сломалось в нём окончательно, хрустнуло, как сухая мёртвая ветка, но внутри оказался свежий, живой и гибкий росток.       Он не поверил Чану. Слишком яркими были воспоминания о чужих прикосновениях, многих вечерах и ночах, проведённых вместе, нежных словах и обещаниях, которые залечивали его больное сознание.       Но он отряхнулся от заблуждений и принял тот факт, что он не в порядке.       Поэтому Джисону он тоже больше не верит.       Верит только себе.       Верит своему слуху, уловившему шорохи в спальне. Сердце в груди подскакивает, глаза, привыкшие к темноте, цепко всматриваются в пустой коридор.       Это не по-настоящему. Это просто у него в голове. Он так устал, что начал видеть желаемое, придумал себе безопасную зону, в которой, казалось, был счастлив. Так хотел, чтобы кто-то был рядом всегда, что, в конце концов, стал бояться потерять эту сладкую, добрую иллюзию, которая превратилась в ночной кошмар.       Почему же теперь так страшно, когда он наконец-то это осознаёт?       Чудится, будто в коридоре слышны шаги – босые ноги по линолеуму. Чонин почти забивается в угол между стеной и холодильником, задыхаясь от ужаса. Шаги замирают. Он долго, до боли вслушивается в пустую тишину квартиры и различает лишь отдалённый, редкий шум проезжающих за окном машин.       Собственные ноги издают чуть слышный, идентичный звук. На затылке от него волосы встают дыбом. Шаг, ещё шаг, преодолевая вязкий, ледяной страх. Он просто доберётся до спальни и сумеет убедить себя, что скоро он будет в порядке.       Потому что он вспомнил, кем был раньше. Кем должен быть.       Из горла вырывается короткий, оборвавшийся вопль – секунду назад Чонин видел пустоту в дверном проёме, но теперь сталкивается лицом к лицу с Джисоном, возникшим ровно в момент, когда он моргнул. Тело немеет, будто замерзает на морозе, но он всё равно пятится на подогнувшихся ногах.       Джисон делает шаг вперёд, и Чонин, выхватив его лицо из тени, не узнаёт его. Он вроде тот же, но чужой.       Чонин больше не чувствует себя с ним в безопасности.       – Тебя здесь нет, – он шепчет, пятясь обратно по коридору. – Это неправда.       – Да?       Они достигают прихожей, и Джисон пинает стоящую у порога обувь. Подлетевшие кроссовки со стуком падают на пол, Чонин подпрыгивает, вжав голову в плечи и поражённо выдохнув. И почти сразу бросается в ванную мимо ожившего кошмара.       Джисон в дверях хватает его за руку – его пальцы холодные, как всегда, и осязаемые. Кажутся такими реальными. Чонин отмахивается и хрипит от ужаса, вырываясь из цепких объятий. Бьётся плечом о кафельную стену и вскрикивает от боли.       – Ну как, по-твоему, меня не существует?       Хочется закрыть руками лицо и ничего не видеть: ни чужого силуэта в полутьме погружённой в ночь квартиры, ни раздражённой, злой эмоции на лице Джисона. Захлёбываясь плещущим безумием, Чонин загнанно бормочет:       – Я просто тебя придумал, сам тебя придумал, когда нуждался в тебе.       – И теперь ты думаешь, что что-то изменится, когда ты это понял? – Джисон совсем непохоже на себя, надменно, снисходительно усмехается. От него не остаётся ничего знакомого, ничего тёплого и безопасного, которое лелеяло и оберегало Чонина. – Думаешь, что можешь просто прогнать меня, когда я больше тебе не нужен?       Чонин спотыкается о коврик около душевой кабинки, шлёпается, ударившись бедром, отползает и хватается за раковину, вскакивая снова на ноги. Он отчаянно зажмуривает глаза, трясясь и мотая головой – виски беспощадно ломит – и сипит как заклятие:       – Уходи, тебя нет, уходи.       Ужас плещется в нём, как бескрайнее море, неконтролируемо разлившееся, и он снова теряет нить реальности, рвущуюся ошмётками. Хочется просто кричать, заглушая собственные всхлипы и чужой издевательский смех. Чудится, что голос Джисона везде, что его дыхание, пальцы, ладони касаются кожи. Чонин вскрикивает, взвизгивает и машет руками, распахнув глаза и дико озираясь по сторонам. Сносит с полки над раковиной стакан с щётками и зубной пастой, мыльницу и дезодорант.       – Ты стал таким жалким, Йенни. А я говорил тебе...       Ванная кажется пустой, будто Джисона тут и не было никогда, но его голос звучит, и Чонин вцепляется в выбеленные волосы, сжимает потемневшие корни до боли и скулит.       – Выгони к чёрту своего друга, пичкающего тебя таблетками. Ещё не поздно. Сделаешь это?       Чонин затыкает уши, но огрубевший голос, уже совсем не похожий на знакомые, когда-то любимые интонации, рычит прямо в затылок.       – Сделаешь?!       Содрогнувшись, Чонин рывком оборачивается, и взгляд врезается в отражение в зеркале над раковиной – собственное, знакомое, виденное многие сотни раз, вдоль и поперёк изученное, но в моменте так напугавшее, что с криком он бросается на него и разбивает руками, с силой врезавшимися в стекло. Осколки впиваются в ладони, стеклянная крошка – в пальцы, крики превращаются в плач от режущей боли, звон осыпавшегося зеркала заглушает все остальные звуки. Главное – заглушает чужой голос.       Чонин оседает на пол, рыдая и прижимая трясущиеся руки к груди. Сквозь пальцы льётся кровь, окрашивает предплечья, орошает колени, впитывается в ткань пижамы на груди и животе. Тёмные капли окропляют белый кафель и осколки зеркала, отразившие с десятка ракурсов его исказившееся лицо. Эхом отдаляется, пока не испаряется вовсе отзвук чьего-то крика (его собственного).       Таким его и находит Чан спустя меньше часа, разбуженный по телефону соседкой, услышавшей в квартире Чонина шум. Влетает в ванную, щёлкнув выключателем. Свет выхватывает из темноты хаос.       От ужаса стынет кровь в жилах, и Чан пачкает в чониновой джинсы и ладони, упав перед ним на колени и схватив за руки, чтобы осмотреть запястья.       Целые.       – Чёрт... – облегчение во вздохе плещет через край. Он подхватывает лицо, приподнимает Чонину голову и заглядывает в заплаканные, но поразительно ясные, твёрдо взглянувшие глаза.       В его настоящие.       По спине ползут колючие мурашки.       – Что случилось, Йена? Что здесь произошло?       Чонин размыкает покусанные сухие губы с шелестящим выдохом. Его голос звучит измождённо.       – Я прогнал его, хён. Джисон больше не придёт.