Running out of time

You're out of touch I'm out of time But I'm out of my head When you're not around

В подвалах спикизи противно холодно, сыро, и пахнет плесенью вперемешку с кровью, которая давно пропитала тонкую картонку под Шнайдер, но девушка едва ли может открыть глаза, тем более встать. Ей интересно, останется ли на её волосах этот мерзкий запах или его перебьёт цитрусовый аромат, который источает дешёвое жемчужное ожерелье. Шнайдер не знает, сколько времени прошло с тех пор, как её бросили сюда. Час? Сутки? Время растянулось, сломало концепцию пространства, и капает по капле вместе с водой с потолка. Девушка пытается занять себя размышлениями (в кроткие периоды, когда она не теряет сознание от кровопотери и может соображать). «Как хорошо, что Мариан больше не гниёт здесь», — отвлекает она себя от ноющей боли переломанных костей: «Я бы не хотела, чтобы она провела свои последние моменты в этом подвале». Узкие плечи Шнайдер легонько вздрагивают. Точно. Завтра же их последний день в этом мире. Как бы она хотела провести эти 24 часа со своей семьёй. И с Вертин. В конце концов, «для итальянцев ночь принадлежит их возлюбленным и семьям». Но вместо этого она медленно умирает в этом спикизи, fanculo! Шнайдер, конечно, уже давно знала, что её жизнь не может закончиться хорошо, но где-то внутри всё равно теплилась надежда. Если бы только она встретила Вертин до этих чёртовых Manus Vindictae— впрочем, уже неважно. Всё случилось так, как случилось, и ей остаётся только вздыхать, ощущая при этом боль в каждом уголке тела. Интересно, как там дела у милорда? Шнайдер ведь тоже ранила её, пускай одурманенная галлюцинациями Вертин и не заметила выстрела. Хотела бы она увидеться с ней ещё раз, чтобы хоть удостовериться, что всё в порядке. Но «Шторм» неумолим также как и время. Шнайдер выпускает вымученный раздражённый вздох. Она и забыла, какого этого — не получать, что хочешь. Жизнь главы мафии немного расслабила её: будь то еда, алкоголь или крыша над головой, она могла получить практически всё, использовав только пули, деньги и людей. Но время так не купишь. Шнайдер бы даже согласилась помолиться от чистого сердца (впервые с момента переезда в Штаты), если бы только это дало ей шанс прожить чуть дольше. Но Бог здесь бессилен. Впрочем, как и всегда — ведь это не Бог, которому так упорно молятся родители Шнайдер, дал им кусок хлеба, а пролитая ею кровь. Она не помнит, когда в последний раз ходила в церковь не с холодным безразличием (mamma постоянно ругается на Шнайдер за то, что та сбегает ещё до начала службы). Бог не проявлял к ней милосердия ни раньше, ни сейчас. В этом плане Шнайдер бы скорее помолилась Вертин — та была на удивление доброй по отношению ко всем, даже к своим врагам. Наверняка члены банды назвали бы Хранительницу времени «наивной тупицей», но Шнайдер была не как они. Она выросла в солнечной Сицилии, ласкаемая морским ветром и цитрусовыми листьями, оттого тянулась к нежным рукам также сильно, как домашний кот. Ах, как бы ей хотелось показать Вертин их старый апельсиновый сад, на ветках которого Шнайдер пряталась, когда они с сёстрами играли в прятки… — Шнайдер! — раздаётся откуда-то сбоку, но она не может повернуть головы. Неужели Бог услышал её сейчас? До неё доносятся шаркающие быстрые шаги, а затем холодные руки касаются щеки — Вертин аккуратно поворачивает Шнайдер к себе лицом. — Милорд, у меня начались видения, или… Вы скучали по мне так же, как я скучала по Вам? — девушке удаётся выдавить из себя слова и слабую улыбку. Вертин игнорирует все шутливые комментарии, что Шнайдер может прохрипеть, и поит её горьким лечебным зельем. А затем протягивает нечто, что пахнет гнилью (впрочем, выглядит не лучше, если только у Шнайдер и правда нет галлюцинаций от кровопотери). — Что это? — Остатки торта с ужина. Извини, я не могу принести больше. Шнайдер заглядывает в лицо Вертин. Всё такое же сосредоточенное и холодное, но в глубине глаз дрожит тревога, а плечи слегка трясутся, словно хранительница промокший птенчик. Она боялась найти Шнайдер мёртвой в этом подвале, боялась опоздать, но не показывает виду (а Шнайдер не станет разоблачать её «спектакль»). Шнайдер знает, что привязанность считается количеством не дней, проведённых вместе, а событий, через которые вы прошли рука об руку. Ты можешь знать одного человека годами, но полюбить того, с кем прошёл через ад за сутки. Так что сейчас девушка принимает еду, не обращая внимания на её вид и запах. Потому что Вертин ей не врёт, и Шнайдер готова поклясться об этом перед лицом господним (и даже понести кару божью вместо неё, если это всё-таки обман). Они знают друг о друге смехотворно мало, но сейчас, кажется, нет никого ближе. Вертин не убирает пальцев с запястья Шнайдер, словно боится, что слабый стук пульса вдруг прервётся, и это вызывает у девушки улыбку. Шнайдер даже как-то странно совестно, что она без Вертин проживёт легко, а вот Вертин без неё — уже нет. Эта «Шнайдер» исчезнет, растворится, обратится вспять. Другая «Шнайдер» никогда не встретит Вертин, точно также, как её не встретила и «первая Шнайдер», умершая наверняка где-то в середине XX века, задолго до рождения Хранительницы времени. Она не будет знать серых глаз, нежных рук и твёрдого голоса. Проживёт свою жизнь так, словно Вертин нет — впрочем, её и правда не будет в той эпохе. А вот для Хранительницы времени нет волшебного способа забыть всё это. Но Шнайдер так эгоистично желает, чтобы та и не забывала их встречу. Потому что нет абсолютно ничего, что доказало бы, что они были здесь. Сегодняшний мир растворится, пропадёт в бесконечных перемотках, но если Вертин будет помнить, что «Шнайдер» была когда-то с ней, то девушка не исчезнет. Они не исчезнут. О, как она боится, что всё это сотрётся, эти касания, пересекающиеся взгляды, шутливые комментарии Шнайдер (которые, впрочем, и не шутки вовсе). Шнайдер не хочет терять это всё, тем более не так скоро, не в таких условиях— — Шнайдер, — Вертин сжимает руку девушки, — побереги силы. Не открывай глаз, пока не встретишься с Сонетто. Мы увидимся в убежище для оказания помощи. Она только послушно прикрывает глаза в ответ, но образ остаётся, словно отпечатавшись на роговице. Серые глаза, похожие на сырой асфальт Чикаго; волосы цвета перьев, что так любит Шнайдер; бледная кожа, не привыкшая к солнцу из-за неба Британии, налитого свинцовыми тучами. Они разные, очень разные, но разделяют одну боль в глубине души. Быть может поэтому ей так не хотелось стрелять в Вертин — потому что выражение её лица, чувства в её глазах такие же, как у той, кого Шнайдер видела в зеркале прежде, чем вообще появилась «Шнайдер». Тогда она видела в отражении маленькую сицилийскую девочку, ужасно хилую и хрупкую с рождения, но уже с тяжёлой ношей в виде постоянного выживания на плечах. Эта девочка никогда не жаловалась, не просила еды и молча трудилась в садах. А когда семья переехала в Чикаго, эта девочка пропала и появилась "Шнайдер". Шнайдер не знает (но очень хочет знать), какая история скрывается за стойкой маской Вертин, однако догадывается, что у них обеих детство оборвалось слишком рано. Может быть поэтому девушка так жаждет найти в ней близкую душу… Интересно, а другая «Шнайдер» найдёт кого-то другого? Отчего-то «настоящей» кажется, что нет: в душном Чикаго, что гниёт изнутри, не найдётся никого вроде Вертин. В жизни «Шнайдер» не найдётся никого столь доброго и гуманного, но при этом удивительно решительного и умного не по годам. Вертин осталась в спикизи, чтобы другие спаслись; Вертин сдалась Manus Vindictae, надеясь защитить этим Шнайдер; Вертин плакала над её телом; Вертин достучалась до давно мёртвого сердца Дрювис III, что Шнайдер считала невозможным. Ей интересно, есть ли в этом мире хоть что-то, что Вертин не может. Есть. Конечно есть. И она вспоминает это, когда дождь льёт на них и Вертин устало падает на сырую землю, не боясь испачкать свой прекрасный костюм. Скоро начнётся шторм. Шнайдер тяжело дышит, сама не понимая из-за чего именно: остаточной боли, тяжёлого боя или слов, рвущихся наружу. Она столько всего хотела бы рассказать Вертин и столько всего услышать от неё. Шнайдер почти что морщится от чувства фрустрации, но сдерживается. Вместо этого она берёт в руки зонт, который ей протянули остальные, и в один миг оказывается возле Вертин. У Шнайдер в венах — горячая сицилийская кровь, и в этот раз она позволяет себе сначала сделать что-то и лишь потом подумать. — Милорд, Вы лежите тут в таком беззащитном положении, — хихикает девушка, наклоняясь к самому лицу Вертин. Запах сырой земли постепенно сменяется цитрусовым — зонт отделяет их от всего внешнего мира, как щит. Вот бы он мог защитить их от «Шторма». — Шнайдер? — удивлённо выпаливает Хранительница времени на выдохе. Она хочет запомнить это выражение лица — когда вечно сдержанная Вертин слегка краснеет, удивлённо распахнув глаза. Так прелестно. Шнайдер бы прокомментировала это, не будь её взгляд сфокусирован чуть ниже, на узких, слегка потрескавшихся губах. — Мы уже через многое прошли, и никакой награды? Ну уж нет, — на мгновение Вертин видит кроткую полу-улыбку, но потом Шнайдер приближает лицо так близко, что Хранительница может разглядеть какие длинные у неё ресницы. Шнайдер постоянно шагала на грани между альтруизмом и эгоизмом, срываясь то на одну сторону, то на другую. И сейчас она поступала очень эгоистично — у них с Вертин осталось шесть часов. Шнайдер не должна так приближаться к ней, не должна играть, не должна врать. Но ей не хочется портить их последние совместные часы и растягивать боль прощания. Пусть лучше Вертин не будет ничего знать. Пусть они проведут это время так, словно впереди ещё бессчётное количество подобных моментов. Напоследок Шнайдер хочется погрузиться в этот сладкий прекрасный сон, прервавший кошмар её жизни. Пусть Вертин помнит (обязательно помнит) её такой беззаботной, с лёгким румянцем и улыбкой на губах, но никак не со страхом расставания в глазах. Шнайдер знает, что так будет больнее, но верит, что Хранительница времени сильная и справится с этим. В конце концов, может же она побыть эгоистичной в свои лучшие последние часы. Гости за столом исчезают один за одним. Там, снаружи, происходит конец эпохи. Здесь, внутри, происходит их с Вертин конец. Их история была слишком короткой, но достаточно глубокой, чтобы Шнайдер бледнела перед приближающимся концом. Она уверена, что эта её жизнь была лучшей из всех (и что больше она никогда не повторится). — Простите, милорд, — Шнайдер падает в руки шокированной Вертин. — Я не настоящий арканист. Осознание медленно приходит к Вертин, но она отказывается его принять. Её глаза сейчас вновь распахнуты, но лицо уже не выражает той милой застенчивости — нет, это удивление, ужас и горечь. Последнее впечатление куда важнее первого, так что Шнайдер сдержанно улыбается в ответ. — Я всегда хотела быть счастливчиком, но… кажется, мне пора сказать addio, — они снова непозволительно близко, вот только теперь подобное сближение больше не даёт ложных надежд и обещаний. Вертин сжимает Шнайдер крепче, чем прежде, и как бы она хотела насладиться этим, а не бледнеть от ощущения приближающейся трагедии. — Не забывай меня, — она впервые обращается к Вертин на «ты». — Не забывай моё сердцебиение с правой стороны. Шнайдер жаль. Очень жаль, что она поступила так с Вертин, что не сказала правды, что скрывала всё это время свою настоящую сущность, что у них было так мало времени. Но ей точно не жаль, что они встретились с Хранительницей — потому что знает, что это было лучшим моментом в её жизни. И пусть хотя бы одна из них будет знать о нём. Человеческая память не вечна, она рассыпается, как старые камни на ветру, и Шнайдер понимает, что однажды Вертин не сможет вспомнить даже её лица. Но быть может, когда сладкий запах апельсинов коснётся её, на долю секунды перед глазами Вертин появится образ алых перьев, жемчуга и старого плаща. И этого будет достаточно. Цифры в газоразрядных лампах часов на руке Вертин сменяются на четыре нуля. Платье и плащ падают в руки Хранительницы времени, а дешёвая бижутерия со звоном падает на пол, от чего вздрагивают X и Регулус на другом конце стола. Эти вещи слишком лёгкие по сравнению со Шнайдер, что была в её руках мгновение назад. Они невообразимо лёгкие на фоне утраты, что опустилась на её сердце.

***

Вертин сидит за столом в лобби подпространства своего чемодана. Напротив неё на дверке шкафа на вешалке висят аккуратно расправленные платье из красных перьев и тёмный плащ. На столе в открытой шкатулке лежат ободок с кленовыми листьями и жемчужное колье, которое всё также неизменно пахнет цитрусами. Чуть поодаль на блюдце остался горьковатый апельсин. Вертин крутит в руках карандаш, не сводя взгляда с этих вещей. С листа бумаги на неё смотрит слегка грубоватый скетч девушки, выглядящей слишком молодо для своего возраста. В папке рядом спрятано ещё несколько десятков рисунков с этой же особой, а на полу возле окна красуется полноценная картина. Вздохнув, Вертин продолжает свой набросок. «Я никогда не забуду тебя, Шнайдер».