Ты писем не будешь писать и стихов...

Холод и звук сирен пронизывал тонкой нитью до одури голую душу. Ливень бил стёкла трактира, леденящий ветер носился по номеру, пробивая свой ритм до костей. Комната мала: голые стены с однородными обоями, местами ободраны. Удушающее чувство залегло и обняло, словно петля. Ком нарастал в горле, срывало крышу от немого вопроса. Как погибла столь великая душа из-за нелепой "случайности"? Носятся вокруг люди, создают лишний шум. Разве так хотел умереть великий поэт? Кто знает, кто знает. Владимир не мог ответить на этот вопрос сразу, при этом точно был уверен, что нет. Хотя, какая уверенность у подавленного человека. Какая к чёрту разница, что хотел усопший. Всё равно, уже панихиду отслужат, а там и гроб понесут. Понесут и слёзы горькие прольют. Донесут до ближайшего кладбища, могилу станут рыть, гроб опускать. Тихий раскованный звон заел в уши, как назойливая речь. Как что-то горькое и отрадное: " ...И под плач панихид, под кадильный канон, Мне всё слышится тихий раскованный звон". Только жаль, никто не скорбит по самоубийцам. Никто не распевает молитвы, оно и понятно - смертельный грех, от которого ты отмыться и не сможешь. 31 декабря 1925 год Пустошь. Внутри лишь пустошь. Ни скорби грудь наполнена, ни тоски, ни разочарования. Потухшая свеча, которая перестала гореть. Перестала освещать и тянуться вверх. Ведь и смысла не было, раз рядом никого. Снежинки лишь фоном служили, серое небо - курящий трубку смог. Солнце, светившее сквозь дым табака, было скорее глазницей трупа, пропитанного марлей. Запах сожжённой травы разнёсся в осеннюю хандру. Запах души Маяковского. И сколько он стоял возле захоронения? О чём думал? Вроде и похороны прошли достойно. Помниться, как Владимир долго всматривался в бледный лик. В солидный костюм, в деревянный гроб, с набивкой цвета сырого мяса. В это смирённое чресло, в потускневшие волосы, в прикрытые веки. И что-то пытало живого. Воспоминания доводили до дрожи, а чёртово сердце больше не билось. Боль этой пытки была настолько невыносимой, что он не смог это выдержать. Не смог стоять дальше на могиле того, кого любил. А ведь Маяковский, чёрт возьми, обещал. Обещал сделать так, как этого хотел Он. Он был ещё одной надеждой для поэта-футуриста. Возможно, не самой яркой как Бирюк, но запоминающимся. И хоть раз бы, хоть раз бы, Владимир, сделал всё как надо. Хоть раз. Эта романтика, где нет букетов цветов, приторных словес и накрахмаленных сердец. Живут, как могут, пишут стихи, ходят на литературные вечера, примерно в полдень. На сцене такие же, такие как и в жизни. Но в "жизни" всё намного глубже. "Грозная" и "бесчувственная" глыба, на самом деле ранима и мягка. В то время, как "балалаечник" и "покоритель дамских сердец" оказывается очень уставшим от жизни человеком. Очень отравленным и больным. Скорее всего, такие отношения называют "скоротечными", лишь бы не оказаться в гнетущем одиночестве. И оба не против. С утра ни у кого нет желания вставать, а уж тем более писать. Так и просыпаются, довольно поздно. Сонно рыщут что-то в ящиках, идут на ватных ногах каждый сам по себе. А вечером примкнут друг к другу и молчат, вслушиваясь в темноту квартиры. Ведь она тоже умеет петь. Она хранит большое бремя, воспоминания о прошлых жильцах. Разбитой посуды, криков, музыки, плача, ругани и мата. Она сопровождала каждого в свой путь. Она была лучшим наставником, другом, а также врагом и смертельным убийцей. Где-то сверчит сверчок, напевает надгробную песнь. Скрежет листвы и разбившихся капель - любимая мелодия лета. Дверь на балкон открыта. Маяковский перебирает в руках папиросу. И курить ему стало тяжелее, тоски и меланхолии слишком много, можно так в конце концов задохнуться от эдкого дыма. Кучарявая бошка легонько обнимает своими тонкими ручёнками. Тянется к свету, поедает сердце целиком. Молчат, наблюдая за уснувшей столицей. Ветерок не торопясь целует щёки алы, кудряшка томные сплетая. Так и встретились две души, молча, также разошлись. Города разрывают все возможные связи. В Москве остаётся Владимир, в Ленинград вновь перебрался Сергей. Жизнь идёт опять ко дну. Кануло в лето последняя мечта. Вера так и осталась в родной Рязани, надежда зарылась в копне чернильных волос, а любовь давно наложила руки на себя саму. "...Мне хотелось в мерцании пенистых струй С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй. Но с лукавой улыбкой, брызнув на меня, Унеслась ты вскачь, удилами звеня". Последнее желание в клочке бумаги, на прощание сопутствующий туманный взгляд. Навряд ли рязанский юноша увидит его. Навряд ли забудет тот образ Москвы, который создал ему этот человек. Забудет со временем и исказит сознание это бремя. В биографии точно никто и никогда не напишет об любовных связях. История предпочтёт рвать в клочья и выбросить в пучину огня. А забудет ли душа то, как сильно она любила? Никакие биографии и статьи не смогут залезть в сердце. Они создаются такими же бесчувственными и отречёнными, но такими же больными. Мирное потряхивание и постукивание колёс успокоило разум. Впервые мысли о вечном остались где-то в дымке подросткового максимализма. Мысли-то ушли, а дух непрекаянного хулигана остался, с ржавой песней, застрявшей в горле. Туда, где умер когда-то май, возвращается с осколками разбитой души Сергей Есенин. С историей бродяги и забулдыги. Оставалось совсем немного до осени. Лето выцвело и город вместе с ним. Погрязнув в рутине и умирая от тоски, великий поэт серебряного века, впадает в отчаяние и депрессию. Возможно, влияет смена климата. А может, тому причиной расставание? 25 мая 1925 год -Напиши весточку, как только приедешь. - хмурый взгляд агатовых глаз прожигал парня изнутри. Будто вновь в горло влили высокоградусный спирт, обжигающий гортань до такой степени, что душевная боль кажется лишь соринкой наряду с физической немощью. Пожав плечами тот вскинул голову назад, так ему казалось, белки глаз впитывают слёзы и никто не заметит срывающихся с ресниц алмазы едкого горя, которым легче подавится и задохнуться. Перед ним всплыло голубое небо, без единого облака. Лишь огромное светило щипало глазницы и ненароком заставляло поток солёной воды обрушиться со склона. 5 октября 1924 год Тепло расстелилось на обширные поля, заставляло силком дышать полной грудью. Нежные колосья пшеницы ласкали грубые, сухие ладони. Слышна симфония из сожённой травы и мокрой землицы. Миллиграммы мгновений жизни. Мгновения, в которые стоит влюбиться, если вы человек не чёрствый. В октябре стоит влюбляться. В те чудные моменты жили два таких разных, но таких родных друг другу. Жили, думая каждый свои мысли, вплетая пальцы в волокна любимых волос. И какие же у них разные думы. Один-о жизни, второй-размышляет о смерти. Сквозь отражение берёзок у пруда, сквозь лошадиный топот, ветер принёс неожиданные слова, звучавшие как уверенный шаг: "Похоронить меня на цветочном поле, чтоб никто не помнил имя, даты и чести". На что другой голос, более низкий, но не менее ласковый отвечает: "будет тебе поле, пастушёнок". Оба улыбаются, оба наполненны тихим умиротворением и деревенской увертюрой. Один-думает о вечном, другой- мыслит о земном. " Ты поила коня из горстей в поводу, Отражаясь, берёзы ломались в пруду. Я смотрел на окошко, на синий платок, Кудри чёрные змейно трепал ветерок". Страх прошлого. Он переплетается в своеобразный узел, куда оба, чётно пытаются залезть. Их ноги в любой момент могут соскачить со стула самоконтроля. И у кого-то это получается... Погибли две великие души, два великих поэта. Один - умер в чувстве долга, другой - с чувством долга... "А ночь так свежа и пахнет сирень, гудят провода. Останешься ты стеречь свою тень, один как всегда. Ты писем не будешь писать и стихов- про ревность и грусть, Не станешь моих дожидаться шагов, И я не вернусь..." Flёur - "когда ты грустишь"