enchanted by the sea

      Жарко. Невыносимо душно, настолько, что, кажется, кожа плавится под обжигающими лучами свысока. Утирая пот со лба рукавом чумазой рубашки, Чонгук смотрит на солнце, находящееся в зените. Даже порывы ветра с восточной стороны не спасают от жара светила, лишь ненадолго облегчают — всего на несколько секунд — состояние, обдав тело блаженными потоками воздуха.        Чонгук чувствует, как у него лопаются мозоли на ладонях. Они, скорее всего, к вечеру будут ужасно болеть. Но он не отчаивается: так бывает всегда, когда натираешь руки — мозоли болят, ноют, а потом кожа грубеет, и становится гораздо легче.        По телу проносится приятная дрожь, когда новый порыв ветра обдувает мокрое от пота тело моряка. Чонгук вскакивает на бушприт, чтобы выглянуть вперёд. В зоне видимости — спокойный сине-зелёный океан. Волны слегка идут рябью, а ветер снова обдувает лицо, заставляя Чонгука зажмуриться. Он радостно выдыхает, ощущая, как на них надвигается всё больше прохлады по мере приближения к северному порту.        Они путешествуют уже восемь недель, и это совсем мало по сравнению с прошлым плаванием. Капитан погнал их в семимесячный заплыв, вынуждая почти год бороздить солёную воду ради отчаянного желания безумца достать для своей жены настоящий чёрный аметист. Чонгук, конечно, уважает и ценит их капитана, но он настолько же безумен и бесшабашен, как и сам океан, по которому он идёт на своём корабле.        Обернувшись, помощник капитана оглядывает огромное пространство палубы, чтобы примериться, что ещё нужно сделать перед тем, как они войдут в порт. Там уже матросы, когда отдохнут, займутся починкой износившегося снаряжения, заменой и латкой. А пока — ничего лишнего. Ещё несколько часов по прогнозам Намджуна, и «Дикая» окажется у причалов Сант-Даэтрас.        Он улыбается, предвкушая прогулку по суше. Насколько бы сильно Чонгук ни любил море, он понимает, что ничто не будет радостней того, чтобы ступить на сухую землю, пережить ночь веселья в ближайшем баре порта, а потом уснуть в чьих-то объятиях.        Он попал на «Дикую» ещё будучи совсем мальчишкой: сиротка, который побирался на улице и был замечен молодым, подающим надежды капитаном. Намджун взял его к себе на корабль и вручил снасти, приказав старшим матросам Чонгука обучать. И это настолько оказалось ему по душе, что тот всего за семь лет дослужился с обычного юнги до помощника капитана. Теперь же Чон — уважаемый на судне человек, который, несмотря на свой довольно молодой возраст, имеет влияние среди команды и заслужил его трудом, кровью и потом.        Команда у них замечательная. Все — опытные мореходы, рассекатели волн, а ещё редкостные пьяницы и гульбани. Чонгук часто посмеивается над тем, как кок, нахлебавшись рома, лежит среди бочек с солониной и причмокивает губами. Наутро ему всегда плоховато, но это матёрому моряку не мешает готовить так, что от еды не оторвёшься.        Чонгук пробегает по палубе, заприметив, как юнга отлынивает от работы, вскакивает на планширь, чтобы, ухватившись за грот-мачту, спрыгнуть прямо возле него. Сын вздрагивает, поднимает испуганные щенячьи глаза на Чона и прижимает к груди дряхлую швабру.        — Ленишься? — сощуривается весело тот, видя, как от страха юнга почти трясётся, а его — помощника — это лишь веселит.        — Никак нет, помощник, — пищит Сын, тут же принимаясь надраивать палубу так, что, кажется, сейчас протрёт дыру в древесине.        — Скоро входим в порт, умойся для приличия, — хлопает его по плечу Чонгук и проходит мимо, поднимая ногу чуть выше при ходьбе, словно марширует.        На капитанском мостике тихо: Намджун где-то в трюме спрашивает с кока количество остатков, чтобы ясно стало, сколько нужно закупить, дабы продолжить плавание до Подера. Нужно запастись пресной водой, вяленым мясом и специями. Чонгук в это дело нос свой совать не любит. Ему бы распланировать будущее передвижение по волнам, но совсем не думать о том, сколько пудов риса Хосок хочет затолкать в трюм.        На этот раз поводом для дальнего плавания оказывается древний миф. Намджун, отыскав на блошином рынке старую плесневелую карту острова, загорелся идеей, что там обязательно должно быть что-то интересное. Он убедил богатого лорда в том, что на Подере (ни на одной карте, кроме найденной, не отмеченном) без сомнений есть клад, из-за которого они все станут несусветными богачами. Лорд Намджуну выделил три тысячи золотом на путешествие при условии, что капитан отдаст половину всего, что отыщет на Подере.        Жена Намджуна покрутила пальцем у виска, когда услышала запальчивую речь моряка. А команда готова на любое приключение, которое задумает капитан, лишь бы кормили, наливали выпивки и по окончанию заплатили мешочек золота. Чонгук же держится на чистом энтузиазме и любви к авантюрам. Это ему, без сомнения, привил Джун, воспитавший мальчишку, словно родного сына.        Чон решает, что у него есть ещё время, чтобы порыться в картах, которые они используют для вычисления местоположения Подера, и рассчитать ещё один меридиан, дабы упростить плавание, а не превращать его в тычок наугад.

***

       Сант-Даэтрас встречает Чонгука, который идёт следом за капитаном, унылым запахом рыбы, шумом, воплями торговцев и ужасно скользкой брусчаткой. Его неловко толкает Сын, который плетётся рядом, оглядываясь на каждую шлюпку, неудачно стукнувшуюся о низкий причал. Сын — пугливая пташка. Он тоже найдёныш, как и Чонгук, но более трусливый и скованный. Чон с самого начала оказался влюблённым в море, как и сам Джун.        «Очарованные морем» — так зовут тех, кто ходит в путешествие на судах. Есть простые моряки, как моряки, а есть «очарованные». Те, кому и дня не прожить без качки на корабле, криков матросов и солёного ветра, жгущего лицо. Такие погибают в пучинах и волнах, оставаясь верными привычке и любви к мореплаванию. Они не женятся и не заводят семей, отдавая всего себя океану. Они любят только его, а женой им становятся морские демоны, сводящие под конец жизни с ума.        Чонгук себя «очарованным» не считает, но и не отрицает того, что любит море больше, чем сушу.        Они втроём шагают в сторону паба, горделиво выпячивая грудь. Здесь, в Сант-Даэтрасе, один из самых лучших портовых городов: изобилие развлекательных заведений, чёрных рынков и магазинов, куда можно сбыть товар. Чонгук тут впервые, оттого и вертит головой во все стороны наравне с Сыном, увлечённо разглядывая красоты вечернего Даэтраса.        Они заходят в паб, предвкушая будущее празднование, ведь сегодня они могут себе в последний раз на долгие месяцы позволить окунуться в сухопутную жизнь: насладиться обществом молодых особ, качественным элем или ромом, поиграть в кости с другими посетителями паба. Чонгук такое времяпровождения не то чтобы любит, однако и ему бывает не хватает общества кого-то, кроме любимой команды. Уж лучше пышные рюши местной красавицы, чем вечно бурчащий себе невнятно под нос Бобби.        Намджун зорким взглядом выискивает свободный стол, тут же проталкиваясь к нему ближе. Он использует локти и колени, потому что сегодня в пабе людно до ужаса. Чонгук пропускает Сына вперёд, боясь, что юнга потеряется в толпе, а сам замыкает ряд, не боясь тычков и фырчанья местных гуляк и таких же путешественников, как они. Стол оказывается чистым, если такое вообще может существовать в пабах: на нём нет крови, сажи или жирных масляных пятен, лишь несколько царапин и следов от ножей, когда-то давно вонзённых в деревянную поверхность. Быть может, в пылу какой-то ссоры или драки, а быть может, кто-то просто так развлекался.        Капитан машет рукой невысокой девчушке, и та, тут же подпрыгнув, направляется к ним.        — Что желаете испить сегодня? — тянет пухлые губы в улыбке она, поглядывая искоса и с интересом на Чонгука. Тот отвечает не менее увлечённым взглядом, заметив формы местной служки и её лукавый взгляд.        — Давай бутыль рома и жареного барашка, — лениво машет Намджун, на девушку не поглядывая, в отличие от Чонгука. Он, даже если и кажется похожим на «очарованного», любит лишь свою жену, да остаётся верен ей, несмотря ни на что.        — Да, мы сегодня гуляем, — присвистывает Чонгук, уже мечтая о том, как нежная ягнятина будет таять у него во рту. После недель, когда он жевал только жёсткую солонину, барашек кажется ему райской пищей.        — Гуляем. По твоим расчётам, мы отправимся в годовое плавание, потому что, дабы добраться до Подера, нужно обогнуть залив Кисá и держаться направления на северо-запад, — фыркает капитан. — Когда мы ещё успеем поесть барашка?        Они с Джуном хохочут, пока Сын стеснительно сидит рядом и, кажется, не понимает, что он тут делает. Не пристало юнге гулять с капитаном. Но Джун, которому так и не повезло обзавестись сыновьями, а только тремя прекрасными девочками, с трепетом относится к тем, кого «усыновляет» и позволяет трудиться на «Дикой».        — Сегодня, Сын, тебе стоит как следует постараться и найти себе девицу, — выдаёт капитан, глядя на свои ногти. — Вдруг мы все погибнем в плавании, а ты так и останешься несчастным мальчишкой, не познавшим женской ласки.        Капитан и помощник снова нагло смеются. Чонгук тычет пальцем под рёбра юнги, а тот, зардевшись от смущения, только скукоживается, словно засохшая на солнце рыбёшка.        — Не воспринимай серьёзно слова капитана, — утирает слёзы от смеха Гук, хлопает по плечу юнги, который от этого выглядит ещё более затравленным.        — Как это не воспринимай?! — шутливо, но громко хлопает по столу Намджун ладонью так, что несчастный Сын даже издаёт писк. — Ты хочешь, чтобы наш малыш остался девственником до окончания плавания? Мы не знаем, удастся ли зайти в порт в ближайшие месяцы. Пусть развлекается.        Трактирная служка подлетает, словно фея, к их столу и ставит на него поднос с ароматным запечённым ягнёнком, от вида и запаха которого Чонгук уже истекает слюной. Рядом с гулким грохотом опускается бутыль рома, на которую тоже хочется облизаться, ведь Чон пьёт редко, но метко.        Трое моряков наслаждаются желанным горячим мясом, когда Чонгук чувствует: за ним кто-то наблюдает. Некто смотрит ему прямо в затылок, так пронзительно и дерзко, что мурашки терзают его плечи укусами, заставляя подобраться. Помощник оборачивается, медленно слизывая с пальцев мясной сок, и натыкается взглядом на высокую стройную фигуру. Молодое, гибкое тело, изящное, словно вылепленное из песка и глины умелыми руками творца, только, к сожалению, скрытое несуразной одежонкой. Чонгук откровенно хочет ахнуть, когда взор его достигает чужого лица. Черты такие, словно это и не человек вовсе. Пухлые губы приоткрыты в полуулыбке, лисий взгляд неприлично хитрый, а цвет глаз — словно поверхность моря в солнечный день. Зеленовато-лазурные. Яркие, будто драгоценный камень. Чонгук не может оторваться от разглядывания, из-за чего сочный кусок барашка выскальзывает из пальцев.        — Эй, Гук! — возмущается Намджун, слыша шлепок ломтя о пол и видя, как его помощник зачарованно уставился на незнакомца. — Боги, Чон, выключи свой радар.        Чонгук промаргивается, отворачиваясь от него, сидящего возле бара и потягивающего что-то лазурное из рюмки. До чего люди могут быть красивыми, что вовсе и не похожи на людей.        Гук никогда не утверждал, что лишь женское тело считает красивым. За все свои годы — пусть и не такие долгие, как у других членов команды — он познал не только девушек, но и юношей. И был от тех в не меньшем восторге, чем от первых. И, чёрт, в эти глаза хочется смотреть, когда будешь покрывать изгибы изящного тела поцелуями.        С ягнёнком покончено. Рома осталась только треть бутылки, а Сын уже едва держит глаза открытыми. Чонгук захмелел, но на ногах ещё удержится, а у капитана вообще ни в одном глазу. Та самая работница, что приносила им заказ, подходит, чтобы убрать поднос с косточками со стола, а потом подмигивает Чонгуку. Но после того, как Чон заметил его, он и думать не станет о пышногрудой красавице, ведь перед взором лишь зеленовато-лазурные радужки.        Но Чонгук всё равно подзывает девушку. Та склоняется к нему, и помощник шепчет в маленькое ухо то, отчего служка начинает хихикать. Чон вертит перед ней серебряной монетой, и красавица, улыбнувшись, принимает плату, тут же прячет в глубоком вырезе декольте. Намджун за всем этим наблюдает со скепсисом, ковыряется в зубах тонким кинжалом и фыркает, когда служка мурлычаще шепчет что-то Сыну в ухо, а сама хватается за его руку, заставляя пьяного юнгу с трудом подняться с табурета и плестись туда, куда девушка его ведёт.        — Мне порой кажется, что море сведёт тебя с ума, — вдруг произносит Намджун, привлекая внимание Чонгука. — Ты не думаешь жениться, не просишь отпустить тебя на сушу ради прекрасного чувства, из-за которого хочется жить, — капитан внимательно глядит на помощника, а Чон только усмехается, опрокидывая в себя новую рюмку.        — Подозреваешь, что Кракен явится по мою пустую чёрную душонку из-за любви к соли? — лениво тянет Чонгук, а сам вертит ёмкость в руке, на капитана взгляд не поднимая.        — Подозреваю, — кивает Джун. — И искреннее переживаю о твоей судьбе.        — Всё это сказки, — фыркает Гук, со стуком опускает рюмку на деревянную поверхность, прежде чем взглянуть на капитана. — Это лишь страшилки, которыми пугают младенцев. Я не верю в «очарованных».        — А очень зря, — с серьёзным выражением лица проговаривает Намджун. — Тебе лишь свезло никогда такого не повстречать. В болезненной любви к океану нет ничего прекрасного. Это вздыхающие барышни и юнги приписывают романтичности этой хвори.        — Да в чём же она, эта хворь, проявляется? — всплескивает руками Чонгук, тут же с хлопком опуская ладони на колени.        Капитан недолго молчит. Он откладывает кинжал, внимательно оглядывает немного раздражённого помощника и хмыкает.        — Увидишь через несколько лет, если мои догадки оправданы.        — Так всегда. Ты не рассказываешь мне об «очарованных», — бурчит Чонгук, скрещивая руки на груди.        Краем взгляда он замечает снова того самого таинственного и обворожительного незнакомца, который по-прежнему сидит, словно даже не пригубив собственный напиток. Помощник решает, что терять ему нечего, и шатко поднимается с табурета, чтобы покачивающейся походкой приблизиться к незнакомцу и рухнуть рядом, привлекая внимание.        Лазурные радужки бегло оглядывают явно хмельного Чонгука, который, обведя взором узкие плечи и острый подбородок, едва ли не сглатывает слюну. Не попади Гук на «Дикую» много лет назад, он, наверное, стал бы художником — уж больно ярая у моряка тяга ко всему прекрасному.        — Не пьëте? — кивает Чон на рюмку с осевшими на дне специями. Это явно ром и реган, оттого и цвет у напитка необычный.        — Что-то перехотелось, — с лёгкой улыбкой произносит он, отодвигая от себя рюмку. — А вы почему покинули друга?        — На моего капитана напала хандра, и он принялся рассуждать на тему «очарованных морем» перед самым началом нашего долгого плавания, — скалит белые зубы в улыбке Чон, видя, с каким интересом незнакомец его рассматривает.        — А вы не любите говорить о них? — подпирая рукой щёку, красавец выглядит крайне заинтересованным беседой с Чонгуком, что тому, конечно же, льстит.        — Я в них не верю, — фыркает Гук.        — Говорят, «очарованные морем» это те, кто полюбил морских демонов и путает это с воздыханием об океане, — почти шепчет незнакомец, улыбаясь краешком губ.        — Тогда вы, видно, демон из пучины. Иначе я объяснить не могу, почему так полыхает от взгляда на вас всё внутри, — выпаливает Чонгук, заставляя того напрячься и выпрямиться.        Красавец оглядывает Чонгука с ног до головы снова, едва заметно прикусывает внутреннюю сторону щеки, а потом усмехается. Так, что у помощника стынет кровь в жилах, а потом со страстью снова превращается в дикий жидкий огонь.        — Чимин, — протягивает ладонь он, а Чон, помедлив, обхватывает тонкую кисть, поражаясь тому, насколько кожа прохладная, учитывая, как душно в пабе, наполненном людьми и выпивкой.

***

       Сумасшествие. Только так Чонгук способен описать то, что происходит после рукопожатия. Он совершенно не понимает, как они оба оказываются наверху — в отсеке для комнат, которые снимают постояльцы. Он не помнит, почему голова такая туманная. Лишь прикосновения прохладных пальцев к его разгорячённой коже, собственные жаркие выдохи и море обжигающего удовольствия.        Чонгук не так много выпил, чтобы опьянеть настолько сильно и быстро. Чимин на него словно действует похлеще алкоголя: стоит тому опуститься на колени, прижав с силой Чона к двери лопатками, и развязать шнурки на простеньких выгоревших на солнце брюках, как помощника ведёт изо всех сил. И явно не в сторону здравого рассудка.        Губы у Чимина мягкие и пухлые. Влажными мазками он проходится по всей длине плоти, как только сдёргивает с Чонгука брюки, мычит от наслаждения. Он теряет последнюю долю рассудка, когда тот вбирает плоть целиком в рот, позволяя почти вторгнуться в горло. И всё равно почему-то холодно. Даже от мокрых поцелуев в пах, от вязкой слюны и шершавого языка.        Чимин не медлит — плотно стиснув колени, он активно позволяет члену Чонгука погружаться в свой рот, сильнее втягивает щёки, пока помощник без стеснения стонет от ласки. Зеленовато-лазурные глаза внимательно и хищно следят за каждой эмоцией, показывающейся на чужом лице, а Гук совсем теряется в удовольствии. Но Чимин ему кончить не позволяет, отстранившись в самый последний момент.        Он сбрасывает с себя неприглядную одежду — серую и бесформенную, — что скрывает под страшной тканью совершенство. Чонгук неосознанно стонет от прекрасного зрелища: от плоской груди и розовых сосков, от длинных стройных ног, но немного сведённых стопами друг к другу, словно для устойчивости. И даже это не портит красоты обнажённого Чимина, вдруг обхватившего Чона руками за шею.        Они сталкиваются носами, и Чонгук уже хочет было поцеловать, как Чимин резко закрывает его рот рукой.        — Твои губы нужны в других местах, — шепчет он. А опьянённый Чон совершенно не замечает, что его зрачки отличаются от привычной людям формы: они вертикальные, будто у кошки.        Он слишком занят идеальным телом. Хочется исследовать каждый сантиметр, каждый изгиб, чем Гук, собственно, и занимается. Проводит губами по изящной шее, вырывая первый скромный вздох. Подхватив Чимина под ягодицы, утягивает ближе к койке, чтобы после уложить на неизвестно какой свежести подстилку. Того ничего не смущает. Он принимает ласку, блаженно постанывая и часто вздыхая, когда Чонгук касается его чувствительных зон.        Чон же сам почти мурлычет, обхватывая губами соски по очереди и вырывая слабые, едва различимые стоны, но настолько мелодичные, что голова кружится всё сильнее. Спускается мокрой дорожкой до пупка, а когда вбирает плоть в горячий рот, слышит звонкий вскрик удовольствия.        И снова чёрная дыра в памяти. Чонгук приходит в себя от поскрипывания несчастной койки, когда в очередной раз вторгается в чужое тело. Обхватив Чимина за стройную талию, он снова и снова заставляет его насадиться на собственный каменный член. Тот мычит, позволяя какой-то вязкой жидкости хлюпать от каждого толчка.        Масло?.. Что? Чонгук не совсем понимает, как он упустил момент с растяжкой. Ведь сливаться с мужчиной гораздо проблематичнее, чем с девицами. Это важный шаг, который пропускать никак нельзя. Но, судя по тому, с каким удовольствием и выдохами Чимин подмахивает ему, можно сказать, что растяжка прошла на ура.        Видимо, какой-то хреновый ром им подали в этом пабе. Сейчас об этом думать хочется в последнюю очередь. Особенно видя, как поджимаются пальцы на ногах Чимина, когда Чон, схватив его за руку и заведя ту за спину партнёру, вжимает в кровать. Он принимается толкаться ещё сильнее и жёстче, слышит задушенные стоны, пока Чимин утыкается лицом в проклятую подстилку. Его бёдра подрагивают, член жмётся к животу, а нутро… холодное.        Как и вся кожа. Но Чонгук слишком возбуждён, чтобы думать о температуре чужого тела. Каждый толчок отдаётся блаженным спазмом в его организме, приближая к разрядке. Навалившись всем весом и обхватив чужое возбуждение, Чон быстро двигает ладонью от основания к головке, пока Чимин не начинает стонать во весь голос от ласки и сорвавшихся на быстрый темп — с глубокими и сильными движениями плоти внутри него.        Они валятся на подстилку. Чонгук, отходя от оргазма, понимает, что Чимин что-то произносит своими шикарными губами, но разобрать совершенно не в состоянии. Его снова поглощает проклятая чёрная дыра, словно он падает в пропасть и теряет рассудок.

***

       — Жаркая была ночка? — хмыкает Намджун на следующее утро, как только видит помятого, почти ничего не помнящего Чонгука.        — Да, ещё какая, — с усмешкой отвечает он.        — Не искал его? — словно между делом интересуется капитан.        Чонгук отрицательно качает головой, будто ему всё равно. Но это ложь. Он искал. Спрашивал у владельца паба, у служки, но всё удивлённо хлопали глазами, словно никогда не видели прекрасного юношу, с которым Чонгук исчез в одной из комнат. Исчез и пропал. Он не может забыть лазурные глаза, звонкие стоны и нежность холодной кожи. Словно опустил руку в прохладную морскую воду — шёлковую, ласковую, едва осязаемую. Чонгук врёт Намджуну и самому себе, что не хотел бы снова повстречать Чимина.        Трюм загружен, команда отдохнула, а теперь настало время отправляться в путь. В долгое, изнуряющее, но прекрасное само по себе плавание.        Первая неделя плавания проходит замечательно: погода благоволит, ветер дует в нужную сторону, развевая паруса и добавляя «Дикой» скорости. Чонгук как раз сидит в носовой части корабля, проверяя крепление некоторых узлов. Он, глядя в сторону планширя, наблюдает за бесконечным океаном, ласкающим взгляд. И оказывается совершенно не готов к тому, что секунду спустя прямо по курсу появится огромное тучное нечто. Похожее на густой, молочного цвета туман. Нечто разрастается и тянет корабль к себе, словно водоворот.        Выхватив из-за пазухи подзорную трубу, помощник принимается разглядывать скопление тумана, в котором, будто прожилки вен, мелькают синеватые яркие всполохи молний. Он опускает руки, погружаясь в ступор от непонимания появившегося препятствия, ведь только что горизонт был абсолютно чист.        Вынырнув из ступора, Чонгук бросается в сторону кормы, туда, где находится капитанская каюта. Перепрыгивает через мотки плотных верёвок, огибает привязанные к планширю, едва не цепляется за колдершток, задевая руль бедром, и спускается к трапу, ведущему к каюте. Он вбегает в помещение корабля, задыхаясь и не в состоянии выговорить ни слова.        Джун сидит за столом и изучает старинную карту, ведущую к Подеру. Когда он поднимает взгляд на помощника, замечая его неестественную бледность, то сразу же встаёт с места и следует за пытающимся отдышаться Чонгуком.        Экипаж уже толпится у носовой части, когда они приближаются к месту, откуда хорошо видно гущу пугающих облаков.        — Дери меня глубинные чертья, — выдыхает капитан, бледнея, когда видит, что нечто приближается к судну слишком стремительно.        «Дикая» несётся на предельной скорости. На таком количестве узлов они не смогут развернуть судно и избежать столкновения с неизведанной штуковиной. Все это понимают.        — Приготовиться к удару! Постарайтесь отклониться от курса настолько, насколько возможно! — командует Намджун штурману, а юркий Джин тут же бросается к штурвалу, чтобы попробовать отклониться от неизведанного природного явления. Намджун, схватившись за грот-мачту, огибает её, направляясь к вороньему гнезду. Он, схватившись за один из канатов, упирается в мачту ногами, быстро взбираясь наверх, чтобы оглядеть масштаб разрастания тумана.        Чонгук помогает матросам приготовиться к соприкосновению с явлением, затягивает узлы крепче и перенаправляет один из парусов. Но выдох капитана, спустившегося с вороньего гнезда, не предвещает ничего хорошего.        — Ему нет ни конца, ни края, — произносит белый, словно пена морская, Намджун. — Приготовиться к столкновению с туманом.        Джун хлопает Чонгука, шокированного безысходным выражением лица капитана, по плечу и отходит к штурману. Туман всё ближе, от него веет замогильным холодом. Чон ощущает его даже на расстоянии. Хочет вспомнить хоть одну молитву, но святые слова будто выжгли из головы, оставив только ужас: липкий и колкий, забивающийся во все лёгкие, ноздри и глотку.        Молнии сверкают так ярко, но небо постепенно темнеет, будто ночь опускается на мир гораздо раньше положенного срока. Команда отчаянно готовится к столкновению и не знает, что их ждёт, когда они проникнут в надвигающийся им на встречу туман. Чонгук внутренне замирает, когда тучи оказываются совсем близко, зажмуривается, но ничего не ощущает. Только лёгкий холодок по коже и остатки капель на щеках.        Вокруг — серые клубы, стелющиеся по палубному настилу, и поглощающая даже тихие выдохи тишина. Ничего не видно. Кажется, если Чон протянет руку, то не разглядит собственных пальцев. Звуки здесь словно утопают в тумане, а свет молний практически исчезает, теряясь снаружи.        Чонгук не слышит даже голосов матросов, криков Намджуна или же указаний штурмана. Судно замирает. Паруса опадают, потому что нет и капли ветра, а вокруг только поглощающий «Дикую» туман. Чон оглядывается, пытается нащупать хоть что-то, но натыкается лишь на Сына, испуганно дрожащего, оказывается, совсем рядом с ним.        — Ты в порядке? — почти кричит Чонгук, чтобы его услышали. Сын потерянно кивает, глядя в глубину молочного тумана.        — Мы умрём здесь, да? — спрашивает с отчаянием в голосе юнга, вцепляется в руки Чонгука.        Тот отрицательно кивает, хотя сам слабо в это верит, если честно. Слишком уж странное явление этот туман. Появился из ниоткуда, такой густой и сильный, хотя за несколько минут до этого горизонт был абсолютно чистым, Чон видел это своими глазами.        В одночасье он отступает, и команда начинает слышать и видеть друг друга. Намджун натыкается на Чонгука. Его лицо сосредоточено, но это не может скрыть ужаса в немолодых чертах.        — Это чёртова Тихая заводь, — шепчет капитан.        — Что? — непонимающе хлопает глазами Чонгук, хватая капитана за плечи.        — Мы попали в воды русалок, Чонгук, — безысходно выдыхает Джун, а по его взгляду понятно, что это — самое страшное, что могло произойти с «Дикой» и всей командой. Чон вздрагивает, потому что помимо испуганного голоса капитана, он слышит тихий мелодичный смех откуда-то сбоку.

***

       — Капитан! Капитан! — раздаётся взволнованный голос Хосока — их кока. — Намджун, дери тебя морской демон!        Кок подбегает к ним, вламываясь на капитанский мостик, и хватает Джуна за плечо.        — В чём дело? — обеспокоенно спрашивает тот.        За минуту до этого они тревожно обсуждали попадание в Тихую заводь. Место из легенд и мрачных морских сказок, где пропадают корабли и погибают моряки. Чонгук убеждал капитана, что нужно сесть на вёсла и попробовать поплыть в обратном направлении, на что Джун только показал ему свой компас — антикварную вещицу с красивым резным оформлением, — который попросту сходил с ума, а стрелка вертелась со скоростью, невиданной ранее, не позволяя узнать, в какую сторону им плыть.        — Запасы, — отчаянно выдыхает Хосок. — Запасы в трюме!        Намджун отталкивает Хо и вылетает из помещения, тут же бросаясь к трапу, ведущему в трюм. Чонгук летит за ним следом, пытаясь сообразить, что могло случиться с их обильными запасами провизии и пресной воды, заготовленными к долгому плаванию. Когда они с капитаном оказываются в трюме, то оба шокировано замирают: абсолютно все бочки… пусты. Перевёрнутые деревянные хранилища валяются, выпотрошенные, по всему огромному трюму, и нет ни капли воды, ни рисинки, ни зёрнышка.        Чонгук нервно сглатывает, понимая, в какую передрягу они попали. Не знают, как выбраться из проклятого тумана, не имеют за душой запасов, чтобы выжить. Помощник судорожно пытается соображать, но выходит откровенно плохо.        Он потерянно поднимается на палубу следом за Намджуном, которого даже немного пошатывает. Они оба не знают, как рассказать об этом команде. Матросы, собравшиеся наверху, с надеждой смотрят на капитана и помощника, пока не замечают выражение их лиц: по тем всё прекрасно понятно. Надежды нет. Она иссякла в тот момент, когда таинственный туман их поглотил, словно огромное морское чудовище. Раззявив пасть, оно сожрало «Дикую» и всех, кто на судне находится. Остаётся лишь ждать конца, потому что, если они не найдут способа как можно скорее покинуть пределы зачарованного тумана, им всем без воды осталось немного.        Чонгук боковым зрением замечает движение. Он, обернувшись, видит хрупкую обнажённую фигуру у борта, а потом та, усмехнувшись, смело прыгает за пределы корабля. Помощник бросается к месту, почти перегибается через борт, но успевает заметить лишь мелькнувшую серебром чешую.        — Отойди от края! — кричит на него штурман. — Эти твари только и ждут момента, когда мы расслабимся.        Намджун хватается за рукоять сабли, стискивает ту так, что белеют пальцы. И тогда они слышат голос. Сначала он один: очень мелодичный и звонкий. А потом напор голоса усиливается, к нему прибавляются ещё — разные по тембру, но все одинаково зачаровывающие. У Чонгука начинает кружиться голова, а Джун кричит, набрав в лёгкие побольше воздуха:        — Закройте уши, нельзя слышать песни сирен! — команда послушно зажимает уши руками, и Чон не исключение: испугавшись, помощник зажимает раковины ладонями и старается прижать плотнее, чтобы даже тень звука не проникла в его голову.        Но они упускают из виду юнгу, попросту не успевшего ограничить свой слух. Сын стоит посреди палубы, его руки плетями свисают по обеим сторонам туловища. Рот неестественно приоткрыт, а глаза сияют синим, словно он и сам какая-то нечисть.        Сын, ведомый мелодией призрачных голосов, делает первый шаг. Он идёт, околдованный, к краю борта, и Чонгук было хочет протянуть ему руку, но видит, как Намджун глядит на помощника испуганно и вертит отрицательно головой. Команда бросается к юнге, а тот переходит с шага на бег. Тонкие губы изгибает в безумной улыбке. Чон не успевает несколько сантиметров преодолеть, чтобы сбить юнгу с ног, поскальзывается и валится на палубу, а Сын вскакивает на край и прыгает за борт.        Всё ещё зажимая уши, Чонгук кряхтит и поднимается, тут же выглядывая за борт. Сын держится на поверхности солёной воды, отфыркивается от попавшей в рот и нос. И тогда Чонгук видит их. Серебристая, зелёная, красная чешуя — её так много, что рябит в глазах. Юноши и девушки такие прекрасные, что хоть пиши с них картины — все разные. Их влажные волосы липнут к коже, когда они поднимаются из глубин моря на поверхность, окружая Сына со всех сторон. Их губы раскрыты. Кажется, это они поют. Сирены. Морские демоны с очаровывающими волшебными голосами, которые могут потопить судно и утянуть всех моряков на дно.        Чонгуку страшно. Он не может раскрыть ушей, потому что тогда тоже попадёт в плен к русалочьим голосам. Команда, вздрагивая, подходит к краю и глядит за тем, как сирены приближаются к юнге.        — Сын! Отбивайся! — кричит глухо Чонгук, но тот его совершенно не слышит.        Радужки юнги синие от колдовства, губы изогнуты в счастливой улыбке, когда одна из сирен к нему приближается. Её тёмные волосы завиваются кудряшками, тяжёлые от влаги, они грузно лежат на плечах, прикрывая бледную грудь. На шее и плечах — красная чешуя, а губы алые, словно кровь. Они приоткрываются, заставляя злую гипнотическую песню литься дальше. Русалка проводит по щеке Сына мокрыми пальцами, и юнга млеет, теряя себя окончательно.        Остальные морские твари приближаются к моряку, дотрагиваются до него руками, легко держась при этом на поверхности. А после поднимают головы, наблюдая за командой. Та, что с тёмными волосами, прижимается к юнге, заставляя его зажмуриться от блаженства, а потом наседает всем телом. Кажется, даже через заткнутые уши Чонгук слышит этот издевательский смех чудовищ с прекрасными лицами. Русалки обхватывают Сына всей гурьбой, словно хотят обнять изо всех сил, но вместо объятий — утаскивают юнгу под воду. Мелькают разноцветные мощные хвосты, когда твари погружаются в воду, топят Сына, а Чонгук с ужасом наблюдает за тем, как на рябящей поверхности всплывает багровое пятно.        И лишь одна сирена остаётся на поверхности чуть дольше остальных. Чонгук переводит затянутый пеленой ужаса взгляд на морское создание и сталкивается с ним взглядом. Он уже видел это. Он уже видел эти зеленовато-лазурные глаза. Изогнувшись, русал ловко ныряет под воду за своими собратьями, позволяя разглядеть голубовато-зелёную чешую изящного хвоста.        Чимин. Это не может быть правдой, ведь тот, кого повстречал в пабе Чонгук, был человеком. Но это совершенно точно он. Чон судорожно выдыхает, отнимая руки от головы и понимая: им нет спасения из Тихой заводи.

***

       Воздух неприятно ласкает прохладную кожу, когда он снова выныривает из тёплой, привычной телу воды. Он не любит поверхность, но так нужно, иначе не выжить. Тёмные волосы липнут к лицу, а плечи мёрзнут — и без того холодная русалочья кровь не приносит тепла. На дне восхитительно. Там нет холода и ветра, а здесь — на поверхности — ужасно и некомфортно.        Он подплывает ближе к судну, видит, как мельтешат людишки на палубе. Сколько на своём веку их повидал Владыка Тихой заводи? Тысячи? Если пересчитать косточки, навеки остающиеся в его владениях после пира, то можно удивиться.        Чимин заметил этого моряка ещё в самом начале, буквально почуял, стоило кораблю оказаться в его ловушке из тумана и молний. Он ощутил его приятный сладковатый запах на самой глубине, что и заставило сирену рвануть к пойманному судёнышку.        Все они сначала не понимают, потом пугаются, а после того, как проходит возникшая злость, погрязают в безысходности. Их плоть вкуснее всего в моменты особого страха, когда кровь стынет в жилах. Их тела такие тёплые, обжигающие, дарящие блаженство на долгие дни и недели после пиршества. Чимин любит прикасаться к их алой крови, любит окунать в неё пальцы, прежде чем слизать вкусное угощение с подушечек.        Интересно, этот моряк, которого Чимин соблазнил совсем недавно в каком-то пабе, будет таким же вкусным, как и все те, кого умудрился запомнить Владыка? Его кровь будет пряной или острой? Его мясо окажется нежным или грубым?        В животе протяжно урчит от одних только мыслей о том, как он вонзит зубы в его плоть и испробует на вкус не только его член, но и всё остальное. В постели он оказался более чем хорош. За все триста лет существования Чимина, как нового Владыки заводи, таких мужчин было ужасающе мало.        Он редко выходит на поверхность. Но недавно ему повезло. Встретить такого горячего моряка и насладиться тем, как он вбивался в его прохладное от природы тело, понежиться от его ласки, почти теряя сознание от контраста температур. И тут проходит совсем короткий срок, как именно его судно попадает в ловушку Чимина. Он о таком и мечтать не смел! Это вызывает в сирене дикий восторг и воодушевление.        Чимин замечает его, вынырнув из воспоминаний о том, как мужчина входил в него снова и снова, даруя наслаждение вечной, неискоренимой душе, взращенной в морских просторах. Мужчина, кажется, его зовут Чонгук, стоит у края борта спиной. Тёмные густые волосы завитками падают на шею, плечи широки и сильны. Как хочется снова Чимину вкусить его, коснуться языком шеи, слизывая капельки пота, а после вонзиться острыми, словно иглы, зубами в самую красивую вену, да вырвать кусочек. Всё внутри горит от этой мысли.        Владыка вздыхает, а когда Чонгук оборачивается, обращая внимание на воду, и хмурится, заметив Чимина. Тот лукаво усмехается и погружается обратно в солёную воду. Они ещё встретятся. Чимин это знает. Никто не тронет его мужчину, он только сам испробует его плоти.

***

       Через сутки становится ясно, что без воды им очень худо. Сколько бы матросы не трудились, налегая на вёсла, «Дикая», кажется, не сдвигается с места от слова совсем. Моряки устали, их уже мучает жажда от натуги, а на корабле не осталось ни капли чистой питьевой воды. Чонгук совершенно не знает, как им выбраться.        — Ищешь выход? — раздаётся мелодичный голос рядом, когда помощник стоит в темноте, разгоняемой только светом масляной лампой неподалёку.        Чон глядит на красивое, словно созданное богами, лицо Чимина, усмехающегося над горем моряков. Морская тварь нагло сидит на краю борта, показывая своё прекрасное лицо и влажную кожу. Чонгук, выхватив из ножен саблю, бросается к нему, тут же хватает за волосы и приставляет лезвие к горлу. Острие царапает белую кожу, капля голубоватой крови скатывается по груди, а Чимин со смешком продолжает разглядывать Чонгука. Он словно заинтересован, увлечён, глядит с тем же желанием, что и в тесной комнатушке паба, с голодом, будто хочет сожрать. Он и хочет, ведь Чимин — морская тварь, питающаяся людской плотью.        — Я могу тебе помочь, — шепчет заискивающе сирена, касаясь мокрой ладонью его пальцев, сжимающих рукоять сабли. — Я могу спасти всю твою команду. Это моя заводь, мои владения. Я могу держать здесь корабли или же отпустить их.        Чонгук замирает, сомневается, стоит ли перерезать Чимину глотку и убить хоть одну тварь, полакомившуюся плотью юнги. Он часто и зло дышит. Волосы падают на лоб, прикрывая дикий уставший взгляд карих глаз.        — Катись к чёрту, демон, — шипит Чонгук, а Чимин только бесстрашно смеётся.        — Той ночью ты хотел, чтобы я был рядом. Что же изменилось теперь? — выдыхает сирена, а Чонгук впервые обращает внимание на нижнюю часть его тела.        Чешуйки переливаются в слабом свете лампы. Влажные и блестящие, они укрывают весь мощный и сильный русалочий хвост. Боковые плавники подёргиваются, а нижние — самые большие — болтаются в воздухе, когда Чимин дёргает хвостом. Он заканчивается после тазовых косточек, чешуя постепенно переходит в кожу, а пупка у русалки нет вовсе. На груди и шее такая же чешуя, как и на хвосте. Отдельные пятнышки блестящих кругляшков украшают красивое лицо. И зрачки. Они у сирены вертикальные, хищные, но глаза не делают менее красивыми.        Чонгук задыхается, давит лезвием на кожу твари сильнее, удерживая за тёмные мокрые волосы. Чимин пахнет солью, дымом и туманом. Чонгук от этого запаха чувствует, как кружится голова.        — Я могу спасти целый корабль, а прошу за это ничтожную цену, — шепчет Чимин, приоткрывая алые, как вишни, губы. — Всего лишь поцелуй. Так хочется ещё раз познать твоего тепла.        Чон вздрагивает. Любой моряк знает из сказок и поверий, что целовать русалку нельзя. Она заберёт твою душу, твой разум, завладеет твоим телом, а потом сожрёт, утащив в неизведанные глубины. Кто-то твердит, будто касание губ сирены подарит тебе бессмертие. Но Чонгук, видевший, как утопили юнгу, скорее склоняется к первому варианту. Чимин просто жаждет ощутить во рту вкус его мяса, а не познать человеческого тепла.        — Лишь один поцелуй, Чонгук, — заискивающе шепчет он. — Крохотное касание твоих губ взамен на так много жизней.        — Чонгук? Ты здесь? — отвлекает голос капитана Чона. Помощник даже ничего сделать не успевает, как Чимин проводит мокрым холодным языком по его щеке и увиливает, спрыгнув за борт. Голубые чешуйки призрачно мелькают, слышится всплеск и тихий смех.        — Что ты здесь делаешь с оружием? — изгибает бровь Намджун, глядя на помощника и сжимая ручку горящей лампы.        — Показалось, что русалка забралась на борт, — бухтит Чон, стараясь не оглядываться на воду, но продолжает чувствовать влажное касание языка Чимина на своей коже.

***

       Язык противно липнет к нёбу, во рту — словно пустыня. Чонгук сидит, опершись спиной о мачту, и смотрит в глубину тумана. Пошёл третий день, как они здесь. Это можно определить лишь по тому, как сменяется цвет марева вокруг судна. Ближе к ночи он — иссиня-чёрный, а днём — молочного цвета. Чонгук сглатывает, но слюны почти нет. Запас воды — скудный — уже заканчивается в его фляжке. Помощник тянется к ней, стискивает ёмкость рукой, чтобы выдавить на пересохший язык последние жизненно необходимые капли. Обезвоживание медленно и мучительно их добьëт. На корабле нет ни еды, ни жидкости.        Разум замутняется. Кажется, кто-то из команды снова скинулся, когда ранним утром раздалась песня сирен. Чонгук долго сидел, зажав голову руками, хотя его и посещали мысли, что уж лучше утонуть, нежели иссохнуть от обезвоживания.        Предложение морской твари кажется ему теперь крайне заманчивым. Часть разума, оставшаяся пока здравомыслящей, кричит Чону о том, что он погибнет, стоит ему дать волю русалке. Но глядеть, как команда обессиленно сидит на палубе и в трюмах, погибая без воды, помощник больше не может. Слабо постанывая от усталости, Чонгук садится ровнее. Что, если Чимин его не обманывает? Пусть Чон погибнет, но поможет команде не кануть в глубины моря и ужаса, сдохнув посреди проклятого тумана.        Он оглядывает палубу, наблюдая за слабо дышащими членами экипажа. Все чувствуют себя ужасно, почти умирают уже, а солёный воздух и шум бьющейся о борта воды только усугубляют ситуацию.        Каждый моряк знает не понаслышке: сирены опасны. Пусть раньше это казалось сказкой и страшилкой, теперь Чонгук понимает: легенды не лгут. Сирены заманили их в проклятый туман, избавились от запасов в трюме с помощью своих необъяснимых чар, а теперь ждут, пока матросы попросту помрут, как мухи, без воды или сойдут с ума и сами кинутся к ним в воду. Это, видимо, для русалок очень увлекательная игра.        Выдохнув кажущийся раскалённым воздух, Чонгук слабо поднимается на ноги. Он обходит мачту и приближается к баркасу, привязанному к планширю. Руки едва слушаются его, когда Чон старается отвязать шлюпку от креплений и попробовать спустить на воду.        — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает штурман, схватив Гука за запястье.        — Он обещал отпустить вас, если я сам приду к нему, — вяло отвечает Чонгук Джину, вызывая неподдельный ужас во взгляде последнего.        — Что? У тебя уже от голода и обезвоживания крыша едет, Чонгук, — качает головой тот, стискивая руку помощника.        — Нет! — вскрикивает моряк. — Я помогу вам выбраться. Мне просто надо поцеловать чёртову русалку!        Джин пытается удержать Чонгука, чтобы тот не дотянулся до рычага, опускающего шлюпку на воду, но завязывается драка. Чон хочет лишь помочь. Быть может, Чимин сжалится над ним и отпустит с командой, раз тот сам явится и заплатит назначенную цену. Они обессиленно борются, и Чонгук отталкивает Джина, заставляя прочесать палубу спиной. Резко дёргает рычаг, и шлюпка летит вниз, с брызгами опускаясь на поверхность моря. Чон по канату слетает следом, падает в лодку, больно ударившись коленом.        — Джун! Джун! Он сошёл с ума! — слышится крик Джина, бросившегося из последних сил к капитану.        А Чонгук в это время как следует налегает на вёсла, чтобы отплыть от корабля. Чимин услышит его. Он явится и спросит, а ежели нет — Чонгук сам его позовёт.        Силы медленно покидают моряка. Он, выдохнувшись, бросает вёсла и наблюдает за туманом, окутывающим лодку со всех сторон.        — Где же ты… — хрипло шепчет Чон, выглядывая малейший признак движения рядом. — Где ты?!        Последнее Гук выкрикивает, бьёт кулаком по краю лодки, дожидаясь появления русалки.        — Меня ищешь? — слышится ласковый голос, кажется, отовсюду, с каждой стороны, из каждого витка тумана.        — Чимин? — выдыхает помощник, ища источник звука.        — Я здесь, Чонгук, — хихикает сирена, не показываясь.        Чон рискует и выглядывает за пределы лодки, но видит один лишь туман, даже воды не разглядеть.        — Обернись, — слышит позади, а после того, как разворачивается, замечает, как мокрые ладони хватаются за борт лодки.        Сирена подтягивается, опирается локтями на влажную древесину, позволяя каплям срываться с тёмных волос. Чонгук подползает к русалке, с усмешкой глядящей на него.        — Ты обещал, — хрипит он, потому что голос подводит помощника. — Обещал, что если я подарю тебе поцелуй, ты отпустишь «Дикую».        — И что же ты? — изгибает изящную бровь Владыка Тихой заводи.        — Забирай его, забери мой поцелуй, но выпусти команду из тумана, — Чонгук приближается, безумно глядя в лазурные глаза, пока Чимин лишь наблюдает за ним.        — А если он мне уже не нужен? — шёпотом спрашивает русалка.        — Прошу тебя, — отчаянно произносит Чонгук. — Хочешь, забери мою душу. Но спаси их.        «Русалкам верить нельзя», — проскальзывает мысль, но тут же ускользает под напором паники.        Чимин молчит несколько секунд, наблюдая за отчаянием во всех чертах Чонгука, а потом, протянув руку, касается влажными пальцами чужого лица. Проводит подушечками по скуле, гладит подбородок и опасливо прикасается к пухлым, но сухим от недостатка влаги губам. Любуется человеком.        — Ты такой красивый. Разве люди могут быть такими? — обхватив ладонями лицо Чона, Чимин тянет его ближе к себе. — Ты был бы прекрасной сиреной, пел бы со мной часами, а потом наслаждался пирами. Нежный, горячий, — шепчет он, заставляя Чонгука перегнуться через борт и приблизиться к воде.        — Обещай мне, — требует Чонгук, но сирена не отвечает.        — Как жаль, что ты лишь человек. Ты так понравился мне, — выдыхает Чимин, всё сильнее наклоняя Гука к поверхности моря. — Думать о тебе перестать не могу…        — Прошу тебя, — затуманено глядит на морского демона помощник, склоняясь к нему.        — Поцелуй меня, Чонгук, — просит русалка. — Я никогда не знал любви. Вы, люди, так много о ней говорите. Поцелуй и покажи её, тогда я отпущу.        Чонгук, видя только лицо Чимина перед собой, зажмуривается и тянется навстречу, чтобы подарить лёгкое касание губами. Русалка издаёт протяжный, свистящий звук, прежде чем впиться в его уста и затянуть, наконец, под воду. Чон, одурманенный поцелуем, совсем теряется. Он не чувствует холода волн, не ощущает, как его утягивают всё глубже, как вода становится всё темнее с глубиной.        Он не сразу замечает, но всё же видит облик Чимина целиком: его развевающиеся в голубой невесомости волосы, его необычные, словно драгоценные камни, глаза. Его голубой длинный хвост, непохожий на рыбий, но и ни на какой другой. Мощный, изгибающийся, мечущийся из стороны в сторону. Чонгук, игнорируя боль в лёгких из-за недостатка воздуха, обхватывает русалку руками.        Кожа Чимина холодная, словно лёд. Он извивается от тепла рук Чонгука, когда моряк прижимает тело к себе. Позволяет целовать себя, сминать губы, а Чон ощущает, что его разум совершенно теряется в морских потоках, словно исчезает, медленно оставляя его. Пусть так. Чимин получит его душу. Он станет не просто «очарованным морем». Ноги Гука в мокрых штанах прикасаются к ледяному хвосту, он прижимает Чимина к себе.        Воздуха критически не хватает. Обхватывая моряка руками, русалка наблюдает за тем, как его покидает жизнь. Как тускнеют глаза, как вырываются последние пузырьки изо рта. Вода заполняет лёгкие, заливается в желудок через нос и рот, а Чон медленно идёт на дно вместе с русалкой.        Но почему-то не видно в его глазах радости от победы над человеком. Чимин искривляет горестно губы, жмурится, ещё раз прижимаясь к губам Чонгука напоследок. Единственное, что видит Чонгук перед тем, как море забирает его жизнь: как неестественно блестят лазурные глаза. Словно сирена… плачет.

***

       Чимин с сожалением позволяет телу Чонгука кануть на дно. Он смотрит в умерщвлённое красивое лицо, позволяет чувствам взять над собой верх. Он так хотел познать любовь, что она значит, почему её так воспевают люди. Но вместо этого снова ощутил голод и поглотил чужую душу. И вместо сытости теперь чувствует только тревогу, обжигающую боль и жжение в прекрасных глазах.        Он спешит на поверхность: там явно что-то происходит. Ведь Владыка не позволял трогать корабль из-за Чонгука, а теперь, когда его не стало, сирены пришли в движение, наконец-то заполучая желанное лакомство.        Вынырнув из воды, Чимин откидывает волосы с лица и смотрит на происходящий хаос: вокруг ревëт пламя, все доски судна трещат от искр и огненных языков. Одна мачта сломана, а издалека слышится шипение морского народа, вышедшего на охоту. Сиренам не страшны мечи — один звук и сталь окажется брошена. Ещё Чимин слышит людей и ощущает запах крови, разносящийся тонкой струйкой и рассеивающийся по гладкой поверхности океана.        Он знает, чем заняты его собратья. Пированием на чужих страданиях, поглощением страха и мяса. Он чувствует, как белые зубы вонзаются в плоть несчастных, истощённых и околдованных людей, как русалки, выпустив наружу уродливую сторону своей сути, пожирают их, обещая века в морской пучине в виде неупокоившихся душ. Тихая заводь — не дом. Она — кладбище. Для кораблей, для людей, для самих русалок, проклятых навеки, награждённых красотой и наказанных невозможностью быть похожими на людей. Но мало кто, кроме Чимина, этому не рад. Сирен устраивает такое положение вещей. Они живут так столетиями, если не тысячами лет.        Скучающе окинув взглядом царящую вакханалию, Чимин держится на воде и думает. Он страдает. Ему больно. Люди описывают любовь как тёплое и трепетное чувство. Столько песен и историй ей посвятили, что сирена предполагал, что это — светлое чувство. Но, попробовав испытать его, Владыка заводи чувствует только лишь горькую, саднящую в груди боль. Он завидует людям, которые могут влюбляться беспрепятственно. Завидует остальным тварям морским, которых это совсем не волнует.        Замерев невидящим взглядом на кудрявом юноше, впивающимся острыми клыками в чью-то руку и отрывающим её для утоления вечного голода, который не заглушить ничем, даже кровью, Чимин вдруг вздрагивает и отворачивается. Обхватывает себя руками, возводя глаза к небу. Он хочет почувствовать её, эту чёртову хвалёную любовь, чтобы её Кракен утопил.        Проводит кончиками пальцев по своим плечам, задевает гладкую и холодную чешую. Что же ему делать? Чонгук кажется ему последним шансом испытать эмоции людей, так что Чимин ныряет, погружаясь обратно в море. Он плывёт и плывёт, чувствует место, куда опустилось бездыханное тело. Останавливается лишь тогда, когда замечает запутавшуюся в водорослях руку. Изящные тонкие пальцы ещё не разбухли от воды, но уже имеют синюшный оттенок. Чимин хватает мёртвого Чонгука за плечо и вытаскивает из водорослей. Разглядывает с любопытством и печалью, но ни один мускул на его лице не дёргается. Он бездыханный. Люди не живут на дне морском, они не могут без воздуха.        Чимин прижимается всем своим холодным телом, но Чонгук так и остаётся бездушной, мёртвой куклой. Сирене не понять, почему он потерял свою прелестную обжигающую температуру. Чимину не осознать, что он сделал это собственными руками.        Владыка искривляет губы в гримасе, дёргает Чона за руки, щипает за ставшие скользкими щёки. Он хочет, чтобы тот снова стал горячим, чтобы распахнул веки с пышными ресницами. Но ничего не происходит. Лишь тёмные волосы развеваются под водой, да Чонгук словно парит в невесомости, замерев навечно.        «Позволь мне», — мысленно произносит Чимин, обращаясь к Нему. К океану, к его создателю, тому, кто запретил Чимину быть человеком и сделал его таким. — «Позволь мне почувствовать, верни его назад. Я ошибся. Я не должен был дарить ему прощальный поцелуй».        Но океан не отвечает. Однако Чимин чувствует, как морская пучина издевательски насмехается над ним. Черти выползают из темноты, окружая его, и сирена взмахивает кажущимся серебристым на такой глубине хвостом, отгоняя мрак. Он кружится вокруг Чонгука, словно так сможет оживить человека, задевает его болтающиеся конечности плавниками.        «Разреши, дай ему шанс», — снова мысленно просит сирена, а черти снова смеются над ним.        Чимин начинает злиться. Ему жжёт глаза всё сильнее, словно кто-то раскалённым металлом прикасается. Он кричит, но только беззвучно раскрывает под водой рот. Пробует поцеловать Чонгука снова, но он так и остаётся недвижимым.        «Я отдам тебе, что хочешь, отдам голос, отдам все украденные души», — содрогается Чимин уже от отчаяния, граничащего с безумием. Его плечи вздрагивают, и сирена может только прижиматься к чужой груди, движущейся из-за течения вод.        Океан замирает. Затихают черти, живущие на дне. Чимин тоже ведёт себя тихо, прислушивается. Океан не говорит с ним, но ухмыляется. Чимину вдруг становится невыносимо больно, так сводит горло и грудь, словно из него вырвали что-то, прямо из тела, только ни следов, ни шрамов не останется. Сирена бессильно касается дна спиной, держится за горло, теряя самое важное — свой голос. Он чувствует, что больше не произнесёт и слова.        Лежа на рыхлом песке и наблюдая, как подрагивает чужая убитая фигура, Чимин не может пошевелиться. Тело Чонгука переворачивается, плывёт по слабому течению, оказываясь лицом к лицу с Чимином. Сирена несчастно глядит на утопленного мужчину, ничего не понимая: ни того, что попросил, ни того, что ему следует делать дальше. Между губ вырывается струйка голубой крови, тут же растворяясь в морской воде.        Проходит секунда. Пять. Десять.        Чонгук распахивает белые, слепые, словно у мертвеца, глаза.