Флорентиец

      Кайзер упивается видом у своих ног:       Мягкие щеки с пятнами румянца, большие глаза, плавные линии плеч и локтей — вполне девичьих, если бы не лёгкий пушок тёмных волос на них.       Прядки на голове жестковатые, слегка вьющиеся, но короткие — ещё один признак, выдающий в миловидной девушке юношу, — на кончиках с переливом в глубокий пурпур, который идеально сочетается с тканью простенького платья. Оно шуршит при малейшем движении, натягиваясь на бëдрах многочисленными складками. Самих бедер не видно — ткань скрывает всё самое интересное, но Михаэль точно знает, что мягкие у его очаровательного флорентийца не только щеки, но и пухлые ляжки, которые одинаково соблазнительно выглядят под тканью женского платья, в узких кюлотах и обнажёнными.       Кайзер чувствует какую-то странную гордость от ощущения того, что худой и измученный мальчишка рядом с ним по-настоящему расцвёл. Из забитого уличного оборванца, вынужденного отдаваться мужчинам, чтобы заработать на жизнь, и напоминавшего жалкого грязного щенка, он превратился в действительно красивого и изящного молодого человека, посвятившего всего себя юному императору.       Длинные пальцы скользят по макушке к щекам, чтобы сжать их между большим и указательным, требуя открыть рот. Алексис подчиняется без раздумья: размыкает покрытые помадой губы и смотрит вверх, щурясь сквозь прядки, закрывающие глаза. Розовый язык блестит от слюны и, стоит Кайзеру надавить на его кончик ногтем, слегка дёргается, но не прячется, позволяя зажать себя между пальцами и чуть потянуть наружу. Несс хмурится от дискомфорта, дышит на собачий манер — через рот, а глаз не отводит — глядит вверх сквозь густые ресницы и чёлку. Моргает быстро-быстро, с там выражением лица, которое бывает только у хорошо выдрессированных псов, отчаянно жаждущих угощения, но не смеющих наброситься на него без команды.       Из вазочки с фруктами и сладостями лёгким движением вынимается кубик сахара. Михаэль вертит его в руке несколько мгновений, а потом прижимает к языку, наблюдая как сладость тает, смешиваясь со слюной. Через пару секунд, он всё же позволяет Нессу спрятать язык и распробовать подачку. У того глаза щурятся от удовольствия, когда он слизывает с губ остатки сахара. Алексис сладкоежка — это Кайзер понял в тот момент, когда оказалось, что нелюдимого и пугливого мальчика из борделя, всегда покорно выполняющего свою работу, но никогда не подходящего первым, достаточно прикармливать сладостями, чтобы тот, подобно пугливому зверьку, медленно-медленно подкрался сам и, не сразу, но позволил почесать за ушком.       —Хороший мальчик. Ко мне, — Кайзер улыбается, показывая ровные зубы, и разводит колени, чтобы освободить место для своего флорентийца.       Тот торопится выполнить приказ с забавной поспешностью: слегка путается ногами в юбке, на коленях пододвигаясь ближе, но давно выученный урок гласит, что доброту Его Величества лучше ценить по достоинству, ведь тот не разбрасывается проявлениями нежности по пустякам. Об этом при каждом неловком движении напоминают ноющие колени и темные полоски, оставшиеся на бёдрах и икрах Алексиса, после его последней провинности. Юноша ерзает по полу с волнением: он не боится боли наказания — её достаточно легко стерпеть, да и Его Величество редко доходит до того, чтобы серьёзно поранить своего питомца — слишком уж жаль портить такое тело шрамами. По-настоящему пугает раздражение и разочарование, которые могут появиться в глазах человека, которого Несс боготворит — его личного спасителя, так мало требующего взамен. А ещë пугает то, что рядом с Михаэлем Алексис — безродная шавка, коих сотни бродят по улицам. Юный император был достаточно добр, чтобы подобрать его, но что мешает выкинуть наскучившего питомца обратно? А значит придётся вернуться в трущобы—       —Сними эти тряпки. Хочу посмотреть на тебя, — Кайзер всё ещё улыбается: не мягко, но и не насмешливо или жестоко — эта улыбка окатывает Несса волной спокойствия и подстегивает постараться как следует.       Пока Несс хорошо себя ведёт, всё будет в порядке, верно?       Тонкие пальчики торопливо возятся со шнуровкой на спине, брови забавно хмурятся, когда Алексис зажимает свою пухлую нижнюю губу между зубами из-за того, что узел не поддаётся. Кайзер нарочито скучающе окидывает все это взглядом и отводит глаза, рассматривая какой-то документ на столе. Разумеется, никакие бумаги его сейчас не интересовали, но чем более пристыжëнным, виноватым и неловким почувствует себя Алексис, чем дольше будет возиться, тем отчаяннее он постарается, боясь потерять внимание Его Величества, когда приступит к своим прямым обязанностям.       Борьба с тканью занимает преступное — по ощущениям самого Несса — количество времени, поэтому стоит системе из шнурков и крючков поддаться, как он почти панически начинает дёргать её в разные стороны, ослабляя. Пара минут возни, сопровождаемой шуршанием ткани и лёгким постукиванием длинных пальцев по столу — холодный воздух раздражает нежную кожу голой груди, а платье неаккуратной кучкой лежит в стороне. Ещё пара — за ним следуют нижняя юбка и кальсоны.       Пронзительные голубые глаза уже не концентрируются ни на чем, кроме маленького спектакля, разыгрываемого мальчишкой на полу. Чтобы приказать подняться достаточно одного единственного жеста — пару раз согнуть-разогнуть средний и указательный пальцы. Несс вскакивает почти мгновенно, выдавая собственное нетерпение, но тут же одëргивает себя. Бледное тело, ставшее слишком изнеженным для бывшего уличного оборванца за годы в качестве личной игрушки императора, покрыто мурашками от холодного воздуха. От него пахнет чем-то сладким, отдалённо напоминавшим розовую воду с примесями чего-то трудноразличимого, но запах мягкий и приятный. Под тонкими, слегка прохладными и шершавыми пальцами чужое тело удивительно расслабленно, словно понимает — вот оно его — Несса — место. Те же руки оглаживают сине-фиолетовые полоски синяков, а потом с жадностью сжимают пухлые, покрытые лёгким пушком темных волос бёдра в ладонях, мнут их с удовлетворением, слегка царапают по внутренней стороне. Кайзер готов улыбаться от самодовольства, глядя на то, как расслаблен и доверчив парень перед ним, и на то, какая щенячья преданность и верность светится на дне пурпурных радужек. Слепое обожание. Благодарность. Это именно то, на что Михаэль рассчитывал, постепенно приручая диковатого мальчишку с улицы, который, впрочем, мальчишкой то и не был, будучи совсем немного младше молодого императора. Когда твое положение при дворе шатко, а за спиной о тебе так и шепчутся, как о зарвавшимся юнце, силой присвоившем власть, то желание иметь кого-то полностью зависимого от тебя вполне оправдываемо, не так ли?       Алексис мнётся, алеет щеками и кончиками ушей, но не стыдится, не зажимается — стоит прямо, слегка расставив ноги по сторонам от бёдра Кайзера, и смотрит вниз шальными от обожания глазами. Взмахивает пушистыми ресницами и приподнимает уголки губ в улыбке, на пробу проходясь по чужим напряжённым плечам ладонями:       —Позволите мне помочь вам расслабиться, Ваше Величество? — голос тягуче-мягкий, сладкий, как крем в пироженных, которые Несс так обожает, а фраза, пусть и заученная, но звучит искренне — ему действительно нетерпится услужить.       —Выполняй свою работу, — Михаэль расслабленно откидывает назад, кивает и смотрит выжидающе.       О. Несс обязательно выполнит, постарается из-за всех сил, вложит душу — или что там у него должно было остаться вместо неё.       Он платит за доброту и покровительство абсурдной безотказностью, но ведь именно за неё Кайзер его — нет, не любит — это было бы слишком смелое предположение — но держит на расстоянии вытянутой руки.       Несс старается до ноющих коленей и тупой боли в челюсти, совсем не по-юношески гибко гнётся, игнорируя тупую боль от столешницы внизу живота.       Его мечты до смешного наивны, он знает это, но…       «Вот бы он смог остаться здесь и сейчас.»       «Вот мог бы никогда не выходить из этих покоев.»       «Вот бы не глядеть на на противные до тошноты лица служанок, обходящих «грязного мальчишку» стороной и всеми силами демонстрирующих ему своё пренебрежение.»        Их всех гложет тупая зависть — Несс ни секунды в этом не сомневается, а потому он ни капельки не обижен. Да и не нужны ему другие люди. Совершенно точно не тогда, когда за хорошо проделанную работу его ждёт возможность провести лишние минуты, удобно устроившись подбородком на чужих коленях, пока Михаэль треплет его по волосам, а потом получить что-нибудь приторно сладкое в качестве награды за старания.