Смена ролей

Локи не помнит, когда это началось. Точнее, в какой момент их нахождения в постели оба поняли, что не прочь поменяться местами. Причем желание было абсолютно обоюдным и привело к такому, что вначале было трудно представить даже Локи. Он, конечно, догадывался, что простой офисный клерк втайне мечтает почувствовать себя, так сказать, на вершине мира, но что бы это вылилось в столь отчаянное, хотя и, по-большому счету притворное обладание, — такое удивило даже самого Бога обмана. Будучи завидно умелым любовником, Локи в своей жизни чего только не проворачивал в постели. Чаще сам, но иногда и просил партнера о чем-то. Очень редко на самом деле. Все же ведущую роль он обычно брал на себя, с совершенной невозмутимостью вытворяя все, что его душе заблагорассудится, хотя и в определённых рамках разумного. И насколько бы грязно это ни было — редко имело значение. Однако при условии того факта, что удовольствие получали оба, а само соитие, проистекало, можно выразиться, с королевским вкусом. Боль же при этом была вторична. Все были готовы пойти на все что угодно, выполнить любую прихоть Бога, клялись отдаться так, как не отдавались никому в своей жизни, только чтобы заслужить одну единственную ночь с ним. Самую сладкую и незабываемую. Что уж говорить про обычные поцелуи. Всякий становился до нелепости слаб и уступчив даже ради них. Не говоря уже о чем-то более смелом. И, должно быть, в какой-то момент, Лафейсону стало скучно. Скучно от всех этих знатных и далеко нет лиц, просящих заняться с ними любовью, которая таковой ни разу не была. И хотя порой развлекаться было очень даже весело (хотя бы ради того, чтобы заглушить одиночество), но когда это тянется из столетия в столетие — неумолимо надоедает. Кто же станет винить его? Хотелось чего-то нового. Но ни один из людей, что оказывались с ним в постели, не мог заслужить его доверия ни на йоту. Никогда. Никогда это не было чем-то настоящим, чем-то, что разделялось на две души и дарило не только банальное удовольствие, но и тепло. Все это были одноразовые пустышки, служившие только ради чистого секса. После он либо бросал их как ненужных больше игрушек, либо предавал, выудив нужную информацию, либо… вонзал нож в спину, если того требовал план. И сколько бы он ни искал, сколько бы ни присматривался и ни пытался, рядом не оказывалось человека, способного удовлетворить его: ни его желаний, казалось бы, навечно запертых в сердце, ни дать что-то не обманчивое. Но так было до того момента, пока в его жизни не появился один очень милый аналитик, перевернув его мир с ног на голову.

***

— Такой нуждающийся. Уязвимый. Ты действительно так сильно хочешь этого? Хочешь, чтобы тебя наконец трахнули? — при этих словах Мобиус резко дёргает цепь на себя, и Локи всхрипывает, чуть не падая и чувствуя, как холодный метал хлестко душит горло. Локи сидит на коленях, полностью обнаженный, в отличие от возвышающегося над ним Мобиуса, на котором остается рубашка и спущенные до лодыжек брюки, ремень коих сейчас туго стягивает заведенные за спину руки Бога, кожа его уже накалена до предела, ему жарко, душно, губы призывно приоткрыты в сбитом дыхании, а стоящий почти что колом член сочится естественной смазкой от самого осознания происходящего — нечто сюрреалистичное для Локи, чистое искусство для Мобиуса. Мобиус снова дёргает цепь, подходит ближе и останавливается — его солидный орган со столь же солидной эрекцией выравнивается прямо напротив лица Локи, чуть касаясь губ. — Будь хорошим мальчиком для меня, — вязко просит Мобиус с самодовольной ухмылкой, которая сводит Локи с ума: он думает, что готов кончить только от нее и этого повелительного тона. И Мобиус даже не успевает завершить предложения, как Локи послушно обхватывает губами красную головку толстого члена, только и ожидая этих слов, — дразняще медленно и не сводя при этом отуманенного похотью взгляда с лица Мобиуса, что еще больше раздразнивает обоих. Трикстер делает все, чтобы угодить: намеренно лениво посасывает головку, пошло обводит языком, слизывая выступающие капли смазки на самом кончике, размашисто проходится по всей длине. Он наслаждается дрожью Мобиуса, которую ощущает, после чего немного отклоняется и берет почти половину, делает несколько ритмичных движений ртом, но тут же слышит громкое и властное: — Глубже. Поработай как следует. На этот раз Мобиус не тянет цепь, только поддаётся бедрами вперёд, и, грубо схватив Лафейсона за волосы, крепко удерживает, чтобы Бог не посмел отстраниться. Все это вынуждает Локи насадиться глоткой практически на весь внушительный орган. У Локи глаза начинают слезиться от боли и неудобства положения, он едва не давится, но терпит, почти утыкаясь носом в пах аналитика. Мобиус выдерживает несколько секунд, после чего ослабляет хватку, давая Локи наконец полно вздохнуть. Локи снова возобновляет движения, как-то умудряясь при этом еще и мягко урчать, пуская вибрации горлом по члену и чувствуя, как рука Мобиуса зарывается в его волосы, с силой, но все же не так больно, сжимая смольные пряди и все еще удерживая на месте. Локи едва снова не давится, но не прекращает движений, и в какой-то момент ощущает, как член в его рту распухает, и, с трудом подняв слезливые глаза, видит и по лицу Мобиуса, что облегчение уже близко, и начинает работать усерднее. Однако его резко отстраняют, и он выпускает напряжённый орган изо рта с громким пошлым звуком. Локи озадаченно смотрит на Мобиуса, но аналитик лишь быстро мажет взглядом по Локи, а после подбегает ему за спину и, наклонившись, торопливо высвобождает его руки от ремня. — Ложись на кровать животом вниз. Но не смей трогать себя. Дальше все происходит слишком быстро. Не успевает Локи как следует улечься, вздрагивает от ощущения ледяных пальцев в области ягодиц. Чувствует, как Мобиус наспех смазывает его вход холодной смазкой, что так отрезвляюще контрастирует с его раскаленной кожей, а после, не тратя время на лишние прелюдии, входит одним полным толчком. Локи придушенно стонет от боли смешанной со жгучим удовольствием. Мобиус ладонью давит на его спину, заставляя вжаться в кровать, так, что ошейник стесняет горло, и трахает неаккуратно, грубо, спешно, казалось бы, заботясь только о собственной разрядке. И оба настолько возбуждены, что долго ждать не приходится. Мобиус кончает с глухим рыком, подмяв Локи под себя и войдя особенно глубоко, так, что трикстер хрипит, сам при этом все еще находясь только на мучительной грани из-за отсутствия необходимого трения. Но затем его резко переворачивают, и лицо Мобиуса вдруг оказывается совсем близко с его. Локи, лишь на мгновение встретившись с тёмными глазами напротив, почти остервенело, казалось бы, со всей последней силой сталкивается с чужими губами на полпути, и, чувствуя ладонь, что ложится на его переполненный чудовищным напряжением член, сбито выстанывает сквозь поцелуй одно лишь имя аналитика — просит, нет, умоляет. — Давай же, кончи для меня, Локи, — слышит он жаркий шёпот у самого уха. Мобиус снова тянется рукой к изнывающему органу Локи, и этих слов вместе с несколькими размашистыми, крепкими движениями ладонью хватает, чтобы дать желанное освобождение: трикстер выгибается и сильно изливается прямо в ласкающую его руку с протяжным, тонущим «Мобиус» на губах. — Вот так, славный мальчик, — хвалит аналитик, все еще поглаживая член Локи, казалось бы, ничуть не смущенный количеством спермы, что густо пачкает его ладонь и живот трикстера. Когда острая волна экстаза покидает Локи, он сухо сглатывает, жадно хватает ртом воздух, все еще вытянувшись в посторгазменной судороге, и едва не падает на постель, пребывая будто бы на грани жизни и смерти, с бешено трепыхающимся о ребра сердцем, с тяжёлым дыханием и без единой связной мысли в голове. Лишь отдалённо он слышит какое-то шуршание: Мобиус, по-видимому отправился за салфетками, что лежат на тумбочке недалеко от кровати. — Локи? — вскоре снова звучит рядом с ним. Через блаженно приоткрытые глаза трикстер лениво следит за тем, как Мобиус вновь садится на кровать и, взяв несколько салфеток, тихо заботится о них обоих, мягко вытирая следы их близости — сначала с Локи, и только потом с себя. — Мм? — единственное, на что способен Бог сейчас. — Все в порядке? Тебе не было слишком больно? — О, — выдыхает Локи, картинно растягиваясь на влажных простынях всем своим великолепным обнажённым телом и напоминая при этом сытого кота, и наконец распахивает зелень своих красивых глаз. — Ты был особенно прекрасен сегодня. Я восхищён. Правда в какой-то момент мне даже подумалось, что ты немного увлёкся. Плохой день? — Я… извини, должно быть я и правда немного перегнул палку в этот раз… — спешит оправдаться Мобиус, но Локи стремительно приподнимается на кровати и, мягко взяв его лицо в свои ладони, безапелляционно целует: лениво-нежно, тягуче-долго и много благодарно. Смакуя каждое их совместное движение губ. И отстранившись с характерным звуком разорванного поцелуя, говорит, томно глядя из-под густых ресниц. — Ты не сделал ничего плохого, мой дорогой Мобиус. Мне все очень понравилось. Ты великолепен. — Правда? — Мобиус, кажется, не до конца верит, хотя Локи так постарался, чтобы убедить его в своих словах, хотя бы этим поцелуем. Но трикстер успокаивается, когда замечает как аналитик вздыхает, похоже, от облегчения. — Угу, — Локи быстро чмокает Мобиуса куда-то в висок, а после оборачивается на кровать. — Надо бы убраться и сменить постельное. — Только дай я сниму с тебя это, — останавливает его Мобиус, протягивая руки к ошейнику, что все еще красуется на изящной шее Лафейсона с цепью, ниспадающей на его мускулистый поджарый торс. Мобиус дрожащими пальцами нащупывает хитрый замок, и в этот момент Локи подмечает несколько любопытных, схожих по своей природе вещей. Первая: теперь, когда их маленькая игра закончилась, Мобиусу просто невыносимо смотреть на него с этим аксессуаром. А вторая: руки у Мобиуса однозначно дрожат, несильно, но все же не скрываемо от глаз. Раннее предположение Локи о возможной причине — остаточная реакция по-человечески слабого тела на мощный оргазм. Но, вглядевшись в лицо Мобиуса, он с искренним удивлением и не без огорчения замечает все еще не ушедшую, какую-то странную вину, которую совсем не понимает и мысленно вздыхает, сокрушаясь. Ох, Мобиус! Милый, милый Мобиус! Ну почему он все еще не может поверить, что ему, Локи Лафейсону, Богу озорства и коварства, может быть так по-простому и по-настоящему хорошо с ним? Что он более чем счастлив делать то, чего бы этот добрый человек ни попросил или ни захотел попробовать? Будь то глупая идея совместно приготовить что-то эдакое на ужин, после которой всю кухню отмывать придется или новый эксперимент в постели. Он столь сильно полюбил его, но сколько бы не заверял в своем обожании и любви, сколь много способов не перебрал для этого, Мобиус все еще глубоко в душе не верил, что такое создание как он, могло выбрать его. И Локи чувствовал это, даже если Мобиус не признавался. Чувствовал страх Мобиуса, что он никогда не будет достаточно хорош для него. И в постели в том числе. И это безмерно расстраивало Локи. Он уже устал ломать голову, как наконец убедить возлюбленного в том, что такое создание как он не просто могло, а ни выбрало бы никого другого. Никогда и ни за что на свете. Ему нужен был только его Мобиус. И они полновластно принадлежали друг другу. Мобиус принадлежал только ему, а он — Мобиусу. Мобиус, видимо заметивший, что взгляд его стал похож на осуждающий, замирает, успев однако расстегнуть и снять металлический атрибут, но так и оставив в руках, и растерянно смотрит Локи в глаза. — Что-то не так, Локи? Но он ничего не говорит. Только хитро смеживает глаза, озорно растягивает губы и совершенно внезапно и обезоруживающе валит Мобиуса на кровать. — Локи, милый, что ты делаешь? — не понимает беззащитный сейчас аналитик, все еще держащий в руках прославленный ошейник, а Локи вместо ответа начинает нещадно покрывать поцелуями все его лицо: нос, чуть небритые щеки, уголки пусть и не столь выразительных по общестандартным меркам красоты, но таких любимых губ, выступающие из-за сбившейся рубашки обнажённые плечи и грудь. Чуть покусывает. Невесомо и совсем-совсем не больно, всего лишь игриво, будто оправдывая тем самым то милое прозвище, данное ему когда-то давно Мобиусом, которое осталось, так удачно привязавшись. И любит, любит, любит… — Мобиус, ты у меня такой хороший, самый лучший, — просто мурлычет Локи, коротко, но ласково трется щекой о чужую щеку, а после чуть отстраняется, но лишь затем, чтобы проникновенно заглянуть в глаза напротив, стараясь передать теплотой взгляда то, что чувствует, — ты ведь знаешь это? Мобиус только тянется за поцелуем, который они разделяют — бережным, любящим. Они не в силах отказаться от еще одного, тем более в виду недостатка таких привычных обоим прикосновений во время их сегодняшнего секса. И вскоре аналитик начинает едва слышно постанывать, скорее от сладкого томления после столь бурного наслаждения и теперешних приятных нападок Локи, чем от нового возбуждения. Впрочем Локи не уверен. И этот одуряющий контраст податливого Мобиуса с предыдущим образом грубого невольно начинает снова одурять голову Локи. Однако же трикстер все-таки нехотя поднимается, понимая, что при всем его бесконечном обожании Мобиуса, второй заход и, может быть, даже смену власти, лучше отложить на другой раз. Хотя, он и не был бы против продолжить сейчас, но Мобиус в отличие от него — все-таки человек, и ему необходима передышка и полноценный отдых. И Мобиус, видя Локи таким прямодушно счастливым, довольным, откровенно влюблённым, разнеженным и обворожительно растрёпанным, наконец действительно верит: верит, что и правда смог сегодня удовлетворить его, порадовать. И больше не винит себя. А если это и случается, то Локи всегда удаётся заверить его в обратном. И даже если Мобиус никогда всецело не поверит, что в самом деле делает своего Бога счастливым, Локи никогда не устанет убеждать его, что только он и способен на это. Убеждать самыми разными и самыми приятными для обоих способами. Просто потому что любит. По-настоящему.