Осень и круассаны

На Урале солнце всегда поднимается лениво, особенно осенью. Медленно выкатывается из-за домов, делая одолжение своим скудно греющим теплом. Октябрь выдался морозным, да так, что даже солнце не помогало: слякоть и грязь стояли везде, контрастируя с ярко-белым, чуть ли не блестящим снегом. Костя шёл, сжимая руки в карманах пальто. Мороз хлестал, обдавая своим холодным ветром хмурое лицо Уралова, но мужчина упрямо шел дальше, невзирая на неприятную погоду. В конце осени, как и всю последующую зиму атмосфера в Екатеринбурге становилась мрачной. Серые панельки домов казались более неприветливыми, чем обычно, а дополняли это серые тучи, одеялом укрывающие все окрестности. Костя всегда становился невыносимо похожим на свой город, суровея на глазах. Зимой, как правило, Уралова трогать не решался никто. Даже Курган исправно появлялся на собраниях, только бы лишний раз не выводить из себя и без того недовольного мужчину. Разумеется, у всего есть свои оговорки, это было закономерным. И к одной из таких оговорок Костя упрямо держал путь. Не сказать, что в Санкт-Петербурге дела с погодой обстоят куда лучше, но с Сашей мерзости осени переживать куда приятнее, да и такой случай: вечер пятницы, впереди два дня выходных и ещё четыре внеплановых дня отпуска. Свое Уралов отработал ещё в начале октября, не зная, куда девать весь негатив. Выбор пал на отчёты, ругаясь с которыми, Костя — неожиданно даже для себя — управился в считанные дни. Впрочем, путь до Романова оказался не из лёгких. Час, проведённый в пробках, столько же потраченного времени и на ожидание рейса, а затем ещё несколько часов на неудобном кресле самолёта бесследно не подходят. Но Саша, с лёгкой улыбкой на губах встречающий его у порога окупал затёкшие шею и плечи, так что Костя не жаловался. Дома у Саши просторно. Сдержанный минималистичный интерьер, украшенный редкими картинами, развешанными в разных углах квартиры, стеллажи с огромным выбором книг, пианино, стоящее напротив панорамного окна зала — благодать. В помещении всегда чувствовался едва уловимый запах выпечки, но сейчас оно насквозь пропитано запахом ужина. Романов постарался, готовясь к Костиному приезду. — Привет, — выдыхает Костя, переходя порог. Саша улыбается нежно-нежно, легко двигаясь на встречу Уралову. Шаги его — сплошная грация. Словно не ходит, а парит. Плавно поднимает руку, укладывая на покрасневшую от холода щёку, и тянется. Целует. Лицо моментально обдает жаром, кожу под чужой кистью обжигает точно так же, как и губы. Костя наклоняется немного, прикрывая глаза, и сам льнет. Они давно не виделись, поэтому каждый даёт себе возможность растянуть момент встречи, утопая друг в друге. Когда поцелуй углубляется все вокруг становится лишь фоном: даже еда уходит на второй план, забытая где-то на кухне. Саша с особым рвением, не присущем обычно спокойному мужчине, стягивает с Уралова пальто, отрываясь лишь чтобы отдышаться. Костя же блуждает руками по его телу, плавно подталкивая Романова к спальне. Мгновение — и Александр зажат между крепким телом Екатеринбурга и мягким матрасом своей большой кровати. Саша под руками чувствуется, как натянутая струна. Выгибается навстречу Костиным рукам, льнёт, ластится — все, лишь бы поддержать контакт кожи к коже. В руках Кости Романов кажется совсем уж фарфоровым, точно кукла. Мужчина, усиливая хватку на бёдрах, откровенно любуется. Шатен метается по простыням, изнемогая в руках блядски хорошего во всем Кости. Уралов оттягивал ворот черной водолазки, прикусывая белесую кожу, скрытую под ней. На шее, словно бутоны пион, расцветали засосы, которые один за другим Екатеринбург оставлял на коже возлюбленного. Руки времени тоже не теряли — Костя не оставлял без внимания ни сантиметра на теле Саши, заползая под одежду. Санкт-Петербург, подобно своему городу, являлся изящным. Изящность была во всем: в действиях, манерах, речи, и даже в стонах. Уралов не слышал ничего мелодичнее немного высокого под действием момента голоса, оттого рука более интенсивно сжимает чужой стояк сквозь классические брюки. У Романова дыхание спирает от нарочито случайных касаний. Сквозь поцелуй он умудряется выгибаться красивой дугой, тяжело дыша в Костины губы. А Уралов словно и не замечает, как быстро возбудился Саша, ему только это и нужно было. — Ко-о-сть… — зовёт Романов, в очередной раз подбиваемый крепкой хваткой Екатеринбурга на своей эрекции. Костя понимает и без слов. Быстро убирает руку, но лишь для того, чтобы освободить и себя, и Сашу из пут одежды. На пол летит и дорогущая одежда Романова, и старательно выглаженные брюки и рубашка Уралова. Там же осталось бельё. Саша под ним — сплошное искусство. От лица и шеи, обрамлённой яркими засосами, до самых кончиков пальцев. А самое главное, он весь без остатка Костин. Вид раскрасневшегося и желающего Александра казался чем-то нереальным, до того красиво зрелище перед костей. Уралов по памяти тянется к тумбе, выудив оттуда тюбик смазки. Аккуратно раздвигает чужие ноги, устраиваясь поудобнее, но его прерываеет Саша, касаясь сильной руки. — Могу ли я сам… — и смолкает. Редеет пуще прежнего, поглядывая на Костю снизу вверх. Уралов удивляется, но вида не подаёт, согласно кивая и протягивая смазку Романову. Последний приподнимается на локтях, устраиваясь лицом к Косте, а затем присаживается на четвереньки, обильно поливая пальцы смазкой. Заводит руку за спину и вздрагивает. К холоду сразу привыкнуть не получается. Костя, затаив дыхание, смотрит на то, как Саша вводит в себя первый палец. Из его уст вырывается томный, после чего шатен прикусывает губу, следом добавляя второй. Комната погрязла в тишине: разрывают ее лишь тяжёлые вздохи Романова, и более быстрое и рваное дыхание Уралова. Когда Александр привыкает, то в его движениях появляется темп. Он закидывает свободную руку назад, опираясь на нее, и открывается Косте, продолжая насаживаться на собственные пальцы. Костя держится изо всех сил, чтобы позорно не кончить лишь от одного взгляда на Сашу. Романов непозволительно красив: двигаясь и пальцами, и телом, мужчина с громким стоном запрокидывает голову, когда находится нужный угол. Член Уралова, изнемогая, дёргается на каждый неровный вздох Петербурга, но Костя ждёт. Саша чувствует ужасное возбуждение, и вызвано оно, как ни странно, голодным взглядом Кости — тот совсем не скрывает своего желания. И это чувство желанности хочется продлить с каждым новым движением в себе все больше и больше. Романов, ведомый своим ощущением, поддаётся моменту: член невыносимо болит, призывая коснуться, но когда свободная рука касается головки, его останавливают. — Дальше я сам, — хриплым голосом говорит Уралов. Сашу ведёт от реакции Кости. Он невпопад кивает, прекращая экзекуции, и ложится перед Костей, призывно раздвигая ноги. Раздается шуршание пакетика презерватива, и в следующее мгновение головка неприлично огромного члена Уралова пристраивается у входа. — Я вхожу, — и хоть Костя предупреждает, к такому и при желании не подготовиться. Вгоняя резким движением до самого основания, Екатеринбург останавливается, не отрывая взгляд от картины под ним. Петербург выгибается так сильно, что, кажется, хрустит позвоночник. Губы раскрываются в немом стоне, пока руки хаотично комкают простыни. Чувствуя заполненность, Саша безуспешно пытается выровнять дыхание, пока Костя аккуратно наклоняется, приобнимая шатена. Шепчет на ухо успокаивающие слова, приглаживает волосы, чувствуя, как сцепляются на его плечах чужие руки. Когда Петербург смолкает, на смену его метаниям приходит желание. Когда член внутри перестал ощущаться так инородно, Романов на пробу качнул бедрами, вырывая из них обоих судорожный вздох. Ещё пара движений — и от былого неприятного ощущения нет и следа. Костя перенимает инициативу, хватая Сашу за бедра, и начинает размашисто двигаться. Костя наклоняется к Петербуру, прихватывая кожу на груди, а затем лёгким движением проводит языком по соску, интересуясь реакцией Саши — ответом ему становится протяжный стон. От одного взгляда на Петербург Уралова вело. Под тусклым светом торшеров Саша выглядел таким нереальным. Доведенный до исступления, Романов распаленно отвечал на толчки, двигаясь до одури красиво. Саша в глаза никогда не смотрит — то ли стесняется, то ли не до этого ему, но стоило бледно-голубым океанам встретится с янтарём Костины глаз, мышцы моментально сжались вокруг члена, вырывая из Екатеринбурга хриплый стон. — Не отводи взгляд, — хрипло приказывает Константин, особенно сильно толкнувшись внутрь. Саша давится стоном, но все равно смазано кивает, возвращая мутный взгляд на Екатеринбург. Уралов, сжимая пальцы на чужих бедрах, начинает толкаться сильнее и чаще, заставляя Сашу задыхаться от заполненности внутри себя. Романов тянется к своему болезненно пульсирующему члену, но его опережает Костя. Размашисто проводя рукой по всей длине ствола, Екатеринбург подстраивает движение руки под свои собственные толчки, и комнату заполняют вскрики. Саша теряется в ощущениях, не зная куда себя деть, лишь льнёт к Косте, держась за крепкие плечи и чувствуя предоргазменные судороги. — Костя!.. — Романов кольцом сжимается вокруг Кости, а затем, крепко вцепившись в его плечи, изливается на живот, сопровождаемый собственным стоном. Уралов толкается ещё пару раз, кончая следом, и аккуратно выходит из Романова, стягивая использованный презерватив. Екатеринбург укладывается рядом с пыхтящим Сашей, притягивая его в свои объятия, на что Романов лишь обессиленно улыбается, чувствуя, как уже сейчас мышцы начинают зудеть. — Ты как? — спрашивает Костя, оставляя на виске шатена лёгкий поцелуй. — Завтра узнаем, — с ожидаемой хрипотцой говорит Саша, смеясь. Уралов снисходительно улыбается, находя в своих мыслях подтверждение тому, что с Сашей даже самая мерзкая осень нипочём. Романов клюет носом чужое плечо, прижимаясь к нему лбом. — А я ведь и круассаны испёк…