наследство

Осень в северном городе началась рано. Ещё с августа стартовал непроходимый сезон дождей, мрака и серого неба с густыми пятнами синих туч, красиво сочетающегося с зеленью и тихим лесом, виднеющимся из окна старинного особняка, одиноко стоящего на окраине посёлка. Оживлённый район этого посёлка был недалеко. Но дорога к тому самому особняку проходила вниз по холму, окутанному лесом. В это место очень редко кто заезжал. Конец октября. Тихий вечер, пахнущий хвоей, влажными опавшими листьями и пыльной книгой, которую Фёдор держал одной рукой. Он уже не был так сильно погружён в чтение, как раньше. Он был занят изучением длинных волнистых волос, распластавшихся на ряду с их обладателем, по просторному старому скрипучему дивану. Сегодня он впервые распустил волосы при взгляде Достоевского. Ах, ведь совсем недавно Фёдор находился здесь совсем один. Но теперь. Светловолосый, мягкий, тёплый и игривый Николай. С ним? И даже не думает уйти и покинуть особняк Фёдора навсегда. Будто бы, празднуя начало октября, самого загадочного и философского месяца, те самые духи, выходящие на свободу на кануне Хэллоуина, благородно послали Достоевскому этого чудного парнишку. И кто ж знал, что блондин станет ещё одним дополнением к особняку? Началось всё слишком внезапно. Сам грандиозный двухэтажный каменный особняк достался Фёдору от дяди. Так внезапно, учитывая факт, что с дядей он почти никогда не общался, но тот был его единственным родственником, поэтому сей зловещий, одинокий, как дядя при жизни, особняк, целиком и полностью достался молодому Фёдору, который был единственным родственником, которому он мог оставить своё наследство, хоть они почти и не были знакомы. И да, это нужно было называть особняком и больше никак. Он был сделан целиком из тёмно-серого кирпича, издалека кажущийся совсем неприступным, окружённый тяжёлым железным забором. В таком сооружении нужно было существовать исключительно в одиночестве. В своём тёмном и закрытом от современной красочной реальности месте. Фёдор, честно, узнав о смерти своего дяди и получив наследство, никогда бы не представил себе именно такое здание. Да, его дядя был закрытым, неразговорчивым мужчиной, Фёдор был похож на него, кажется, больше чем на кого-либо, хоть его дядя и был ему двоюродным. По личным причинам отделённый от своей семьи, брат двоюродной сестры, давно покойной матери Фёдора. Но увидев этот кладенец тишины, идущий в комплекте к небольшому денежному наследству, Фёдор был рад. Он представлял, как изменится его жизнь. Нельзя, конечно, было так злорадствовать. Его дядя умер в одиночестве, добровольно лишивший себя окружения, он жил здесь один. И как ему приходилось, каждый день пробираться на работу из этой глуши? Фёдор бродил по грязному, пыльному и скрипучему деревянному полу, рассматривал картины, книги и заросшие паутиной тёмные углы. Да. Здесь можно только умереть и по идее, дом должен был погибнуть вместе с его прошлым хозяином. Достоевский подошёл к окну и коснулся рукой пыли на старом подоконнике. Да, он вот-вот развалиться. К пыли, Фёдор, как не странно, относился совершенно спокойно. В его извращённом сознании было несколько мыслей о том, что пыль придаёт уюта в доме. Какой-то загруженности обстановке. А чистота и вымытые до блеска поверхности создают впечатление, что владельцу таких чистых мест больше нечем себя занять, кроме уборки. Он вот-вот развалится. На втором этаже было немного страшно передвигаться. Деревянные доски со скрипом прогибались под шагами Достоевского. Но он к этому привык. Скрип старых досок — что-то родное для него. В доме было так тихо, что он слышал своё одиночество, пробовал его и смаковал его загадочный вкус. Да, в маленькой съёмной квартире он тоже был в одиночестве. Но оно не было слышно, из-за соседей и городского пейзажа за окном. Квартира это не дом. Это место жительства, прописка, но не больше. Поэтому, хоть особняк и стоит на грани разрушения, хоть он и зарос паутиной и плесенью и располагается в такой глуши, Фёдор даже не брался за попытки его продать. Кому нужно было? Дело, наверное в мыслях Достоевского об обобщении местного населения. О том, что они все, эти несуществующие покупатели, никогда не полюбят вид мрачных стен и ласкающей уши тишины и пасмурного вида за окном. Они будут стремиться к развитию, понятие которого стандартно и именно поэтому, выберут дом, соответствующий современным тенденциям. А Фёдор выбрал своё развитие здесь, хотя сам особняк был синонимом слова «деградация». Для кого как. Фёдор окончательно поселился и обосновался в особняке ближе к середине августа. В их городе, август был началом мрака и идеально соответствовал особняку. Ибо август — пасмурный, долгий конец лета, ассоциирующегося у многих с самой жизнью, солнечной и прекрасной. А этот особняк — начало конца, так думал Фёдор. Он решил ночевать в одной из трёх спален, на втором этаже. Эта комната была запрятана глубоко в особняке. Фёдор, он и так находился в глуши, в одиночестве, за тёмными кирпичными стенами. Но своим маленьким домиком внутри особняка он выбрал самую отдалённую от входной двери комнату, словно подсознательно желал зарыться ещё глубже. Он знал, как всё пройдёт. Знал, как он заканчивает свою жизнь здесь. Он продолжит работать в онлайн-режиме, изредка вылезая из особняка ради еды. Он потеряет свою последнюю, и без того скудную и сухую связь с некогда друзьями и в один момент, доски под его кроватью окончательно сгниют, проломятся и он, вместе с кроватью, рухнет на первый этаж со сломанным позвоночником. И это будет конец. Но, не так трагично и тяжело он об этом размышлял. Мысль о падении в обнимку с досками проскользнула в его голове, как подлая чёрненькая шутка. Конечно, доски скрипят, но не трескаются. И они выдержат ещё несколько столетий и учитывая вес Фёдора, вероятность такого падения крайне мала. Дни, проведённые в особняке были тихими и однообразными. Фёдор просыпался ближе к середине дня, работал и передвигался в исследованиях наследства от дяди. Здесь было столько книг. Большая пыльная домашняя библиотека. Покойный дядя был таким неряшливым, некоторые книги валялись на полу у подножья громоздких деревянных шкафов. И вот, наступил сентябрь. Фёдор стал чаще прогуливаться по посёлку. Чаще, в сумерках, пугая редкий народец своим угрюмым чёрным пальто. Он и вправду был как дядя. Похож на блуждающего в жажде крови маньяка. Хотя ни у того, ни у другого, в мыслях не было никаких одержимостей чужой болью. Маньяки — зависимые от общества персоны. А Фёдор — противоположность. Он шёл вдоль тихих улочек, любовался разноцветным пейзажем леса, виднеющегося вдалеке. Он не любил золотую осень, описанную как ясную погоду, насыщено голубое небо и разноцветное, ещё пышное одеяние деревьев. Сейчас, когда небо затянуто облаками, все эти «золотые» краски приобретают более тусклый оттенок. И на душе уже приятно. Фёдор возвращался ближе к ночи, проводя сумерки на свежем загородном воздухе. Всё потому что, иногда он заходил слишком далеко, когда шёл вперёд без построенного в голове маршрута. Он изучил посёлок и разобрал его по частям : что-то напоминающее классические деревни, где люди держат на участке скот. Хотя, такого не было, но внешний вид домиков напоминал ему только об этом. Далее, были жилища среднего уровня. В них жили простые семьи, уютно обосновавшиеся за городом. Ну и более богатые, обладатели двухэтажных коттеджей. И далее, глубже, возвращаясь к особняку, спускаясь вниз по холму, было видно 5-6 одиноких домиков, похожих на наследие от дяди Достоевского. Там уже был лес, густые заросли, холмы и лёгкий вечерний туман. Жильцов этих самых 5-6 домов Фёдор ещё не встречал, хотя свет горел в маленьких окнах. К середине сентября Фёдор уже стал полноценным жителем посёлка. Он привык к этому месту и полюбил его. Теперь ничего не нарушит его покой и крепко сформированное мышление и жизненные принципы, основанные на комфорте и тишине. Достоевский, временами, любил впадать в беспамятство и оказываться где-то в лесу. Один, под шелест жёстких листьев под ногами. Это было приятно и душевно. Ощущать своё единение с природой, как говорится. Он предпочитал совершать такие вылазки преимущественно в пасмурную погоду. Так как лес под ярким светом солнца превращался в бессмысленную ослепительную картинку, не дарящую путнику покоя. А вот туман, ветер и мгла — здесь более ощутимо одиночество и особая атмосфера. Фёдор и представить себе не мог, что когда-нибудь встретит в этом лесу ещё одного охотника за мрачными лесными пейзажами. Достоевский шёл по оврагам, уже возвращаясь домой. И заметил, как из-за мощного ствола одной из сосен выглядывает чья-то белобрысая голова. И его лицо : такое светлое на фоне сумрачного леса. И его улыбка : загадочная, вроде как кокетливая. Он даже подмигнул Фёдору, но не спешил идти за ним. Точнее шёл, но своеобразно : он делал шаги в те моменты, когда Фёдор с глубоким вздохом отворачивался. А когда Достоевский всё же прерывал попытки борьбы с собственным любопытством, с мыслью «что за клоун за мной идёт?» — незнакомец останавливался, с той же, очаровательно зловещей улыбкой. Ну, угрозы он, судя по всему не представлял. Или так считал один Фёдор? Незнакомец не похож на маньяка, скорее на дразнящего ребёнка, хоть и выглядел он не младше 18. И, нормальный человек уже бы пришёл в ярость от этой нелепой, неприкрытой слежки. Но это был Достоевский, который продолжал свои неспешные шаги, кусая внутреннюю поверхность собственных щёк, чтобы хоть как-то компенсировать своё недовольство незнакомцем. В какой-то момент, Фёдор просто перестал оборачиваться из-за абсолютной бессмысленности этого действия, ведь незнакомец не планировал уходить, да и за несколько поворотов головы, Федя уже успел изучить внешность этого «клоуна» и больше ему ловить нечего. Достоевский обернулся только тогда, когда уже подходил к дому. И к своему счастью и удивлению — блондина рядом не было. Либо спрятался, либо убежал. В любом случае — Бог с тобой, белобрысый мальчик. Фёдор напрасно позабыл о том парнишке. Он почти не вспоминал о нём, пока одним дождливым вечером случилось нечто возмутительное и неожиданное. За окном было темно, небо иногда освещали яркие вспышки молний, сверкающих на тёмном грозовом небе. Молнии выстраивались в ломаные грациозные фигуры, которые хотелось запечатлеть. Фёдор любил грозу и дождь. В доме сразу становилось в несколько раз уютней. Мир сужался до размера гостиной, в которой он отдыхал, распластавшись на старом диване, с книгой в руках и чашкой ароматного чая на журнальном столике. В тот момент нужно было видеть его лицо. Момент, когда он услышал звонок в дверь, напрочь ломающий всю атмосферу его прекрасного вечера и перекрывающий собой приятный шум дождя, непрерывно льющего за окном. Нет, ему не было страшно или что-то вроде того. Скорее любопытно, но на первый план выходила мысль о том, какой ублюдок посмел пролезть через холм к его личной неприступной крепости? Может быть, тот «лесной клоун» всё-таки добрался до особняка? Он медленно встал и положил закладку на прочитанные страницы ветхой книги, оставляя её на столике и подошёл к двери, отгоняя от себя мысли о страхе и притягивая на их место мысли о любопытстве, вызванном стоящем за дверью незнакомцем, которого он уже ненавидел. В одном из смыслов, открытие двери было ошибкой. Так как с этого момента его существование окончательно стал разделять Николай Гоголь. Но пока он был просто незнакомцем из леса. Достоевский открыл дверь. Свет из гостиной мигом осветил приятное, знакомое светлое лицо незнакомца, когда тот шагнул вперёд с довольной, широкой улыбкой. Фёдор смотрел на его аккуратные, местами мягкие, местами строгие черты лица и игривые глаза, блестящие разноцветными шарами, прикрытыми пушистыми светлыми ресницами. Он был такой мокрый и холодный. С его длинной белой чёлки стекали капли дождевой воды. Капюшон промокшего насквозь плаща-дождевика никак не помог незнакомцу и плохо выполнил своё предназначение. Если бы не его рост, можно бы было сравнить его с мокрым уличным котёнком, который ещё не потерял своей игривости и жажды общения. — Может скажешь хоть, кто ты? — Фёдор прислонился спиной к стене, подсознательно желая забиться в угол и не выходить оттуда, пока незнакомец не соизволит уйти. Но блондин только начал обосновываться и проявлять свой занимательный характер. Он без спроса снял с себя мокрый дождевик, выжал его за дверью, прямо на крыльцо и повесил вещь на вешалку, после чего разулся и прошёл к дивану и сел на него, скрестив ноги. Хорошо, хоть на стол их не положил. Бывает всякое. — Ой…я забыл! — Незнакомец встал с дивана, оставив на нём свои мокрые перчатки и подошёл к Фёдору, который совершенно растерялся и не знал как себя вести с таким внезапным штормовым вторжением в его крепость. Но внешне он казался совершенно безмятежным и просто ждал дальнейших действий блондина, который уже стоял перед ним, возвышаясь на несколько сантиметров перед хозяином особняка и протягивал ему руку. — Меня зовут Николай Гоголь. Я живу здесь…неподалёку! — после слова «здесь», Николай выдержал какую-то странную, саркастичную паузу. Видимо, это была самоирония. Он ведь сам знал, что слишком наглый. Фёдор протянул ему руку в ответ и представился. А сразу нельзя было сказать? Ещё в тот день, в том лесу? Но, Достоевский был не при чём — не в его принципах начинать знакомиться первым. — Ты не против, если я пережду у тебя грозу? Этот вопрос, конечно же, следовало задать до того, как он прошёл внутрь и успел пометить диван дождевой водой, стекающей с брошенных перчаток. Теперь, конечно же, у Достоевского не было выбора, кроме как оставить Гоголя у себя на время шторма. Что зашло слишком далеко, именно поэтому, открытие двери можно смело считать ошибкой, если пожалеть Фёдора, предпочитающего одиночество и свою неприступность, которая для Николая была прозрачной шуткой. Они провели этот вечер, сидя на том же диване, игнорируя лужу под перчатками. Фёдор тщательно отгонял от себя мысли о том, что ему приятна внезапная компания этого Гоголя. Просто. Достоевский сразу заметил, что поведение его соседа, конечно же, неестественно. За маской наглого весельчака стоит что-то более глубокое. Но здесь не было строгих границ и никаких подсказок, ведущих к раскрытию истинной личности Николая. Его было трудно читать. Интересным фактом являлось то, что Гоголь сказал, что был знаком с дядей Достоевского и выразил свои соболезнования на счёт его смерти. Он добровольно признался в том, что маленькая «слежка» в лесу — его обычная игра. И познакомиться с Фёдором он решил только тогда, когда встретил его во второй раз, что осталось незамеченным для Феди, и разглядел путь к дому Достоевского, удивляясь тому, что Федя — новый хозяин дома. Странно, что Николай выглядел довольно молодым. А дяде, на момент смерти было около 60. И каким образом они имели что-то общее, чтобы быть чуть больше, чем соседями? Как говорил Гоголь, он и дядя Фёдора проводили друг с другом несколько бесед и были хорошо знакомы. Вот как. Получается, Николая можно считать ещё одним дополнением к наследству от дяди? Вот как оно бывает, когда вместе с новым домом получаешь новых гостей. И всё это наследство. Ливень, видимо, был лишён способности остановится и мотивировать Гоголя покинуть чужой особняк. Тучи не планировали расходиться и пропускать вид на ясное ночное небо. А Гоголь, прощупав социальную почву хозяина особняка, сразу понял, что все вопросы о его присутствии будут риторическими, так как Фёдор сам не понимал, хочет ли он, чтобы Николай остался? Или он просто знает наперёд, что если отказать такому типу людей, то они начнут слёзно умолять. Исходя из этого, Николай остался ночевать на этом же диване. Фёдор позаботился о нём и выдал ему подушку с одеялом и приказал не шуметь. И конечно, это было чертовски безрассудно. Оставлять такого незнакомца одного. Вдруг, этот улыбчивый мокрый парнишка внезапно обратиться в коварного вора? Или маньяка, с чётким планом перерезать горло спящему Феде. Вот только, это был Фёдор. Которому уже давно было плевать на собственную жизнь и уход из жизни он считал чем-то своевременным и малозначимым. На первом этаже, оставленном в распоряжении Гоголю, мягко говоря, красть было нечего. Ну можно было стащить несколько редких книг из пыльного шкафа. Что, собственно Николай и сделал. И воспринял свой поступок как должное. Фёдор даже слышал, как Гоголь ушёл из его дома на рассвете. Вероятность, что он больше не появится была слишком мала, чтоб надеяться. Очаровательный блондин пропадал где-то дня три, после чего, в доме Фёдора раздался тот же самый, многообещающий дверной звонок. После чего, такие визиты стали крепкой нерушимой системой. И по той самой системе, по импульсивному плану Николая, они начали сближаться. Фёдор сам не заметил, как сам переместился на диван, который уже являлся официальным ночлегом для блондина. Вечерами они долго разговаривали, после чего мирно засыпали на этом же диване, а на утро Федя просыпался от того, как Гоголь тычет ему завтраком под нос. Он ведь действительно жил несколько дней вместе с Фёдором. Он улыбался, шутил, прыгал и вертелся вокруг хозяина особняка, готовил ему завтрак, обед и ужин и даже изредка пытался помочь с уборкой. Достоевский стал замечать, как в его владения переселяются вещи Николая. Его домашние рубашки, штаны, украшения, которые он когда-то снимал перед сном и оставил там же, где и бросил. Его резинки для волос, расчёска, блокноты, дневники для записей и прочая ерунда. Даже зубная щётка оказалась в ванной. Они спали на диване. Звать Николая в настоящую кровать, было как-то слишком. Учитывая её размеры и эти красные покрывала и целиком, всю атмосферу спальни Достоевского. Ведь именно её он так хорошо обжил. Когда Фёдор оставался наедине с собой, он всегда откладывал на задний план все мысли о том, что, чёрт возьми, происходит. Хотелось бы анализировать весь этот бред, произошедший за октябрь. Просто, к концу октября, их отношения перешли невесть куда. Гоголь открыто позволял себе разваливаться на коленях Достоевского, кусать его шею и зарождать привычку шептаться в ухо. Это всё, не было соблазнительно или сексуально. Гоголь делал это как игру, не требующую обязательств. Он любил дразнить, за весь месяц, прошедший бок о бок с Федей, Гоголю так и не хватило насытиться его реакциями на всякие тактильные штучки и прочий беспредел, исходящий от самого себя. Ему нравилось смотреть на то, как Фёдор безразличными наполовину прикрытыми глазами рассматривает вещи Николая в своём шкафу. А ведь Коля знает, во что играет и на что идёт. Он осознаёт каждый свой поступок и с момента их первой встречи, сразу же просек некую социофобию владельца особняка. Нет, Достоевский не боялся чужого осуждения, наоборот, всегда имел привычку осуждать других, закапывая их под землю одним своим взглядом, пропитанным превосходством. Но он никогда не был в контакте с такими, как Николай. Людьми, совмещающими в себе наглость и дружелюбие. Оба знали, что Коля играет дурачка. И когда же Достоевский понял это окончательно? 31 октября. Ещё за несколько дней до Хэллоуина, Гоголь стал тащить в особняк Достоевского всякую всячину, относящуюся, как он говорил к декорациям. Фёдор осознал до конца, что Николай действительно играл дурачка всё это время. В тот момент, когда оказался в положении, лёжа на спине и подставляя шею под сладкие, дразнящие, кусающие и покалывающие поцелуи от Гоголя. Именно в этот праздник, Николай выглядел неотразимо. В той спальне с тёмными, потесанными древностью обоями, стареньким деревянным столом, чьи доски прогибаются от количества бумажного хлама, разбросанного по нему. Тьма ночи за окном и тёплый свет, падающий на их лица от яркой люстры в коридоре. И ещё один источник света : чёртовы свечи, который Николай притащил в особняк час назад. Было понятно: не к добру, учитывая все его тактильные прелести, доставленные для тела Фёдора за эту неделю. Но те объятия от Николая, стоящего за спиной Феди и его руки, охватывающие его тонкую талию… его поцелуи в скулы, щёки и лоб. Всё казалось таким игривым и дразнящим и детским, по сравнению с тем, что делает Гоголь прямо сейчас. — Ты ведь хочешь большего, правда? — Гоголь прошептал это на ухо Фёдору, который лежал под ним, ощущая на себе приятный вес чужого тела. И этот голос. Истинный. Он был более мужским и словно бархатным. Соблазняющим и не оставляющим ни шанса на отказ. Как и всегда, в ситуациях с Гоголем. Кем бы ни был Достоевским. Загадочным умником, живущим в гордом одиночестве, в отдалённом, скрытым ото всех за холмами, старинном особняке. Гоголь, своей аурой, своей харизмой, переломал все мрачные установки Достоевского, считай, разрушил все его планы на одинокую жизнь, порвал на куски и пустил по ветру. — Ты ублюдок, понимаешь это? — Достоевский улыбнулся, но в его тёмных глазах мелькал блеск игривости и желания. Он никогда не был недотрогой и уж точно не тем, кто бы стал стесняться чего-либо в постели. Пусть это и был его первый раз, он никогда не станет делиться такими подробностями с этим дьявольским подарком на Хеллоуин, приложением к наследству от дяди, клоуном и кем его только не считать. — Мм…скажешь…мне это потом…хотя я здесь не для того, чтобы тебя разочаровывать, Федя — Гоголь прошептал, проводя кончиком носа дорожку от подбородка брюнета до основания его шеи и врезаясь в первую пуговицу на его рубашке, после чего, медленно подцепляя её кончиками пальцев и вынимая из петли. Он не торопясь расстегивал рубашку Феди, целуя и помечая каждый открывшийся участок его тонкой кожи. Он оставил после себя колющие следы кусающихся маленьких поцелуев на бледной коже с очертаниями синих вен и отбросил рубашку Фёдора подальше. Кто ж знал, что Достоевский отнюдь не тот, кто будет валяться разложенным на собственной постели, среди мягких подушек и извиваться, принимая ласки. Он здесь хозяин, хоть и ,очевидно, собирался отдаться Николаю. Достоевский дьявольски усмехнулся и потянул Гоголя за волосы, встал на колени и впился в его губы жарким поцелуем, ясно раскрывая и обозначая то, что его позиция никогда не будет называться «соблазнённый мальчик, принимающий внезапные развратные действия со стороны своего первого любовника» Он тот, кто позволил Гоголю играть в эти жгучие игры. Поэтому их первый поцелуй был инициирован именно Фёдором, так как Николай, в первые секунды горячего прикосновения чужих губ застыл и обомлел, искренне не ожидая такого поворота. Но через считанные секунды собрался и раскрыл покусанные губы Фёдора своим длинным языком, врываясь в его рот и изучая кончиком десна и кромку острых зубов хозяина спальни. Достоевский вёл поцелуй уверенно, не терял контроль и одной рукой продолжал тянуть Колю за волосы, а второй ловко подцеплял пуговицы на рубашке Гоголя, вынимая их из петель, пока не сорвал с него этот предмет одежды окончательно. И сразу этот вид, достаточно подкаченной груди и очерченного пресса. Конечно же, назвать качком, Николая было нельзя. Но он был в форме, учитывая напряжённые мышцы его рук и плеч. Гоголь пришёл в себя только через несколько минут и вернул себе первоначальную должность главного искусителя и цепкими пальцами пролез под резинку домашних штанов Феди и мигом — под резинку его нижнего белья, сразу же находя его член и начиная изучать его и щупать, стимулируя, расправляя и возбуждая. Фёдор лишь хихикнул в ответ на это и подался Гоголю, избавляясь от штанов с нижним бельём и скидывая это всё с кровати. Он остался полностью обнажённым и раскрепощенным. Он знал про себя. Его тело было идеально, по вкусовым предпочтениям Николая. Продолжая эту серию головокружительных поцелуев, Фёдор аккуратно нащупал у себя в постели свой же длинный шарф, которым когда-то перевязывал себе горло, дабы согреть и ускорить процесс выздоровления. Достоевский внезапно схватил руки опешившего Гоголя и крепко связал их у него за головой, привязывая к спинке кровати. — Что ты делаешь? — Фёдор был готов поклясться, что эта фраза — музыка для его ушей. Этот дрожащий голос, растерявшего всю свою уверенность очаровательного, некогда доминантного чертёнка. — Что хочу, Коля, — Достоевский закончил своё насилие над запястьями своего гостя и проверил шарф на предмет силы затяжки узла. Голубые глаза Николая расширились. Он не мог найти место на Достоевском, чтоб похоронить там свои глаза. Глаза Фёдора, его дьявольская ухмылка, шея, плечи, грудь и живот. Длинный, наполовину вставший член и тонкие бледные бёдра. — Я знаю, ты притащил с собой смазку, — Достоевский наклонился к уху Николая и промурлыкал это, обжигая его кожу горячим дыханием, — поделишься секретом, где она? — П-под твоим матрасом…— Гоголь ответил это дрожащим голосом, после чего его лицо осветилось довольной улыбкой. Вот это шуточка : конечно, он планировал это давно. — Как долго? — Достоевский равнодушно достал бутылёк со смазкой и посмотрел на Колю с игривым блеском в глазах. — С того момента, как я оказался здесь…хе-хе… — Гоголь был почти в отчаянии. Он планировал соблазнить Федю, долго и нежно целовать его гладкую молочную кожу по всему периметру стройного тела. Он фантазировал, как в один момент, после бесчисленного количества поцелуев, Достоевский растает под ним и в нём не будет ни капельки сопротивления, тогда Гоголь и достанет эту сладкую бутылочку из-под матраца с загадочной улыбкой. Всё должно было быть так. Хочешь рассмешить Бога? — поделись с ним своими планами. Теперь он лежит неподвижно, намертво привязанный к кровати. Но непреклонный, игривый и не растерявший свою уверенность и непослушный настрой. Хотел переспать с загадочным красавчиком? Так то да, его желание будет исполнено, правда в ущерб его заднице. Но теперь он ошалевшими от привлекательности картины перед ним смотрит на Фёдора, который с сосредоточенным лицом, элегантно прикрытым чёрными волосами, заводит себе руку за спину. Ту самую руку, пальцы которой он так тщательно покрыл густой смазкой. Действительно, юноша оказался извращенцем. Привязал беззащитного мечтательного Колю к кровати и теперь, с довольным лицом трахает себя пальцами. Достоевский стоит на коленях. Он одной рукой опирается на кровать — Гоголь видит это. Но жаль, не видит, как нежно и аккуратно Фёдор пытается растягивать себя, как он вынимает пальцы из постепенно краснеющего от его действий отверстия, вместе со смазкой, которая капает прямо оттуда и пачкает кровать, ведь он бережёт себя и не жалеет этой жидкости. Зато Николай видит, как дёргается член его «любовника», как краснеет головка и течёт, опять же, пачкая несчастное постельное бельё. Он видит, как меняются эмоции на лице Фёдора, как он старается получить удовольствие от своих же двух пальцев, к которым постепенно добавляется третий, после чего он вынимает их все и смотрит на стоящий колом член Гоголя, которому приходится просто невыносимо одиноко. Если бы не импровизированные наручники, Коля бы мог просто дрочить на этот прекрасное в своём развратном понимании, происходящее на кровати. Фёдор мог бы даже не поворачиваться к нему спиной. Но, Фёдор, видимо, жесток. Он оценивает взглядом размер члена Гоголя и соблазнительно ухмыляется, добавляя себе на руку больше смазки и продолжая свою тягуче долгую, заботливую растяжку. Конечно, он сделал всё правильно. Если бы он доверил свою девственную задницу в руки Николая, кто знает, хорошо бы он с ней поработал? А это так приятно, смотреть на смешанные эмоции Гоголя, чьи планы он разрушил. Нет, сегодня Фёдор был не в настроении кого-то трахать. Было бы смешно, смотреть на извивающегося блондина, на его эмоции, если бы Достоевский его поимел. Но намного приятнее, показать ему, чего он стоит. То, что их секс — не только инициатива Гоголя. Хе-хе, это значительно повышает гордость : планы Фёдора, обездвижить блондина и прыгнуть на его член. Пусть думает что хочет. Это игра. Достоевский вошёл во вкус и добавил четвёртый палец к остальным. Он уже выучил самого себя, дразнил простату, разводил пальцы внутри, вилял бёдрами навстречу своей же костлявой руке и кусал губы в предвкушении. Через несколько минут, он уже будет с таким же любопытством вертеть себя на чужом члене. Пришло время и он снова взял в руки смазку и посмотрел на Гоголя. Прямо в глаза. — Ну что? Готов, красавчик? — Достоевский действительно сказал это, тем тоном, которым эту же фразу должен был сказать Фёдору Гоголь, перед тем, как положить его стройные ноги себе на плечи. Но нет. — <…>…Я ждал этого, присаживайся…— Гоголь немного затормозил и заморозился, прежде чем протянуть это «присаживайся». Просто потому что он смущался всего лишь внутри себя. Но внешне — нет. «Присаживайся» — это игра. Достоевский щедро полил и без того истекающий член блондина смазкой, но не торопился «присаживаться». Он продолжал дразнить, касаясь набухших вен на стволе кончиками пальцев, переходя к головке, потирая её и дразня уздечку. Он невыносим. Гоголь мог лишь тихо мычать и прикусывать собственные губы, пока Фёдор не закрыл своей ладонью глаза Николая, второй рукой взял его член и приподнялся, приставляя головку ко входу и медленно насаживаясь, держа глаза Гоголя закрытыми. — Аах…дай мне посмотреть на твоё лицо…Фе-едя… — Гоголь не выдержал и простонал первым, хотя в его заднице не было никакого члена, в отличие от Фёдора, который кусал внутреннюю часть своей щеки, чтобы не издать не единого звука. — Ммм…хорошо, но ты всё равно их закроешь, потому что… — Достоевский убрал ладонь с глаз Гоголя и положил обе руки ему на плечи. Хотя, скорее он вцепился в них мёртвой хваткой, так как из-за количества смазки и расслабленности мышц он внезапно соскользнул вниз и полностью принял в себя пульсирующий член и уже несдержанно простонал от ощущения растяжения на своих стеночках. Гоголь победно усмехнулся, несмотря на своё положение заложника в наручниках. Фёдору не понравилось такое положение дел и он укусил его шею и сжал мышцы, сильнее обхватывая член блондина внутри себя, отчего тот простонал в ответ, распахивая алые от укусов губы, которые Достоевский не спешил целовать. Фёдор ёрзал на его члене, привыкал к ощущению наполненности, внимательно прислушиваясь к сбитому дыханию любовника. Вскоре он всё же приподнялся на несколько сантиметров и снова опустился вниз до основания под хлюпанье смазки. Он задал себе ритм и начал двигаться вверх-вниз, царапая плечи блондина, чтоб передать ему свои ощущения и разбавить остротой своих ногтей эти плавные, хлюпающие и скользящие толчки. Гоголь пытался двигать бёдрами вверх, усиливая темп. Это была пытка. В его мечтах было сейчас схватить Фёдора за бёдра и трахать так, как он хочет. — Мм…знаешь, я не ожида-ах-ал…этого от себя…но…мм…гуляй, Коленька — Достоевский был уже на грани. Он вошёл во вкус, в эйфорию, в удовольствие. Ему хотелось больше. Он действительно не ожидал такой подставы от своих чувств, но ему внезапно захотелось, чтобы эти сильные руки, которые сейчас были в заложниках у металла, схватили его и держали, перемещали его в различные позы и контролировали, а также ласкали. Грубо ласкали. Он торопливо развязал шарф на руках Гоголя и снова обхватил его плечи. — Ох, я вижу… ты не смог устоять, Федь…ах…— Голос Николая дрогнул от неожиданности такого щедрого жеста. Его руки сразу же переместились на талию Достоевского и сжали её. Кончики пальцев впивались и зарывались в мягкую податливую и разгоряченную кожу Феди. Им обоим уже надоела эта поза. Как хорошо, что их тела обладали такой выдержкой и у них было ещё несколько минут до оргазма, поэтому Николай толкнул Фёдора на спину, подтягивая его к себе за бёдра и всё-таки он схватил эти длинные стройные ноги и закинул их себе на плечи. Фантазия сбылась, но. Всё-таки это было хорошо. Та игра с шарфом… Фёдор молодец — добавил страсти. Гоголь вошёл в него одним толчком до упора. Это как месть за уязвимое ранее положение. Он сладко облизнулся, услышав громкое «Ах» в ответ. Но член проскользнул, практически безболезненно. Николай начал двигаться, наконец, в своём собственном хаотичном темпе. Его член скользил по-разному, каждое движение приносило незабываемые ощущения. Но то, как он делал несколько агрессивных толчков, проезжаясь по набухшей простате, после интервала в виде медленных, дразнящих скольжений — божественно. Они оба были уже на грани. Всё тело Фёдора словно пробивало электрическим током, его сердце колотилось, ноги тряслись, а спина непроизвольно выгибалась дугой. Но он даже не соизволил коснуться своего члена. Он хотел кончить от члена внутри. Такова гордость. Гоголь торопливо вышел из дрожащего тела, лёгким движением, достаточно грубо перевернул Фёдора на живот, опять же грубо подтягивая его бёдра к себе и надавил ему на поясницу, чтоб тот выгнулся мартовской кошечкой и снова вошёл под самое основание ствола и продолжил вбиваться в него, под ласкающие уши беспрерывные звуки ударов бёдра об бёдра и тихое нытьё Достоевского в подушку. Ноги Фёдора совсем ослабели и разъехались в стороны. Он, чёрт возьми, кончил, напрочь запачкав простынь своей спермой и сжимая член Гоголя внутри себя. Тот, усмехнувшись, до последнего не останавливался, продолжая толкаться в обмякшее после оргазма тело Фёдора и кончил он внутрь. — Ой, не успел… — Гоголь вышел из тела Фёдора, наблюдая, как из его растраханного им же входа вытекает вязкая жидкость, стекающая по обмякшим яйцам и снова на кровать. Николай плюхнулся рядом с Федей и вздохнул, разворачиваясь лицом к нему и выдал — Шутка! Конечно, он кончил внутрь нарочно, ведь оба знали, у него было так много времени, чтобы выйти из него. И, может это всё месть за «наручники», кто знает? Через несколько минут, восстановив дыхание, Фёдор начал шевелиться. Это безусловно был самый яркий оргазм в его жизни, но с неприятными последствиями. Поэтому, он молча укусил довольного Гоголя в плечо и поплёлся в душ, дабы смыть с себя все следы их недавнего распутства и наконец нормально обдумать — что же блять происходит?