Буквечные страдания Курсива.

Каждый симптом, каждое изменение в теле и самочувствии уже давно знакомы и понятны. Но все равно, все, как в первый раз: надеешься, что сейчас будет лучше, чем раньше, однако ничего подобного. Все остается прежним: жар, желание, иногда боли —абсолютно все. Быть буквегой не так-то просто. Гребаная течка... Она пришла неожиданно, но Курсив предчувствовал ее. Однако это ничем не помогло. Было плохо. Очень плохо. Недоагрессивный текст пылал, его запах, скорее всего, ощущался за километр, а внутри все кричало о желании букальфы. Желании Виктора. Было несправедливо, что, живя в современном буквенном мире, тексты все равно подчинены природе, и от этого никуда не уйти. Буквители? Возможно. Но последствия от них еще хуже. Ломает сильнее, чем при самой буквечке. Да и к тому же их сейчас нет. Привет от, будь он проклят всеми святыми и не святыми, Вирта. Обида обидой, но плохо ведь сейчас. И что с этим делать — неясно. Виктор не поможет. Он на работе. Придет, конечно, но позже, а состояние ухудшается, кажется, с каждый минутой. Ждать невозможно. Безвыходно... Против своих же правил и учения идти не хотелось. Но мука была нестерпимой. Кажется, после рождения двоих буквят, Курсив во время течек стал чувствительнее... Живот тянуло. Ломало. Недоагрессивному тексту пришлось сдаться и пойти на грех. Рука пошла вниз, избавляя тело от пояса кимоно. Это происходило дольше, чем обычно, из-за того, что самого Курсива потряхивало. Но, к счастью, элемент одежды удалось снять. Внутренний демон в этот раз явно побеждал ангела. Ну, в конце концов... Тренера не играют, верно?.. До чего же ты, блять, докатился... Когда текст коснулся себя, он не спешил начинать. Это был последний шанс передумать. Однако все было тщетно. Курсив провел рукой по члену туда-сюда. Это не то, что нужно. Мало. Но, может, хоть так получится хотя бы немного улучшить свое состояние? А головой-то все равно понимаешь: телу не нужна ласка, ему нужно, чтобы его трахнули. Оплодотворили, блять. Мастурбации недостаточно. Ланьчжин плюнул на свои же правила окончательно через пару секунд, стоило ему ускориться. Движения вверх-вниз помогали притупить желание и ломку, но температура тела осталась неизменной. Скорее даже повышалась. Ничего... Он еще успеет пожалеть о своих действиях. Насколько, интересно, его святость стала "грязнее"? Сколько раз он уже "пал"? Если сравнивать Курсива из прошлого и нынешнего, то... То сейчас он давно перестал олицетворять понятие девственности и невинности. Текст испортился. Стал грязным. Таким же, как и этот мир. Кто-то, конечно, обвинит в этом Виктора, мол: "из-за него все это произошло", но Ланьчжин не согласится с подобным высказыванием. Ведь это был выбор самого Курсива. Да, может быть, он не святой, может быть, его голова и забита самыми грязными и пошлыми вещами, которые только есть, но зато недоагрессивный текст счастлив. Счастлив вместе с Виктором. Ланьчжин кончил довольно быстро. Фантазия, в которой был один Пеплов, подсобила. В иной ситуации Курсив застыдил бы себя за подобные мысли, но на то это и не "иная ситуация". Как же много зависит от гормонов... И сейчас Курсив не понимал, что злило больше: что он пошел на поводу желания, или что Виктора тут нет. А может, и все вместе. Слишком много ощущений за раз. Облегчение наступило всего на пару минут, и то, это сложно назвать "облегчением". Тело не получило того, что надо. Оно нагло требовало одного — букальфу и, словно обижаясь, возвращало все те симптомы, от которых буквега надеялся избавиться. Обмануть собственный организм не получилось. Как и всегда... Учащенное дыхание. Курсив чувствовал, как из его заднего прохода сочится смазка. Мерзко. Прежнее желание и возбуждение вернулись. Снова начало трясти. Жарко. А в голове одно — Виктор. От этого состояния уже хочется волком выть в подушку. Плохо. Он даже не в состоянии подняться. Никуда не деться. А ведь этот день даже еще и не закончился... Теперь текст не понимал, зачем нарушил свое же правило, если он не добился того, чего хотел. Только теперь нехорошо было и физически, и морально. Оправдание, конечно, есть, но оно такое глупое... Впрочем, ладно. Просто тренера не играют... Сил, чтобы привести себя в порядок, не хватало. Ему лишь оставалось лечь в позу эмбриона и ждать... Чего?.. Чуда, возможно. По крайней мере, в таком положении было не так тяжело. А то, как тянуло низ живота, моля о чем-то и нескончаемые, совсем не светлые мысли о Викторе, он старался игнорировать. Внезапно фантазия превратилась во врага номер "один". Сейчас она дразнила, мучила, издевалась над бедним буквегой все больше. От собственных мыслей хотелось избавиться, ведь Курсив чувствовал, что в районе паха становится горячее. Никак не изменить. Никак не исправить. Как ты быстро переобулся, однако... Время тянулось. Ланьчжин ненавидел сложившиеся обстоятельства. Ощущение, что все было против него. Ему казалось, что именно на нем вселенная любит отыгрываться. Несмотря на свою терпимость, Курсив не мог ждать. Невыносимо. Долго. Хочется выйти из своего тела вон, чтобы не чувствовать того, что происходит. Недоагрессивный текст ненавидел буквечки. Но кто его спрашивает, не так ли? Входная дверь хлопнула. Сначала Ланьчжин подумал, что ему померещилось, но эти знакомые и родные шаги нельзя перепутать ни с чем. С галлюцинациями в том числе. Ну а голос развеял все сомнения окончательно: — Курсив, солнце?.. — зовет Виктор, которого так долго Ланьчжин ждал. — Меня отпустили пораньше, — сообщает тот, вместе с этим подтверждая догадку Курсива, что сегодня он рановато... Недоагрессивный текст облегченно выдыхает: есть надежда, что ему помогут. Что мучения, наконец, закончатся. Он не может подняться и встретить Виктора, как обычно делает. Тело не слушается. Ему хватает сил только на то, чтобы выпрямиться. — Ангел мой, ты где? — спрашивает недоумеваще Пеплов, удивленный тем, что Курсив не пришел к нему с объятиями а-ля "приветствиями" после рабочего дня. Виктор знал, что его муж дома, поэтому такой расклад был достаточно странным... — Я... Я тут... — отзывается Ланьчжин из спальни. — Буквечка... Началась... — проговаривает он. Текст обязательно бы покраснел, если бы не уже имеющийся на данный момент румянец на щеках. Ему просто было стыдно за то, в каком виде он предстанет перед Виктором... Как минимум, полуголый. Все вопросы моментально иссякают. Текст, только уже по-настоящему агрессивный в отличие от некоторых, вздыхает и разувается, радуясь тому, что дома оказался раньше. Спешно скидывая с себя верхнюю одежду, он идет в комнату, чтобы проверить своего любимого мужа и оценить процент "бедствия". Что ж, судя по манящему запаху зеленого чая, потрепанным волосам и одежде, распахнутому кимоно и красному лицу Курсива, можно было сказать одно — настрадаться успел. Раз он пошел против своих устоев, о чем не трудно догадаться, то ситуация действительно критическая. В голове одно: почему не сказал раньше? Виктор бы мог попробовать отпроситься, ведь сам знает, что чем дольше находишься в таком состоянии — тем хуже... — Тебе нужна помощь?.. — спрашивает скорее из приличия Пеплов, заранее зная ответ на свой вопрос. Каким бы терпилой и скромным ни был Курсив, он все равно не согласится переживать буквечку самостоятельно. У всего есть свои границы. — Да... — кивает Ланьчжин, стыдливо опуская глаза. Ситуация, как казалось недоагрессивному тексту, вышла весьма абсурдной... — Хорошо, — одобрительно говорит Виктор, подходя ближе. — Достаточно с тебя мучений, — залезает на кровать и впивается в губы Курсива. Впрочем, и сам Пеплов не против идеи внезапного секса. Двух зайцев разом: и мужу поможет, и удовольствие получит. Ланьчжин чуть ли не стонет от такого напора. Ясно одно: ждал слишком долго. И Виктор даже испытывает вину за это в какой-то степени. Ну а кому понравится то, что твоему любимому существу плохо? Только от одного взаимодействия Курсив чувствует, как внутри все быстро разгорается. Желание, которое было и так, возрастает в геометрической прогрессии. Хотя, казалось бы, куда еще больше?.. Не разрывая поцелуя, Пеплов заставляет недоагрессивный текст податься назад. Его рука, благо кимоно уже было распахнуто, легла на пах Ланьчжиня, отчего тот вскрикнул. Чересчур напряжен. — Чш... Солнце мое, — шепчет Виктор, наблюдая такую бурную реакцию. Убирая свою руку, дабы немного растянуть процесс и помучить, он слышит, как Курсив начинает скулить. Конечно, при буквечке он всегда такой... Слегка капризный. Пеплов, спускаясь с помощью поцелуев ниже, идет к плечам. Оттягивая ткань одежды, он наклоняется и прикусывает кожу на левом. Слыша от Ланьчжиня одобрительный томный вздох, Виктор, ни в чем себе не отказывая, через пару секунд уже кусает Курсива за плечо. — Продолжай... — практически молит недоагрессивный текст, прикрывая глаза. Такое всегда было по настроению: то Курсив возмущался этим укусам, то сходил от них с ума и просил еще. Буквечка творит чудеса... Виктор, довольно ухмыляясь, прихватывает нежную кожу зубами, оставляя на ней следы. И ему льстило подобное, ведь все эти укусы, засосы и отметины на теле Курсива принадлежат Пеплову, сразу показывая, кто "хозяин" данного текста. И это, пусть его собьет что-нибудь потяжелее, точно не Вирт. Ланьчжин своими стонами заводил и мотивировал Виктора не останавливаться. Зубы перешли на ключицы. А потом на шею. Пеплов почувствовал, как Курсив запустил свою руку в его родные русые волосы, заставляя быть ближе. Сейчас недоагрессивный текст был тактильным. И ненасытным. Даже сейчас, когда Виктор пришел, ему мало. Мало самого Виктора. На шее Пеплов решил остановиться подольше. Вместе с этим Курсив был на грани удовольствия и боли. Но это так... Приятно... Внизу живота щекотно покалывает, и Ланьчжин уверен: он уже давным-давно мокрый. В один момент, судя по тому, как Курсив недовольно зашипел и непроизвольно сильно сжал волосы своего мужа, Виктор слегка переборщил. — Все-все, извини, ангел мой, — говорит Пеплов, слизывая проступившую кровь. Нет, он не Виктор Ван Арт, каким зовет его Дево4ка, но кровь у Курсива действительно вкусная. Индигокро-... Так, это уже другая АУ... Он проводит языком и целует те места, на которых оставил свои отметины, как бы успокаивая и извиняясь. Ланьчжиня бросает в дрожь. Сейчас все ощущается в разы сильнее. Казалось, еще чуть чувствительности, и Курсив кончит только от одного укуса. Да, было плохо, но вместе с этим и так хорошо... В конечном итоге, не выдержав садизма Виктора, недоагрессивный текст сам тянется к губам своего мужа, одними глазами прося о большем. — Ненасытный... — констатирует Пеплов и, самостоятельно досократив расстояние между ними, глубоко целует. А ведь слова Виктора были правдой: даже сейчас напор со стороны Курсива особенно ощущался. Он жадничал. И явно не хотел ни с кем делиться с Виктором и отдавать его. Однако Пеплову нравился такой Ланьчжин: такой инициативный, требовательный и, можно даже сказать, наглый... Это будоражит что-то внутри. Заставляет приятно удивляться. И убеждает в том, что они — самое ценное сокровище, которое когда-либо было друг у друга. — Давай снимем?.. — задает рисковый вопрос Виктор, смотря на и так уже полуснятое кимоно. Сколько он себя помнит, Курсив всегда, так или иначе, но отказывался избавляться от одежды полностью. Ну, вдруг, исходя из поведения, Ланьчжин внезапно передумает... Курсив, явно смутившись, молчит в раздумьях пару секунд. А потом кивает. Просто в голову пришла мысль, что плевать, как именно, в каком виде и где, главное — избавиться от этих противных ощущений. Главное — почувстовать внутри себя Виктора. — Ладно... Пеплов, признаться честно, вскинул брови от удивления. Видимо, буквечка забирает всю скромность, стеснительность и святость Курсива. Ладно, насчет последнего спорно... Он и так святой, независимо от чего-либо. — Тогда... Позволишь? — Виктор дотронулся до ткани одежды в ожидании команды. Ланьчжин, улыбнувшись, коснулся руки мужа и помог ему снять с одного, а потом и со второго плеча кимоно. Курсив откинул свое одеяние куда-то в сторону, представ перед Пепловым практически полностью нагим. Ладно, несмотря на всю появившуюся смелость ранее, тут стало немного стыдно... — Ну и чего ты стеснялся, м? — спрашивает Виктор, внимательно оглядывая Курсива. Второй отвел взгляд, засмущавшись. В такие моменты Ланьчжин становился совсем немногословным. Пеплов знал, что вряд ли получит ответ на это. Да и банальные загоны никто не отменял. Он ведь тоже какое-то время ходил в маске перед Курсивом... И как давно это было?.. — Не... Не важно... — мямлит недоагрессивный текст, стушевываясь. Ему было некомфортно. Он чувствовал свою беззащитность и, несмотря на то, что Виктор видел уже все, что можно и нельзя, Курсив впервые ощутил себя по-настоящему голым... Как бы сильным ни было желание и буквечка, подобное может сорвать абсолютно все. Пеплов, не желая портить атмосферу, исправляет ситуацию: не дает Курсиву отвернуться, поворачивая его за подбородок к себе. — Просто больше не прячь свое прелестное тело. Ты прекрасен, ангел мой, — кажется, у Ланьчжиня даже кончики ушей начали гореть. Или это так и было?.. После сказанных слов, Курсива, кажется, захватило желание полностью. Истинная сущность и биология дает о себе знать. Однако осознал он, что его целуют, только через несколько секунд. Одурманивающе. Пылко. Мокро. Воздуха мало. Категорически мало. Но даже после того, как они оторвались друг от друга, их соединяла нить слюны, которая совсем скоро оборвалась. Из-за такой картины Пеплов понял, что ему становится тесновато в своей одежде, а Курсив осмелел окончательно: его руки потянулись к водолазке Виктора в желании снять ее к чертям собачьим. Удивление на удивлении, но агрессивный текст не противится, а даже наоборот помогает. Ну, да, сегодня они совместно снимают друг с друга одежду. Новая практика, знаете ли. Попутно Пеплов не удерживается от того, чтобы не оставить еще парочку укусов на нежной и гладкой коже. Когда дело дошло до штанов, то тот остановил Курсива: — Позволь мне тут самому, родной, — Виктор, целуя Ланьчжиня в шею и лицо, укладывает его. Конечно, без сессии пыток тут никак. Хочется растянуть процесс. Хочется ощутить этот голодный и изучающий взгляд Курсива, пока Виктор нарочно медленно раздевается. Хочется поиздеваться. Хочется внимания Курсива. Больше. Ланьчжин недовольно скулит, за что получает укус в плечо в качестве наказания. Впрочем... Он бы все равно послушался, чтобы ни происходило. И насколько плохо ему самому бы ни было... Собственное учение о смирении дает о себе знать. Внутри все не то, чтобы молило, внутри все кричало о том, как же хочется продолжения. Возможно, если сейчас измерить температуру Курсиву буквенным градусником — она будет запредельно высокой. Рядом с Виктором он всегда пылал. И даже сейчас, когда Пеплов дразнит его, специальный медленно раздеваясь, при этом держа зрительный контакт, Ланьчжин чувствовал, что вот-вот, и он просто сгорит. От желания или того, как Виктор смотрит, отчего сложно устоять на ногах — непонятно. Наверное, от всего вместе. Пришлось использовать оставшееся терпение, которое и так было на исходе. Курсив пожирал взглядом, а Пеплов еле заметно улыбался. Ланьчжин, с недавних пор вступив в ряды святых грешников, мог бы попробовать снова коснуться себя. Все это сносило крышу. Невозможно... Курсив уже не знал, куда деваться от сегодняшней особенной чувствительности и обостренных ощущений. Сейчас недоагрессивный текст даже не знал, стоит ли ему радоваться тому, что он — буквега, или нет. В некоторых случаях такое выручает, а в других — совсем нет. — Пожалуйста... Прекрати... — молит Ланьчжин, указывая на скорость Виктора, так и не сумев до конца совладать с собой. Пеплов самодовольно улыбается: добился того, чего хотел. И он прекрасно знает, что в иной ситуации Курсив бы дождался, ни слова не сказав, а сейчас недоагрессивный текст просто уязвимее. В разы. Пользуется ли этим Виктор? Конечно. Все-таки Кубик исправил не все... — Извини, солнце. Просто ты так смотришь... Мне нравится, — и это чистая правда. Он решает прекратить свои пытки. Ведь все же он Курсиву помочь должен, а не издеваться... Одно другому не мешает, безусловно, но недоагрессивному тексту плохо, а пребывать долгое время в подобном состоянии — так себе перспектива. Виктор, наконец, за считанные секунды раздевается полностью. Ловит на себе изучающий взгляд второго и дает разглядеть себя. Ну а что? Скрывать уже давным-давно нечего. И так видели друг друга во всевозможном виде и состоянии. Внезапно губы Курсива накрывают чужие, и попутно он чувствует, как с него стягивают нижнее белье. Не прошло и полгода. И действительно: сзади Ланьчжин был мокрым. Стыдно, но и как-то все равно. Больше хочется, чтобы это закончилось. Больше хочется перейти к самому интересном и главному. — Еще немного, и тебе станет лучше, — в руках Виктора слишком быстро оказалась смазка. — Осталось чуть-чуть потерпеть, родной. — Быстрее, пожалуйста, Виктор... — просит Курсив, сам не полностью осознавая, что несет. Разум отключился окончательно. Думание головой через к победило... — Какой же ты несдержанный сегодня... — проговаривет Пеплов, вводя первый палец. Ланьчжин, не стесняясь, издает стон и выгибается. Самое прекрасное звучание на Земле, которое принадлежит только одному — Виктору... Иногда он даже думал о том, чтобы попросить Курсива ему постонать просто так, но, зная этого правильного до невозможности (уже нет) святошу, тот моментально откажется. Но желание-то все равно есть... К одному пальцу нутро привыкло и приняло очень быстро, так что пришлось добавить второй. Ланьчжин стонал. Точнее скорее одобрительно мычал. Он уже по привычке требовал ласки. А Виктор тут не смел отказывать: эти трепетные и почти невесомые поцелуи в лоб, нос, щеки — да куда угодно — ему тоже нравились. Нравилось наблюдать за тем, как Курсив удовлетворенно жмурится, словно кот. Хотя, кто не будет счастлив, понимая, что он любит и любим? Растянуть в этот раз труда не составило. Ланьчжин, стоило внутри него оказаться и трем пальцам, совсем скоро начал насаживаться на них, выгибаясь на встречу Виктору. И Пеплов не скрывал своей ухмылки: от любого его действия Курсив реагировал как никогда ярко. И он знал, что сейчас недоагрессивный текст полностью зависит от него, и это его завлекало только сильнее. Захочет — может остановиться в любой момент. Но он не хочет и не будет. Ведь, по правде говоря, и самому Виктору становится все труднее сдерживаться, да и все-таки помощь — это не про пытки, хотя они тоже были... — Ты слишком долго ждал... — Пеплов выходит из Ланьчжиня, что второму очень не нравится: внезапно стало пусто. — Не злись, сейчас все закончится, нетерпеливое счастье ты мое. Курсив облегченно выдыхает, ощущая, как тянет живот в возбуждении, когда Виктор достал пачку презервативов и взял один. Буквечка буквечкой, но двоих буквят им пока хватает.. Поэтому данным шансом лучше не пользоваться... Напрочь забывая про свою святость и монашество, Ланьчжин сам раздвигает ноги. Позор...  Еще какое-то время назад тот же Курсив осудил бы это. Но нынешнее не прошлое, верно? Да и к тому же... У него весомая причина. В конце концов, какая разница, если без прежних ограничений хорошо? Виктор смотрит на недоагрессивный текст, одними глазами спрашивая, мол: "ты готов?", в ответ на это Курсив так же молча кивает. Наконец-то... Ланьчжин слишком извелся... Уже думал, что никогда не дождется... Недоагрессивный текст прикрывает глаза, чтобы прочувствовать все полностью. Пеплов, устраиваясь у колен Курсива и придвигаясь ближе, входит. Вот он — долгожданный момент единения. Настолько долгожданный, что второй протяжно стонет, стоило этому произойти. Ничего приятнее он в жизни не ощущал... Виктор, примерно прикидывая, в каком состоянии сейчас находится недоагрессивный текст, начинает толкаться почти сразу. — Не стесняйся. Можешь даже громче, — и первый толчок. Что-то между грубым и нежным. Пеплов тоже одобрительно выдыхает. — Сильнее... — Курсив просит изменить движение. Да уж... Буквечка не оставляет места романтике, нежности и ласке. Здесь только животное желание букальфы. Ну, может, сегодня это даже и к лучшему... Теперь Виктор начал двигаться более грубо. Курсив издал ещё один не менее прекрасный стон и обвил своими ногами торс Пеплова, заставляя быть поближе. — Умница, — зачем-то хвалит Виктор, не спеша набирать темп. Для начала нужно привыкнуть. Полностью насладиться тем, что они на данный момент — единое целое. Внутри что-то переклинило, когда он увидел, что Курсив сжимает ткань простыни. Виктор завел 2 руки Ланьчжиня ему за голову, сжимая их в запястьях. Судя по выражению лица недоагрессивного текста, он и не особо-то против быть, так сказать, ограниченным в движениях. Точнее наоборот: ему нравилось. Нравилось отдавать себя и свое тело полностью во власть Виктора. Пеплов, начав потихоньку двигаться быстрее и глубже, нагнулся к губам Курсива и затянул его в поцелуй. Первому хотелось поймать эти стоны Курсива, которые были вызваны из-за Виктора для самого Виктора. И Ланьчжин ни в чем себе не отказывал: стонал, как последняя сука, взамен получая комплименты, резкие толчки и поцелуи, иногда смешанные с укусами, в шею и рядом с ней. — Не останавливайся... — хрипит Курсив, теряя связь с внешним миром окончательно. Он не давал отчет тому, что говорит и делает. Ощущения слишком крышесосные, чтобы думать адекватно... — Ангел мой... — шепчет Виктор, тоже находясь где-то не здесь. Пеплов наклонился к животу второго
и принялся его расцеловывать. Дополнительные буквенные бабочки в том же месте были обеспечены. Со временем хлюпание смазки, шлепки, стоны и периодические фразы слились в один звук. И температура в комнате возвысилась до немыслимых пределов. По правде говоря, благодаря тому, что Курсив ждал и терпел достаточно долго, он достиг разрядки довольно быстро, выразительно простонав. По крайней мере, обычно оргазм наступает позже. Следом закончил и Виктор, наблюдая за довольным и расслабленным Курсивом. — Ты как, солнце? Лучше? — спрашивает Пеплов, нехотя выходя из недоагрессивного текста. — Да, спасибо... — и действительно: Курсив ощущает, как симптомы начинают уходить, давая свободу телу и спокойно выдохнуть. Ланьчжин приподнимается на локтях и тянется за поцелуем. Страсть, которая была только что, сменилась на нежность. Ну, во всяком случае, целовались они именно так. Но буквечка на то и буквечка, что не заканчивается так быстро...