Возрождение бога

Цинхуа попал в роман случайно, он до сих пор не осознаёт, где он. Он говорит с людьми, не зная их имён, он надевает одежду, которую люди не носят тысячелетия, он чувствует, как внутри него переливается ци, которой не существует. Хотя, наверное, уже неправильно так говорить. Цинхуа уже не там, где родился, Цинхуа уже не тот, кем был. Строго говоря, он даже не Цинхуа, но в этом мире его зовут именно так. И он уже ничего с этим не поделает. Он не знает, что было страшнее: умирать или просыпаться здесь. Чувствовать одиночество в родном мире или так и не найти уединения в чужом. Он не Шан Цинхуа, но его упорно называют так все, кого бы он не встретил. Ученики, Лорды, демоны и люди, а главное — Система. И, если честно, он уже начинает им верить. Да, он не славился благородством, не был героем дома, но всё же предстать в собственном творении отстранëнным, никому не нужным предателем? Система определённо знает толк в иронии и оскорблении. Система вообще знает всё, и кем он был, и кем он стал и станет после. Система уже давным-давно решила, что должно произойти. Система уже говорит ему: — Через несколько лет вам предстоит повстречать героя-помощника, ждите с нетерпением! Она говорит про Мобэй-цзюня, просто пытается не срывать «сюрприз». Конечно, сюрприз. Сюрприз под названием «всегда помни, когда ты должен умереть». Да, в родном мире никогда не бывало гладко и легко, но что-то хорошее в нём всё же было — никто не считал секунды до твоей смерти. А Система считает. Ждёт и выжидает, не спит, продолжая неумолимо считать время до погибели. Цинхуа сложно кого-то ненавидеть, это излишне пустое чувство и кажется таким даже сейчас. Его жизнь и так достаточно пуста, а теперь заполнять её пустой ненавистью? Помилуйте, Система не может контролировать его только в одном — в мыслях. Он постоянно спрашивает её, почему она — главная. Почему за этим всем надзирает она, но Система отвечает уклончиво. Система не отвечает, почему, Система лишь говорит: — Пользователи должны пройти весь путь своей сюжетной линии. Путь закончится смертью и только ей. Цинхуа ворчит, а потом снова работает. Потому что он Шан Цинхуа, адепт Аньдина, а Аньдин не место для отдыха. Цинхуа устало грузит в воз поставки, берёт вожжи в руки под ворчание шисюнов. Он не хочет быть здесь, он не хочет, чëрт возьми, потратить и эту жизнь в вечной бессмысленной работе! Он не осёл, крутящий жернова, он автор! Если быть откровенным, то он здесь — Создатель, Бог и Творец. Он породил этот мир, выписал его и, потянись его рука удалить всё, этого мира не стало бы в ту же секунду. Система не отвечает, она молчит. Хотя обычно правит, если что-то не так. Напоминает, что он адепт Аньдина, а не Байчжаня, что он начинающий заклинатель, а не Небесный Демон. Она всегда чуть что готова напомнить, в каком Цинхуа положении — а сейчас молчит. Эта рутина убивает, она скребëт его по рукам и ногам, и он невзначай думает: Вот бы попалось что-то интереснее. Вот бы увидеть какую-то битву, вот бы посмотреть какой-нибудь парад, вот бы ускорить прописанные события. Система вдруг неясно трезвонит, и Цинхуа лишь отмахивается. Он крепче берёт вожжи в руку, и вдруг видит, как адепты рядом копошатся. Они оглядываются, смотрят на колёса, неразборчиво шепчутся между собой и лишь одно слово из их уст звучит внятно: — Демон. Накаркал, чуть нервно думает Цинхуа. Он оглядывается вместе с ними, с испугом смотря на полы окровавленных, чёрных одежд. Спасибо, Система, сдюжила! И про временные рамки наврала, и на гибель послала! Приятно познакомиться, Мобэй-цзюнь. Цинхуа медлит, хочет как-то уйти, но его буквально выпихивают на поле боя. Ох, у него стратегия одна. До ужаса простая и унизительная.

***

Цинхуа не совсем понимает, как дотащил Мобэй-цзюня до гостиницы. Вот он смотрит на его лицо — усталое, измученное, неестественно горячее для северного демона. Вот он обхватывает его руками: как-то испуганно, но далеко не за самого себя. И вот уже берёт за плечи, буквально тащит за собой обратно в город, судорожно повторяя: Хоть бы не заметили, хоть бы, хоть бы, хоть бы! Эта мысль проносится перед глазами бегущей строкой, но вовсе не останавливает Цинхуа. Он юрко ныряет в номер гостиницы, не замечая рядом никого, и только тут валится с ног, осознавая, что Мобэй в безопасности. В относительной, по крайней мере. В его жилах проносится яд, внутри застрял золотистый дротик-цветок Хуаньхуа. И всё же, Мобэй жив, пусть и находится в чужих неуклюжих руках Цинхуа. Цинхуа не умеет заботиться, тем более не умеет лечить, но ему до ужаса хочется. Он мало понимает в этом, точнее, слишком мало это чувствовал, чтобы понимать. И Мобэй тоже. Цинхуа не без греха, он знает. Возможно, это и есть причина, по которой его не допускают к роли божества. Потому что он никогда не сможет сделать их счастливее, никогда не сможет их уберечь, он способен лишь изливать на бумагу горести собственного разочарования. Потому что они — они, его персонажи, его дети, его ожившие образы из рукописей — достойны куда большего, чем Цинхуа может предложить. Целый день Цинхуа просто старается помочь. Наверное, Мобэй справится с недугом сам. Система не допустит, чтобы такой персонаж умер до необходимого события. И Цинхуа, впрочем, тоже не допустит. На события ему плевать, но уже не на Мобэя. Он боязливо клянëтся следовать за ним, не зная, как ещё доказать преданность. Он готов броситься в ноги, носится между царствами, но намного сильнее ему хочется сказать просто извини. Мобэй отмахивается от него, у него нет желания даже лишний раз руку поднять, и Цинхуа смотрит на него, наверняка, с такой верностью, с которой не смотрел ни на кого более. Ему жаль, ему стыдно и одновременно непомерно страшно. Он смотрит в глаза будущему убийце, смотрит в глаза тому, кто будет его мучить, и знает — это справедливо. Цинхуа сделал так, что Мобэй не может никому доверять, и Система заставляет его расплачиваться. — Я хочу следовать за вами до конца жизни! — он восклицает напуганно, но уверенно. Это то, чего я на самом деле хочу. Хотя Цинхуа даже не знает, почему хочет этого. Из-за вины, из чувства долга? Из какой-то странной уверенности, что так и никак иначе Мобэю будет легче, безопаснее? Цинхуа хочет его защитить, но уже опоздал. И всё же, Система не запрещает ему попытаться.

***

Жизнь тянется. Долго, очень мерно и, по большей части, неприятно. У Цинхуа нет характера подлеца, способного влиться в интриги и козни Северного Дворца, будто он всегда был там. Цинхуа не может слушать сплетни о том, как брат, или сестра, или далёкий родственник Мобэя находятся на грани — ему неприятно. Он виноват в том, что вскоре от рода Мобэя почти ничего не останется. Такова цена власти, говорят демоны. Такова сюжетная линия, говорит про себя Цинхуа и снова хочет извиниться. За то, что не может это исправить, за то, что написал их всех такими злобными, повëрнутыми на власти, враждебными к Мобэю, юному принцу. В нём просыпается какое-то блëклое, почти вынужденное желание защитить их, но он не может. Может, на самом деле и не хочется. Демоны не обращаются с ним, как с равным, и Цинхуа привыкает к этому с трудом. В демонической обществе всё накаляется, особенно с заточением Тяньлан-цзюня. На Севере — братоубийственная бойня, а не раздел власти. Сестра на брата, брат на сестру, дети против родителей, а родители против детей. Мобэй выживает. Мобэй всегда выживает, это неизменно. Он скрывается, он побеждает, он всегда приходит туда, где не найдут — на пик Аньдин, где Цинхуа готов пожертвовать любым делом, лишь бы ему помочь. — Что? — недовольно рявкает Мобэй, смотря на то, как Цинхуа латает его раны. Демон мог бы их заживить, но он измотан. Цинхуа рефлекторно морщится, ждëт удара, но всё же спрашивает: — О чëм вы? — Почему ты так смотришь на меня? Цинхуа содрогается от мысли, что снова не смог скрыть этот взгляд. Он всегда смотрит на Мобэя с долей неясной, тëмной печали, но и с неподдельным тёплым трепетом. Он смотрит на него с такой боязнью, с которой демоны никогда не смотрят на своих детей и лишь изредка смотрят на возлюбленных. Да, в какой-то степени Цинхуа боится Мобэя. Он всегда ожидает удара, трëпки за очередную провинность. Цинхуа неуклюж и рассеян, да к тому же человек — это повод ему наподдать. Но он практически никогда не смотрит на Мобэя с животным страхом. Он знает, что Система не допустит его гибели — и это бесит, бесит, бесит, почему она распоряжается всем? почему она властвует? почему она, имея власть, позволяет всему отвратительному в этом мире случаться? но Цинхуа боится. За Мобэя, а не из-за него. Потому что, сколько бы тот не прятал это, Цинхуа знает — Мобэю бывает больно. Грустно, одиноко, даже страшно. Цинхуа прописывал это, он не гадает и не предполагает, он знает. — Я никак на вас не смотрю, — отвечает Цинхуа и получает слабую затрещину. И из него произвольно вырывается: — Я хочу следовать за вами всю жизнь, неужто вы думаете, что я хочу этого просто так? Цинхуа защитит своё творение. Он хочет защитить всех, даже недавно родившегося Ло Бинхэ, ещё маленького, хрупкого, но уже совершенно одного. Он хочет защитить Шэнь Цзю — поломанного юнца, вставшего на путь преступлений не по собственной воле. Он хочет защитить Су Сиянь, храбрую, сильную воительницу, готовую отдать жизнь ради своего сына и возлюбленного, но просто неспособную защитить их обоих. Он невольно морщит нос, поджимает губы. Его ресницы дрожат, и он не уверен: от злобы или досады. Мобэй коротко оглядывает его и замолкает. Цинхуа надеется, что междоусобица на Севере скоро закончится. Что Мобэй останется один, победит, займёт законное место наследника. Пусть он победит. Цинхуа долго тянет эту мысль. Разбирается с кипой бумаг на Аньдине, но тянет мысль о Севере. Говорит все данные Мобэю, смотрит в его бесстрастное, серьёзное лицо и продолжает тянуть мысль. Моё дитя, моё творение, мой Мобэй не проиграет. Он присутствует на собрании вассалов, клановых лидеров, их детей и многих других демонов. Они присягают на верность нынешнему цзюньшану, отцу Мобэя. А Цинхуа прячется за Мобэя, не смея высовываться. Стоит за спиной, слушает, немного опасается, но знает — Мобэй не нарушит своё обещание. Он обещал защитить Цинхуа, и он-то точно его выполнит. Вот бы Цинхуа защитить всех так же, как Мобэй защищает его. Да, Мобэй не способен защитить от самого себя, но Цинхуа это мало волнует. Он это заслужил. Какой-то демон долго медлит со словами. Его речь кажется нарочито неспешной, с долей усмешки. Цинхуа прикусывает губу, жмурится. И это так они обращаются с Мобэем? Он не был старшим, не был первым, но он был достойным. Мобэй сильный, непоколебимый, готовый рвать за собственное место под солнцем. Сейчас ему придётся стерпеть. И потом тоже. Он законный наследник, он сын жены, но нет, его не признают так просто. Линьгуан-цзюнь не позволит своему братцу запросто объявить наследником ребёнка, мать которого тот взял и похитил. У Линьгуан-цзюня. Ох, и как же Цинхуа всё завернул. В этой семейке нет даже шанса на слад, это сплошной разгром, конфликт, вся их семья — это столкновение двух лодок носами, двух лошадей крупом. Это авария, это течь, это катастрофа. Цинхуа слышит, как тона демонов приобретают всё более фривольный оттенок. Они самоуверенны, самодовольны, они наслаждаются властью и тем, что могут взять и сказать то, что говорят. Цинхуа кажется, что они готовы на большее. Они готовы не просто оскорбить, они готовы напасть, задев за живое в прямом смысле. Цинхуа спиной чувствует, как Мобэй холодеет от недовольства, как незаметно сжимает кулаки, и Цинхуа сжимает вместе с ним. Никто, никто, никто. — Никто не посмеет тебя и пальцем тронуть, — почти шипит Цинхуа, едва различимо. Мобэй ведёт головой, ухом — он услышал, он услышал! Цинхуа пробирает небольшая дрожь. Он сразу готов оправдаться, уже готов молить о прощении за столь грубый тон. У него нет такой власти, чтобы говорить с Мобэем свысока. Да даже будь, Цинхуа не посмеет задеть его. Он не успевает обернуться, как у самого бока Мобэя пролетает что-то сверкающе-серебристое. Маленький нож, похожий на булавку. С ядом. Нож втыкается в стену напротив Цинхуа, и тот невольно подскакивает. Это заметили все. Это заметил он, Мобэй, его отец — да всё собрание! Ох нет, это бойня. Цинхуа сразу отшвыривают в сторону, чтоб не попадался под руки. Мобэй не церемонится, бьёт так, будто хочет не оттолкнуть, а выбить все внутренности. И собрание превращается в сплошное побоище. Клубок змей, табун диких туров. Цинхуа, ослеплённый болью, едва видит, что происходит, пытается уловить силуэт Мобэя, но тщетно. Лишь краем глаза он вдруг замечает его, точнее то, как демоница из враждебного клана наставляет на него ядовитую шипастую булаву. Цинхуа цепляется за неё взглядом, выжидает так, будто булава хочет задеть его. Цинхуа сжимает зубы и снова тянет мысль: Никто не должен тронуть Мобэя! Ни за что Одно движение. Булава проносится так близко к Мобэю, что Цинхуа не видит — задело или нет. Он беспомощен, но так хочет, чтобы Мобэй остался невредим. Цинхуа тянет-тянет-тянет эту мысль, пока она не сбывается. Пока Мобэй не отскакивает, совершенно здоровый, невредимый, пока в ту демоницу не вонзаются острые ледяные шпили. Цинхуа уходит после боя сам, удостоверившись, что Мобэй победил. На их стороне — союзники, а против — никого. Все, кто не доказали верность, более не смогут на неё присягнуть. На выходе он невольно сталкивается с Мобэем взглядом. Такой злой, разъярённый, обжигающе-холодный взгляд... слегка смягчается, стоит Мобэю посмотреть на Цинхуа. Мобэй вдруг кивает, и Цинхуа тут же юркает за дверь, смущённый, поражëнный, растерянный.

***

Все мысли слегка материальны. Цинхуа пытается убедить себя в этом, когда происходит набор учеников. Первый, после его посвящения в Лорды. Так много лиц, так много учеников. На прошлом наборе прошла Лю Минъянь, сестра Лю Цингэ. А сейчас... Ло Бинхэ. Цинхуа нервно ищет его взглядом, пытается ухватиться за него. Он не знает, для чего. Он спрашивал у Системы, что будет, если Цинхуа возьмëт его под крыло, и Система отвечала категорично: — Пользователь не может нарушить сюжет. А если он попробует, то его ждёт нечто пострашнее смерти от высокого напряжения. У Цинхуа потеют ладони, когда он всматривается во всю толпу. Он почти забывает, что участвует в наборе сам, когда всё же видит Ло Бинхэ. Его юное несчастное дарование. Цинхуа зол, зол на себя, что не способен оградить его от невзгод. Почему, Система, какого хрена?! Ты можешь его спасти, ты знаешь, что будет! — Главный герой должен следовать сюжетной арке, — холодно отвечает та. Цинхуа зол. Зол, что был так похож на Систему. Здесь она — Создательница, Вершительница судеб. Из-под её пера выйдет всё, что она пожелает. Она расколет Бинхэ, сломает его, заставит страдать. Это то, что заставил его чувствовать Самолëт, это то, что Система повторит, не задумываясь. — Учитель, — говорит где-то рядом Нин Инъин, хватаясь за одеяние Шэнь Цинцю. Учитель опускает на неё мягкий взгляд, слушает. — Может... — она сомневается. Сомневайся, сомневайся, сомневайся! — Может мы примем того? Она указывает на Ло Бинхэ, выжимающего из себя все соки в попытке показаться достойным. Лю Цингэ тоже смотрит на него, но не успевает. Это конец. — Это начало истории, — поправляет его Система.

***

Цинхуа отвлекается то на дела Севера, то на дела пика. Это сложно — следить за всем. Особенно, когда все мысли заняты Ло Бинхэ. Прошëл год, и Цинхуа неспокоен. Он всё время тревожится, всё время натянут, словно вот-вот порвётся, как гитарная струна. Даже Мобэй замечает это. Он бросает странные вопросы, спрашивает, что не так. Очевидно, думает, кто-то на Севере посягает на то, на что не следует. Кто-то посягает на шпиона, на человека, которого он обещал защищать. Цинхуа отмахивается, продолжая щёлкать зубами и дëргать носом, будто заведëнная игрушка. Система не даёт ему ступить на пик Цинцзин, говорит, не время. Для чего не время? Для того, чтобы ему помочь? Цинхуа злится, злится так, что едва может иногда дышать. Днём, ночью, вечером, утром. Он злится наедине, в присутствии учеников, даже в присутствии Мобэя он, неожиданно, позволяет себе толику недовольства. Мобэй отлеживается на его постели, как на единственном безопасном месте и прости, что так и есть, мне жаль, что в окружении заклинателей тебе легче, чем в родной резиденции Цинхуа заполняет бумаги. Он перебирает их, смотрит, бурчит. Снова не ставят подписи, снова плохо формулируют, снова просят то, чего он не может достать. Цинхуа не жалуется вслух, но в кабинете такая гиблая, затхлая атмосфера, что поднимает с кровати даже Мобэя. До последнего не замечая его, Цинхуа сетует про себя, злится на каждую страницу, на каждый иероглиф. Когда Мобэй чеканит вопрос: — Что? Цинхуа отвечает ему: — Ничего! Он тут же прижимает ладони ко рту, в попытке откреститься и от слов, и от тона. С него слетает вся спесь. Мобэй не терпит его рассеянности, как он потерпит неуважение? Мобэй садится напротив Цинхуа, за стол, и тот смотрит в его глаза. Яркие, ледяные глаза, но почему-то беззлобные. — Кто? — снова чеканит он. — Никто, ваше высочество, — Цинхуа мотает головой. — Демоны не трогают меня. — Люди? — И люди, ваше высочество! — Цинхуа наклоняет голову, как бы кланяясь. — Тогда что? — Мобэй поднимает его подбородок одним пальцем, смотрит. Чëрт подери, он серьёзно. Цинхуа не чувствует, будто взглядом его пытаются прижать к месту. Он ощущает, как его обволакивает невиданное доселе умиротворение. Что здесь — не плохо, не хорошо. Что здесь, просто здесь — здесь тихо, здесь безопасно. Цинхуа мешкает прежде, чем ответить. — Логистика, — он неловко пожимает плечами, на лицо выползает полуулыбка. — Она никогда не бывает приятной. Мобэй ведёт носом, слегка отвращëнно, Цинхуа усмехается.

***

Система зрит, Система надзирает. Она знает, что Цинхуа хочет помешать всем издевательствам, что творятся на пике Цинцзин, и удерживает его далеко. Она грозится всем немыслимым, и с каждым разом это действует всё менее эффективно. На собраниях Цинхуа подолгу смотрит на Шэнь Цинцю. Он готов ему в ноги кланяться, лишь бы тот сам прекратил бесчинства. И это, в самом деле, никакой не ООС для персонажа Цинхуа, но Система против. Она вообще против, чтобы что-то менялось. Она будто хочет наблюдать за тем, как главного героя, пока ещё невинного, добросердечного ребёнка разорвут на куски. Цинхуа сидит в кабинете, заполняет отчёты и вдруг в голове проносится мысль: Не хочу этим заниматься. Собственно, хочешь или нет — выбор остаётся один. Работать. В поте лица, до мозолей на пальцах, практически до смерти, как ломовая лошадь. В голове пусто, когда Цинхуа поднимается и открывает на чей-то стук дверь. Перед ним старшая ученица, молодая, с до сих пор горящими глазами. Она трясёт руками и тараторит: — Знаете, знаете!.. У меня закончились все поручения, все повозки разъехались. Могу... У вас есть задание для меня, Учитель? Она очень быстро моргает глазами, и Цинхуа растерянно кивает. Он передаёт ей бумаги — просто монотонное занятие, не более — и ученица подхватывает их с энтузиазмом. Она убегает, и Цинхуа просто стоит какое-то время. Система, ты выполняешь мои желания? — За определённое количество баллов вы можете получить... Не говорит ничего путного, как всегда. Мелет и мелет, путает его. Специально или нет, Цинхуа не уверен, поэтому просто не слушает её. Он, поразмыслив, выводит мысль: Хочу тыквенных семечек. Садится на место, ждёт, осматривается. Да, конечно, затея сама по себе глупа и всё же... Семечки так и не появляются волшебным образом, Цинхуа приходится за ними идти. И всё же... Это точно не то, что он думает? Система — властительница мира, но может в Цинхуа осталась хоть кроха былого величия, былого статуса? Он же автор, а роман — его детище. Дети слушаются тех, кто их породил, по крайней мере, зачастую. Цинхуа выходит с пика и устремляется к Цинцзину. Ненавязчиво, будто хочет просто прогуляться, но Система осекает: — Пользователь не может в данный момент приблизиться к протагонисту, время... Цинхуа пропускает слова мимо ушей, и тянет мысль: Я хочу встретиться с Ло Бинхэ. Система продолжает вешать что-то на уши. Очередное заученное предложение её роботический голос выдаёт без заминки, снова грозится снять баллы, а Цинхуа всё тянет и тянет одну мысль: Я хочу увидеть своего сына. На секунду он перестаёт слышать Систему. Обычно она снимает так баллы, и Цинхуа застывает на ступеньках, ждёт. Если он так глупо потеряет баллы, то это полное надругательство над его честью и свободой! Помыслить уже нельзя, как сразу наказание! Внутренне он уже сетует на Систему, как та включается вновь и выводит на экране задание:

«Первая встреча».

Глаза Цинхуа сужаются, от неверия и изумления. Система послушалась его? Система что, подчиняется ему? Он пытается выудить из Системы информацию, но та лишь напоминает о задании. Принять, не принять, принять, не принять. Цинхуа бездумно принимает, даже не смотря на критерии, на требования. Он входит на пик вместе с поставкой, будто пришёл за ними присматривать, но тут же начинает рыскать в поисках Ло Бинхэ. Помнится, тот даже в общих спальнях не живёт... Укол вины пробирает до сердца. Цинхуа кусает себя за язык, ему противно думать о том, на что он обрёк Ло Бинхэ. Да, Цинхуа не скрывает, что всё, всё, что он видит, осязает и чувствует, вышло потому, что он хотел выплеснуть эмоции. Потому что одиночество, пустота, бессмысленность просто съедали его заживо, как личинки мёртвую плоть. Он думал, что даёт Бинхэ некое успокоение, когда делает его центром мира. Он думал, что это — мечта, что эта блажь для него невозможна, а потому и желанна. И всё же спустя столько глав Цинхуа признаëт одно: он сделал своего сына таким же несчастным, каким был сам. От этого не отвертеться, от этого не проснуться, как от кошмара. Сколько бы женщин, ласки, сколько бы бездумной, всепоглощающей любви не было у взрослого Бинхэ, маленький Бинхэ никогда не будет доволен. Потому что ему, в самом деле, не нужна страсть, ему не нужна любовь, женщины, богатства. Ему не нужен статус, имя на слуху, дворец и прочие блага. Всё, о чем ему удаётся мечтать — о заботе. Потому что Цинхуа знает, забота — единственное, чего по-настоящему хочет одинокий ребёнок. Если не дать дитя согреться, оно сожжёт весь мир в попытке отыскать тепло. Цинхуа находит Ло Бинхэ удивительно спокойным. Его не достают шисюны, шицзе Нин не вертится вокруг, а Шэнь Цинцю не пытается навесить на него очередную грязную работу. Ло Бинхэ сидит на крыльце у чёрного хода, наблюдает за работой аньдинцев, украдкой разглядывая каждого. Ученики проходят мимо, им не до него. В этом их не обвинить, они и его имени вспомнить не смогут. У них работа, а потом — вдвое больше работы. Цинхуа одобрительно кивает, подбадривает, что они делают всё правильно, и подходит к Ло Бинхэ, переполненный тревогой. Он снова боится, но не из-за, а за. — У шичжи трудный день? — уточняет Цинхуа и наклоняет голову. Ло Бинхэ дëргается, будто его ударили, и подскакивает на ноги. Ожидает худшего, и Цинхуа глядит на него, как на собственное отражение. — Нет, — машинально выдаёт Ло Бинхэ. — Я всё ещё полон сил! — Отойди немного, дай моим ученикам проход, — Цинхуа мягко берёт его за плечо и тянет за собой, ближе к возу, который заслоняет их от чужого внимания. — Шичжи не нужно проведать пик Цяньцао? Выглядишь бледно. Ох, что за глупый вопрос? Мальчику стоит не доктора проведать, а кухню, желательно на несколько дней, так сильно он измотан. — Вовсе нет, — он мотает головой, отчаянно не желая подставлять Учителя. С ним обходятся, как с псом, а он просто виляет хвостом. — Шисюны считают, что я выгляжу, как настоящий адепт Цинцзин. — А где они? — А у них обед, — вдруг подаёт голос адептка Аньдина, подхватывая на руки очередной тяжëлый ящик. — Хотя обедом сложно назвать, едят, как птички. Цинхуа с едва заметным недовольством выдыхает, позволяет бровям совсем слегка дëрнуться. Нин Инъин должна заботиться об этом, она всегда делится с шиди тем, что не доела. По крайней мере, старается сделать так всякий раз, как его отстраняют от столовой. Ему не приходится долго хмуриться. Ло Бинхэ совсем рядом и, кажется, улавливает любую, самую малую частичку гнева. Он рефлекторно прячет голову в плечи, и Цинхуа сразу выдавливает улыбку. Не слишком искреннюю, дежурную, за которой всякий раз скрывает беспокойство, но Бинхэ пробивает и этот слой защиты. — Я уже был в столовой, — врёт Бинхэ, лишь бы от него отвязались. Цинхуа же Лорд, он обязательно скажет Учителю, что Ло Бинхэ прохлаждается, что отлынивает от работы... — Хорошо, — Цинхуа не станет спорить, ему вовсе не надо убедить Ло Бинхэ в чëм-то. Он даже себя не способен убедить в том, что он не виноват, какое уж тут красноречие? — Дицзы Сун, ты, случаем, не голодна? — Объелась, как медведица в кусте малины, — машет ему в ответ адептка, чуть озорно улыбаясь. — А вы что, сами голодны? — Ничего не успеваю сделать, — спокойно кивает Цинхуа. — Возьмите мой перекус, Учитель, — предлагает она. — Не жалко. И у шиди моего заберите, он работает плохо. Шиди, заслышав это, возмущается, а Цинхуа залезает на козлы и берёт туесок ученицы. Ло Бинхэ совсем не думает, что хоть как-то причастен к этому, и отстранённо смотрит в пол, пока Цинхуа не вкладывает туесок в его руки. Взгляд Бинхэ мечется от непонимания, и вдруг Цинхуа подгоняет Система. Она барахлит, жужжит и вдруг выдаëт: — Доверие к персонажу Шан Цинхуа значительно возросло. Доверие? Мне доверяют? Мне доверяют? У Цинхуа от неожиданности трясутся руки, и он не знает, как объяснить это хоть кому-то. Он бегло хлопает Бинхэ по плечу, наспех прощается и вскакивает на меч. Система лагает, ей нужно целый день, чтобы перезагрузиться. Цинхуа смотрит на её всплывающее окно вскользь, не слушает ничего из её бесконечного потока объявлений, кроме того, что сюжетная арка Бинхэ теперь перекликается с его. Кажется, она думает начислить ему баллы за сдвиг в сюжете, а может снять за ООС и отклонения от канона. Цинхуа чуть ухмыляется, слушая её. Ничто и никогда не станет властнее автора в его собственном творении.

***

Система не препятствует ему, больше не трубит об ошибке, стоит Цинхуа хотя бы посмотреть в сторону Цинцзин. Он переплëл их сюжет, но разве этого достаточно? Ло Бинхэ всё ещё на Цинцзине и, кажется, Система больше не идёт ему на уступки. Цинхуа всё думает. Думает, мыслит, размышляет о том, что было бы вовсе неплохо если, знаете, Ло Бинхэ прекратили донимать ни с того ни с сего. Он тянет эти мысли, кажется, так же, как и все прошлые — очень долго, уверенно, но Система глуха конкретно к этой. Система не обращает внимания. Системе плевать на то, что переживает главный герой. Ей плевать на всех, ей в одинаковой мере не интересен ни человек, ни демон в этом мире. Она беспристрастна, и Цинхуа ощущает, как внутри зарождается к ней какое-то чувство. Липкое, вязкое, неприятное; он не хочет думать о том, как оно неумолимо растёт. На демоническом Севере он продолжает думать о демонëнке, хотя правильнее будет — полукровке. Участь быть убитым вовсе не грозит Бинхэ, но то, что ему придётся пережить, хуже всякой кончины. Цинхуа жаль всех, кого он обрëк на бессладостную, горестную жизнь. Да уж, что верно, то верно. Не знающий тепла способен лишь развести огонь. За то, что Цинхуа не знает ничего о заботе, расплатятся другие. И даже Мобэй. Он продолжает кидать на господина краткие взоры в немом восхищении. Мобэй слишком привлекателен, чтобы это пропустить мимо глаз. Цинхуа восхищается, не зная меры, и забывается только больше. Он должен питать к своему творению жалость, быть может, нечто отцовское, а вовсе не это. Цинхуа стыдно долго думать об этом. Ему стыдно думать о том, что Мобэй с каждой встречей будоражит сознание всё сильнее, что с каждой встречей Цинхуа становится всё яснее, почему он не думает о побеге. Он не хочет убегать от своего убийцы. Он уже вовсе не считает Мобэя убийцей. Ох, была бы возможность выразить то, что копится во мне, была бы возможность доказать это одним поступком... то я бы нашëл способ предотвратить всё, что написал. Ему кажется, что даже в поведении демонов есть нечто схожее с человеческой натурой. Безусловно, не то, что демоны предпочитают выбивать из всех пыль, как из ковров, вместо нормального разговора. А то, что люди и демоны, в сущности, чувствуют то же самое. Любовь, неприязнь, любопытство, привязанность. Цинхуа ведёт ушибленным плечом, припоминает, как Мобэй хорошенько впечатал его в стену тем утром. Король толкнул его небрежно, едва приложив силы, буквально зажал его между стеной и собой. Цинхуа смущается, вспоминая, потому что думает вовсе не о том, как недовольно Мобэй смотрел на него. Строго говоря, любая эмоция Мобэя выглядит недовольством, так что Мобэй вполне мог не злиться тогда. Это известно, верно? Что демоны категорически странны в ухаживаниях. Что они бьют, кусают, пытаются выбить из своих половинок всю душу, лишь бы доказать, что их любовь не пустое влечение. Цинхуа посмеивается. Ох, пора перестать грезить о лучшем. Цинхуа часто видится с Мобэем, постоянно встречает его в коридорах дворца. Он не может его не видеть, Мобэй — гарант его сохранности здесь. И общество человека его не прельщает. Он предпочитает молчать, дëргать ухом на бессмысленный шум, который Цинхуа выдаëт за отчëты. И постоянно — без этого не обходится ни одна их встреча — Мобэй не упускает возможности приложить его обо что-то. Что же, Цинхуа сам писал, сам и огребает. Это больно, но, по крайней мере, это справедливо. Стоит Мобэю занести руку, как Цинхуа уже начинает жмуриться. Так не легче, но это попросту невозможно контролировать. — Сегодня будет собрание, — напоминает Мобэй. — Мобэй-цзюнь вновь созывает кланы. Цинхуа содрогается. В памяти живо стоит картина прошлого собрания, где наследного принца пытались убить вместе с отцом. — Мне стоит уйти, — догадывается Цинхуа. — Тебе стоит, — Мобэй чуть повышает голос, — остаться рядом. — Вы о чëм? — Твоё присутствие благотворно влияет на исход. Мобэй ничего не добавляет, и Цинхуа не решается уточнить. На собрании он не стоит за спиной Мобэя, его сажают наравне с другими, будто он в самом деле что-то значит. Будто он не эпизодическая функция, которая пропадёт так же, как и появилась. Мобэй-цзюнь не блещет негодованием, он, кажется, разделяет с сыном одну позицию. Цинхуа становится чуть легче, но ровно до того, пока он не замечает реакции всех остальных. Демоны жестоки друг с другом, а с людьми вовсе беспощадны. Цинхуа сидит подле Мобэя и всё равно не чувствует себя в безопасности. Да, всякий демон знает — если столкнëшься с Цинхуа, придётся столкнуться и с Мобэем. Это соглашение не подвергается вопросам. На это могут жаловаться, возмущаться, но это не спорное заключение, а факт. Как Цинхуа и ожидал, это приводит к последствиям. Демоны озабочены тем, что вынуждены сидеть рядом с человеческой крысой, неспособной даже подражать их поведению. Цинхуа молчит, боится и на каждую претензию лишь сильнее прячет голову в плечи. И это собрание закончится так? Один из глав кланов встаёт, Мобэй — следом. Цинхуа оглядывает их обоих, не успевает опомниться, и поднимаются ещё несколько демонов. Цепная реакция. Снова бой, снова — та же картина. И, может, в этот раз одного желания недостаточно. Любое ранение на Цинхуа, которое оставил не Мобэй — это вызов. И пусть никакого обратного соглашения не было, Цинхуа заключает своё. Если кто-то тронет его Мобэя, это тоже его дело. Разве не так? Цинхуа присягнул на верность, обещал следовать, но не защищать? Он слаб, почти бесполезен. И снова тянет эту мысль: Никто не смеет тронуть Мобэя. Страх прячется где-то в дальнем уголке, гонимый решительностью. Цинхуа смотрит на вставших глав, на сомневающихся демонов; на тех, кто так ненавидит людей, что готов высказать это Мобэю в лицо. Он же не король, пока ещё его статус можно ставить под сомнение. Цинхуа кусает язык и цедит через зубы: — Вы не посмеете. Это не желание, это почти константа. Цинхуа не чувствует себя Лордом, шпионом, даже человеком. Он диктует то, что они делают, и он наконец знает, чего хочет от своего произведения. Цинхуа хочет уберечь своих детей от их судьбы. Мобэй ведёт ухом, он снова слышит. Он и больше никто. Несмотря на весь разгар, присутствующий секунду назад, главы постепенно сбавляют пыл, садятся. Собрание проходит, как должно, и Мобэй выходит невредимым. Главное, что Мобэй выходит невредимым. Никто не должен страдать потому, что так решил я. Цинхуа собирается уйти в свою комнату, как Мобэй ловит его на выходе, буквально тащит в свои покои. Цинхуа опасается худшего, но Мобэй вновь смотрит беззлобно. Хмуро, но без единой толики гнева. — Ваше высочество? — зовëт его Цинхуа. Мобэю не хватает считанных секунд до покоев. Он останавливается, сжимает руку Цинхуа и подтягивает к себе. Он смотрит сверху-вниз, и Цинхуа не видит в этом никакой угрозы. Его снова обволакивает умиротворение, будто Мобэй разрешит все проблемы, будто снимет завесу со всех вопросов и раскроет все тайны. — Как ты это делаешь? — Объясните. — Как ты заставляешь случаться тому, что ты говоришь? Цинхуа чуть рвано вдыхает. Его что, поймали? Да какая же это поимка, если Цинхуа и не убегал? Он расслабляется, щурится, улыбаясь как бы глазами. — Я не уверен. Система едва не расходится по швам в бесконечных предупреждениях, тревогах. Она уверяет, что Цинхуа ждёт наказание за раскрытие личности, и он ей верит. Слегка. — Ты знаешь, — догадывается Мобэй. — Я не могу сказать, — уточняет Цинхуа, его губы дрожат. — Сейчас. Поверьте, я не властен над всем, как вы могли подумать. — Ты не властен надо мной, — с некоторым укором напоминает Мобэй. — Не властен. — И почему? — Я не хочу над вами властвовать. А он мог бы. Мысль, что он, возможно, способен управлять всем миром, Системой, заклинателями, даже Мобэем — она пьянит. Она манит, но Цинхуа не поддаётся. Однажды он уже чувствовал себя Богом, теперь же расхлëбывает то, что наворотил, и утопает в вине. Он не сделает Мобэю больно, он не заставит его страдать, как заставил тогда. Цинхуа не стало лучше, но теперь помимо его жизни существуют другие. Это ответственность, это ноша, это то, почему Цинхуа не хочет властвовать, упиваться властью. Система уже его наказала, достаточно. — И ты никогда не захочешь? — Мобэй отпускает его руку, ведёт своей по его груди, и Цинхуа крупно дрожит. — Я никогда не попробую. — Тогда, — Мобэй кладëт на его щеку ладонь, обжигающе-холодную, и Цинхуа не отстраняется. — Ты скажешь, откуда черпаешь силы. Однажды. И Цинхуа готов сказать, поведать, пусть и понимает, что оттолкнëт этим Мобэя. Никому не понравилось бы встретить бога. Все думают, что с Создателем можно будет поговорить, но если кто-то в самом деле предстанет перед тем, кто его сотворил, то в горле комом встанет лишь один вопрос: За что? И Цинхуа не ответит, ведь ответ огорчает сильнее, нежели неведение. Они с Мобэем расходятся, а у него подкашиваются ноги. Творец влюблён в своё творение безусловно, но творение не обладает ничем безусловным. Цинхуа всё не выбросит из головы его, Мобэя. И Ло Бинхэ. И Шэнь Цинцю. Самую малость, самого себя. В прошлые ночи Цинхуа засыпал от усталости, но теперь не спит совсем. Не может. Голова такая тяжёлая, что придавливает к кровати. Цинхуа потягивается и вдруг чувствует холод. Он до конца не успел распробовать мороз, как рядом возник Мобэй. Цинхуа почти вскакивает, но Мобэй ловит его за ворот, усаживает обратно на кровать. И безвольно падает, как марионетка, которой срезали нити. Он утыкается Цинхуа в ноги, и на ум не приходит ничего лучше, чем приобнять его голову. Обхватить, зарыться в длинные чëрные волосы пальцами, перебирая локоны. Он коснëтся кожи — всё стучит. Сердце Мобэя выбивает ритм, вырывается из грудной клетки, так ему страшно. Цинхуа уже знает, что Мобэю бывает страшно. И стыдно. И очень больно. Цинхуа даже не знает, в чëм дело, а уже гладит его, успокаивает, прижимает. И наклоняется так близко, будто хочет поцеловать в макушку, забрать вместе с поцелуем остатки того ужаса, застывшего в груди. Он медлит, не уверен, можно ли, и тут Мобэй, ненадолго отстранившись, поднимается. Словно хочет встать, однако сразу приникает к Цинхуа, зарывается носом в плечо. В его объятиях Цинхуа чувствует себя крохотным, а не беспомощным. — Что вы, ваше высочество, — шепчет он и обнимает. Он не сразу замечает, что они легли, вместе. Цинхуа часто заставал Мобэя уснувшим на своей кровати, но сейчас тот явно не намерен засыпать. Он весь ледяной, трепещущий, всё старается унять инстинктивную дрожь. Его дыхание заставляет плечо, наверное, подëрнуться инеем, так оно болезненно и холодно. Однако Цинхуа продолжает его держать, гладить. Он пропускает длинные локоны через пальцы, мерно ведёт ладонью по спине, щекой льнет к макушке. И Мобэй, вопреки безумно колотящемуся сердцу, стихает, но лишь крепче вдавливает Цинхуа в собственное тело. Ты в безопасности, мой дорогой ледяной принц. — Вы будете в порядке, ваше высочество, — уверяет Цинхуа. — Ты не можешь этого знать, — Мобэй говорит без уверенности. Он в смятении. — Я клялся вас защитить. — Я клялся защищать тебя, — поправляет Мобэй. Да, Цинхуа не давал ему клятв. Для демонов это сродни унижению — признать, что ты нуждаешься в защите. Мобэй же слишком силëн, слишком могуч, чтобы принять подобные клятвы. Он трëтся носом о шею Цинхуа, поджимает ноги. — Да. Когда мы встретились, — соглашается Цинхуа. — Но вы так часто спасали мою жизнь, я подумал, обратные клятвы само собой разумеющееся. — Ты спасал мою жизнь чаще. — Что вы, ваше высочество, — Цинхуа сковывает свой страх и касается губами лба Мобэя. Тот ëрзает, не поднимая взгляда. — Я думаю, вы спасли мою жизнь ещë задолго до нашей первой встречи.

***

На собраниях Лордов никто не упоминает бранным словом Шэнь Цинцю, пусть слухами и полнится вся школа. Цинхуа давно знает от своих учеников, что Шэнь Цинцю — заядлый посетитель борделей. Ученики думают, он развратен, а Цинхуа лишь удручëнно кусает губы. Поздно уже просить прощения за то, что обеспечил ему такое прошлое? Почти ни для кого не секрет, что Ло Бинхэ — козёл отпущения на своём пике. Все, кто ненароком заглядывает к Шэнь Цинцю, как минимум подозревают его в несправедливом отношении к адепту. А Юэ-шисюн и не понаслышке знает, что творится за бамбуковыми стенами пика Цинцзин. Если ему надо это скрывать, он должен об этом знать. На собрании Цинхуа не пытается смотреть на Шэнь Цинцю, в нём уже нельзя воззвать к совести, да и Цинхуа не хочет случайно раскрыться. Он смотрит на главу Юэ, без серьёзного укора, но всякий раз, стоит им переглянуться, Цинхуа молча сообщает: я знаю всё. Цинхуа давно считают какой-то тëмной лошадкой. Он не возникает, он молчит, но почему-то всегда в курсе. Он не общается с другими Лордами и рассказывает о них то, о чëм они не рассказывали ему. Он не приносит проблем, поэтому никто и не расспрашивает. Все принимают как должное его осведомлённость. Это на руку. Цинхуа не первый месяц бегает между пиками Аньдин и Цинцзин. Нет проблем с поставкой, постройкой или учениками, он же бегает вовсе не ради устранения проблемы. Это уже начинает выглядеть странно. То, как отчаянно Цинхуа влезает в сюжет и размеренный быт учеников Цинцзина. Но он ничего не может с собой поделать. Какое ему дело до того, что думают младшие адепты, когда Ло Бинхэ при взгляде на своего шишу будто оживает? Откровенно говоря, в романе много пробелов и недомолвок об обучении Ло Бинхэ. И пока его не достают другие адепты, Ло Бинхэ буквально один. Иногда с поддержкой в лице невинной сердобольной Нин Инъин. Цинхуа ничего не стоит найти его около сарая, куда его, как скот, разместил Учитель, около крыльца или во внутреннем дворике, когда палящее солнце в самом зените жжëт его кожу. — Шичжи снова о чём-то задумался? — Цинхуа ловит его чуть поодаль от пика. Для остальных адептов это время — краткий сон, для Ло Бинхэ — передышка. Ло Бинхэ привык к его голосу и поднимает голову аккуратно, не пугаясь. — Шишу Шан, а вы когда-нибудь видели целый выводок утят? — Их очень часто можно увидеть в реке, у подножия. Я много спускался туда, когда был учеником. Цинхуа садится на траву около Бинхэ, и тот расслабленно откидывается на спину. — Они всегда ходят за одной уткой? — За своей мамой, — кивнул Цинхуа. — Пока не вырастут. Ты мало видел уток? И ведь это удивительно для того, кто жил возле реки. Река, можно сказать, сберегла Ло Бинхэ от куда более незавидной участи. Хотя должны были сберечь родители. — Нет, этот ученик... любит наблюдать за птицами. Цинхуа поднял голову к солнцу. — Без присмотра шисюнов? — Они не хотят, чтобы я прохлаждался. Думаю, они просто учат меня чему-то, чего я ещё не могу понять. Если бы только твои домыслы были правдой. — Когда-нибудь, — Ло Бинхэ говорит с твёрдой надеждой, — я буду благодарен им за всё, чему они научили меня. Цинхуа непроизвольно цокает, сжимает челюсти, переводит тему: — И часто удаëтся понаблюдать за птицами? — Нет. Но вы наверняка знаете больше моего, шишу Шан, скажите, утята часто отбиваются от своих матерей? — Часто. И после этого, к сожалению, не выживают. — И потерявшийся никогда не сможет найти другую семью? Цинхуа хмурится, всерьёз размышляя. — Иногда находит, — отвечает он. — Если кто-то отзывается на его писк, то он находит. — И у утят всегда будет только одна мама, — заключает Бинхэ. — А лебеди, к примеру, ухаживают за птенцами парами. Тебе же доводилось видеть диких лебедей? — Пару раз. — Благородные птицы, почти как журавли. Люди подражают благородным птицам, ты не знал? Их движениям, манерам, поведению. Не зря мы, как и журавли, и лебеди, живём парами. — Вы не похожи на журавля, — заявляет Бинхэ, беззлобно. — Учитель похож, вы — нет. — А на кого я похож? — На воробья. Или чижа. — Что же, — тихо усмехается Цинхуа. — Не каждая птица — лебедь. — Я думаю, шишу и не надо быть лебедем... чтобы просто быть хорошим. Этот ребёнок и впрямь не заслуживает ни доли того, что получает. Цинхуа сидит с ним какое-то время, пока на Цинцзине не кончается перерыв. Система всё ещё не отвечает, почему Цинхуа способен влиять на реальность. Она отмалчивается, быть может, не понимает и сама. Она — настоящая функция. Всё в ней запрограммировано и обозначено заранее, на нечто большее Система не способна. И Цинхуа щупает границы дозволенного, продолжая грезить. Его желания просты и незамысловаты. Он хочет яблок в карамели, тыквенных семечек, куртку потеплее. От северных ветров не спасают ни одеяла, ни шубы. Но ему не преподносят ничего. Сама Система будто хочет сказать, что эти желания — пустые слова. Цинхуа продолжает. Он растягивает, смакует эти мысли, и они никогда не находят выход в мир. Он думает, сидя вместе с Бинхэ на крыльце, что с радостью бы съел драконью бороду. Он думает, что было бы весело, если бы над ними пролетела стайка аистов. Он думает, что одного желания хватит, дабы излечить мелкие царапины на руках Бинхэ. Но желания не хватает. — Болит? — спрашивает Цинхуа, осматривая испещрëнные ранками ладони Бинхэ. — Совсем нет, — врёт, старается прикрыть остальных. До чего же юный Бинхэ славный, даже слишком славный для этого мира. — Этот ученик боится докторов? — Этому ученику надо сделать ещё очень много дел, — мотает головой Бинхэ. — А всё это заживёт. Цинхуа не верит ему ни на грамм, но кивает. Если этот мир не хочет подчиниться по-хорошему, Цинхуа пойдёт протоптанной дорогой. Он пишет послание Шэнь Цинцю — впервые за всё время. Цинхуа не пытается темнить, он говорит прямо: «Нужен кто-то из ваших». Говорит, что не хватает рук для одной из поездок с младшими учениками. Все вершины знают, чем занимаются аньдинцы на всех заданиях — считают, носят и спорят с недовольными чиновниками. Ни сна, ни продыху. Ответное послание Цинхуа не удивляет. Шэнь Цинцю не ненавидит Бинхэ просто так, его глубинный мотив, крепящийся корнем к самой душе, — зависть. Это боль, что потенциал такого слабого, жалкого мальчишки в несколько раз больше, чем у Лорда. Цинхуа давит на эту точку и знает, что Шэнь Цинцю не упустит потратить чужой потенциал впустую. В бесполезное занятие Аньдина. — Учитель, зачем вы взяли с собой чужого ученика? — дицзы Сун спрашивает в растерянности. — Нам не хватает рук. — О чëм вы? Вы же едете с нами. — Это официальная причина. Считай, «потому что захотелось». Ученица ненадолго застывает с вожжами, но через мгновенье повозка трогается. Цинхуа почти уверен, Ло Бинхэ потерян. Ло Бинхэ не сталкивался с подобного рода вылазками, его не отправляли решать хоть сколько-то серьёзные проблемы. Всё водили и водили по кругу, не позволяя двинуться дальше. Ученики Цинхуа смотрят на своего шисюна с непониманием, но отнюдь без враждебности. Они не знают причин, но доверяют Учителю. — Дицзы Сун, — обращается Цинхуа, когда повозка уже далеко от школы Цанцюн. — Передай Ло Бинхэ трактат. Та уже слезла с козел, передала пост своей шимэй и доедала яблоко. — А, тот трактат? — адептка хмыкает. — Ясно, зачем вы его взяли. В руки Бинхэ попадает обучающий трактат с Цинцзина. И нет, Цинхуа не позволяет себе красть, у него попросту есть доступ ко всем бумагам, попадающим на пики. Кто-то же им, верно, должен их привозить. В идеале, Бинхэ должен знать всё, что там написано, но выглядит удивлëнным. — Впервые видишь? — уточняет Цинхуа. — Да... — Что же, твои шисюны слегка забылись, выдали всё не в срок, — нагло врёт Цинхуа с непоколебимой уверенность в голосе. Ему совсем не стыдно. — Не вини их, у них самих немало работы. Но, думаю, теперь у тебя появилось достаточно времени, чтобы пройти основы. Система предупреждает, возмущается, и Цинхуа без задней мысли говорит: — Хочу, чтобы ты вовремя научился необходимому. И Система, барахля, умолкает. Вся поездка проходит, как и должна. Точь-в-точь по расписанию. Ло Бинхэ помогает своим шиди. Иногда. Когда ему очень хочется или не нравится смотреть как все, кроме него, трудятся. Цинхуа ни разу не напоминает ему, не заваливает работой; ученики же молчат, не уговаривают. Ученикам даже нравится, что к ним присоединился кто-то ещё. Молодая кровь, новое лицо, с ними всегда интереснее! Они донимают, расспрашивают, смеются, и Цинхуа начинает чувствовать беспричинную тревогу. Как бы они, ненароком, не сказали лишнего. Как бы они не всколыхнули таящиеся внутри Бинхэ воспоминания. Он так хочет, чтобы Бинхэ хоть ненадолго ощутил теплоту, что забывается. Треплет его по голове, как остальных, приобнимает за плечи, как остальных, и помогает с пониманием трактата, как когда-то помогал младшим адептам. Он забывает, что это всё не навсегда. Нет-нет-нет. Не проходит и недели после возвращения, как в кабинет врывается дицзы Сун. Она взволнована, хватает только имени Ло Бинхэ, чтобы Цинхуа догадался. Ну да, точно, как он посмел стать лучше? Как посмел вынести что-то из бесполезной поездки, да? Да как он родиться посмел, да, Шэнь Цинцю? Это уже не наказание, а линчевание. Пик Цинцзин разевает пасть, чтобы крошить кости и рвать с них мясо. Цинхуа спешит, но не успевает. Да он никогда не сможет успеть! К этому вообще нельзя быть готовым! Бамбуковый лес невероятно тих, слышится только отдалëнные глухие удары. Цинхуа не защитник и не боец. Его меч — средство передвижения, он сомневается, что способен им порезать человека. И всё же внутри не остаётся места никакой робости. По пути пищит оконце Системы. Что, остановишь? Чем на этот раз пригрозишь? Смертью? — Пользователю нельзя вмешиваться в некоторые события, пока не набрано достаточно очков доверия для доступа... Насмешила. Все взгляды обращены на него, когда он выходит на свет, на поляну. Избивать ученика посередь пика — неправильно, но в лесу, конечно, самое то! Адепты собираются в круг, окольцовывают Бинхэ, не давая и шанса выпутаться. Цинхуа останавливается на секунду под пристальные взоры учеников, он медлит, вслушивается. Кроме глухих тяжких хрипов он не слышит ничего. И Цинхуа оглядывается на Шэнь Цинцю. Он стоит в тени, будто не при делах. Будто это не он затеял, будто он этого не видит. И адепты коротко смотрят на него, спрашивают. — Что привело тебя сюда? — Шэнь Цинцю холоден, он отрезает каждое слово с недовольством. — Шисюн точно спрашивает для себя? — фыркает Цинхуа, изнемогая от всей этой липкой, противной неприязни, возникающей при виде самодовольного Цинцю. — Что здесь происходит? — То, что должно. Шэнь Цинцю не пытается казаться праведным. Перед кем, перед жалким ишаком, выбранным выполнять за все пики чëрную работу? Цинхуа бегло вглядывается в толпу, не видит даже макушки Бинхэ, и его сковывает ужас. — Это то, как пик Цинцзин разбирается с проблемами? Это то, что дозволено уставом? — указывает он и сглатывает. Шэнь Цинцю клонит голову, прячется за веером. Он не испуган, он просто смеётся и ждёт, когда Цинхуа сам испугается достаточно, чтобы уйти. Что-то же должно его напугать. Что-то должно отвадить его. Признаться, Цинхуа есть чего бояться. Он боится, что все самые абсурдные тревоги могут сбыться, вопреки и Системе, и ему. И тогда, признаться, он не ручается за то, что сделает. — То, как на моём пике разбираются с ворами, — моя забота. — Вор? — Если шиди хочет знать, я с радостью поведаю ему то, в чëм провинился Ло Бинхэ. — Кража?.. — Он сам признался, — отсекает Шэнь Цинцю и щурится. Какое же право я имею защищать вора, да? — Не знал, что на Цинцзине наказывают за кражу. Я думал, только за убийство, к примеру, целого клана. Куча красных мигающих значков опоясывают его, и Цинхуа сжимает кулаки. Он так хочет задеть за живое, что снова забывается. В глазах Шэнь Цинцю что-то мелькает. Сожаление, испуг? — Пику снабжения не дано понять, какими жертвами достигаются цели и успех. — Жертвами этого? — Цинхуа не кричит, но чуть не срывает голос. — Жертвами, не поддающимся сравнению, — Шэнь Цинцю быстро указывает ученикам. — Тем, кому нечем жертвовать, никогда не подняться на вершину. — Выкладывать ступеньки трупами это не путь Цанцюна. — Тебе никогда не понять, шиди, чего стоит успех. И как его нужно добиваться. Стоит адептам немного разойтись, и Цинхуа сломя голову бросается к Ло Бинхэ, которого уже не держат ноги. Взгляд замыливается, плывëт, почти не глядя Цинхуа подхватывает Ло Бинхэ под руки; можно только молиться, что влага, стекающая по его пальцам, не является кровью. Адепты отдаляются, Шэнь Цинцю рядом нет, а Ло Бинхэ лежит на Цинхуа молчком. Что-то в нём рвëтся, и Цинхуа не в силах это залатать. Он прижимает Бинхэ к груди, сам едва не рвëтся от злобы. Шэнь Цинцю — подонок, не достойный ни звания, ни силы, он человек, которого Цинхуа сотворил собственными руками. Цинхуа в ярости, и в ярости на себя. — Зачем вы пришли? — хрипит Бинхэ и заходится кашлем. Голос сиплый, тонкий, больно даже слово сказать. — Так... так должно быть! — Ты ни в чëм не виноват, — пресекает Цинхуа. — Это только злит его! Учитель недоволен мной, пусть он будет недоволен только мной! Как ты можешь? Я столько пытаюсь тебя защитить, и ты даже не можешь мне помочь! — Я возьму на себя всë! Я не хочу, чтобы остался виноват ещë кто-то! — судорожно выдаёт Бинхэ и вздрагивает, почти хнычет. — Этого больше не случится. — Пожалуйста, шишу, позвольте мне помочь вам! — Не позволю, — отрекается Цинхуа. — Я призван заботиться о тебе... об учениках. Что я за Лорд, если не смогу сберечь вас? — Вы не сможете. Учитель так... не любит чужие советы. — Он изменится, Ло Бинхэ. Обещаю, он изменится. Ох, Система, что бы ты только не планировала насчёт него, я обещаю тебе, отдельно тебе, я не дам ему тронуть моего мальчика ещë хоть раз. Пусть хоть изведëтся, разломается напополам, но ради моего Бинхэ пусть поменяется. Всеми мысленными, немыслимыми способами, Шэнь Цинцю должен измениться. Они долго сидят наедине. Ло Бинхэ жмëтся к нему, хватается, как за последнюю опору, и Цинхуа думает, что может просто взять его, сбежать отсюда, по правде говоря; но Система запрещает. Он пытается её обойти, и в этот раз она непреклонна. И Цинхуа не рискует собой. Он не оставит Ло Бинхэ одного, не в эту секунду, когда Ло Бинхэ нужен не конкретно даже он — хоть кто-то, кто сможет понять.

***

Холодные однотонные коридоры дворца проносятся мимо, как проезжающие поезда. Цинхуа спешит, спотыкается, поднимается и бежит снова. Я, я, я не мог!.. Да что же?.. не мог! Да я же... Да кто я такой, чтобы такое вытворять, что, кто? Да зачем мне вообще это проклятие? Слëзы леденеют, мокрые щëки все в инее. Во дворце всем известно, что Цинхуа нельзя трогать, а с недавних пор и неровно дышать на него запрещено. Мобэй твëрд и краток: неуважение к Цинхуа — неуважение к нему. Поэтому все на пути уступают дорогу, отступают или прилипают к стенам. Мобэй примет его после этого? Хоть кто-то примет? Дана ли хоть кому-то такая добрая душа, чтобы простить Цинхуа за всё? Ох, Мобэй, кажется, примет любым, каким предстанешь... Цинхуа остаётся надеяться, что так оно и есть, потому что это день, когда он всё расскажет. День, которого он боялся как огня. Он сам не понимает, о чём должен поведать. О том, что он автор, или о том, что в ткань мироздания проникают нити его желаний? О том, что он так бесповоротно влюблëн во всё это, что изнутри скребут когти всякий раз, как кто-то здесь испытывает боль? Он врывается к Мобэю в покои, когда тот не ждёт. Мобэй сидит за столом, суетится и обращает такой прищуренный, раздражённый взгляд, что Цинхуа замирает в проходе. Мобэй замечает его и тут же смягчается. — Цинхуа, — он так смешно произносит его имя. Удивлённо и воодушевлëнно одновременно. — Ваше высочество, — он подскакивает к Мобэю, падает в его руки. — Что случилось? — Прошу, скажите мне, вы останетесь на моей стороне, соверши я что-то непомерно отвратительное? Мобэй поворачивается, чтобы удобнее подхватить Цинхуа, и сталкивается с его встревоженным взглядом. Зрачок так и мечется по его лицу, полосует. Как и всегда, Мобэй выглядит бесстрастно, но намного мягче, чем обычно. — Да. — Даже если это непростительно, ваше высочество? — Я не предам тебя. И я вас. Цинхуа помнит, как Мобэй часто приходил к нему, чтобы просто обнять. Ему надо было почувствовать кого-то рядом, держать кого-то в руках. Они так и сидели — прижимались друг к другу в полумраке. Цинхуа трепал ворот его одеяния, Мобэй дремал, уложив подбородок ему на макушку. Цинхуа, по правде, и не думал о себе особенно, он вовсе считал, что это не выходит за рамки. Если Мобэю это нужно, то Цинхуа только за. Проводить время в его руках — так удобно. У Мобэя крепкая, но осторожная хватка. Он не царапает когтями, он не сжимает до синяков. Он просто трётся о шею, или о макушку, или о грудь Цинхуа, расслабляется, практически засыпая, и урчит. Утробно глухо урчит. Цинхуа усмехается всякий раз, как слышит, и хочет остаться так ещё на подольше, может, на всю жизнь. Наверное, слуга и господин не делают так в обыденных ситуациях. — Я... Мне кажется, я обрёк невиновного человека на страдания, которые пережил сам. Цинхуа жмëтся, ëрзает, ему неприятно. Мобэй теряется на пару мгновений. — Помните?.. Наверняка помните... Вы спрашивали о моих... силах. И Мобэй оживляется, сдержанно кивает, а глаза преисполнены предвкушением. — Я не уверен, — Цинхуа чуть отстраняется, дабы приподняться. — Я приму тебя любым, — выдаёт Мобэй, думает, иначе Цинхуа не поверит. — Я знаю, знаю, ваше высочество! Я верю вам, больше, чем себе! Я попросту не в силах понять всë, никому не по силам это понять. Замешательство подкатывает к горлу комом. Система в последнее время так часто наседает, что на её дребезжание Цинхуа не ведёт ухом. Она всё ещё думает, что хозяйничает здесь, что её власть безгранична, абсолютна, безусловна. И она верно считает, что Цинхуа до сих пор не стоит с ней на равных. Ему, впрочем, и не надо. Цинхуа приподнимается на коленях и опускает взгляд куда-то в сторону, не на Мобэя. Тот не понимает, его наверняка задевает, что его человек отказывается на него смотреть, но ради откровений — он молчит. — Кого вы считаете Создателем, ваше высочество? — уточняет Цинхуа. Комната светится красным, предупреждения дрожат, кричат, расходятся на пиксели. И Цинхуа невзначай думает, что это довольно забавно. То, как своими бессильными потугами Система хочет ему помешать. — Демоны не верят в божеств, Цинхуа, не в ваших. Нас породили и создали предки, так же как и мы породим и создадим потомков. — Да, именно, — Цинхуа рассеянно кивает. — И вы никогда не задумывались, что кто-то или что-то могло создать это всё? И людей, и демонов. Мобэй хмурится, сомневается, к чему ведёт Цинхуа. Я расскажу ему. — Если пользователь откроет своё происхождение!.. Я хочу ему рассказать. — Если я скажу, что знаю... как этот мир был создан, вы поверите? Он бы не поверил. А Мобэй, наверное, поверит во всё, ведь Цинхуа не лжëт, по крайней мере, не ему. Мобэй наклоняет голову, щурится. Руки на спине Цинхуа расцепляются сами собой, упираются в бока. Мобэй не держит, но Цинхуа ощущает вес его рук на бëдрах. — Сложно сказать, что я могу сделать с этим знанием. В сущности, ничего стоящего. Но я всё ещё могу здесь властвовать. — Всё ещё? — Да, ваше высочество, вы правильно меня поняли. Я управлял всем задолго до того... как предстать в таком виде. И я плачу за свои ошибки. Теперь придётся платить ещё и кому-то другому. Эти дни тянулись очень долго. С того самого момента, как Цинхуа ненароком пожелал избавиться от Шэнь Цзю, от его характера, от его постулатов и издевательств, которые он величает воспитанием. У Шэнь Цинцю произошло искажение ци. Неожиданно, но не новость. Все знают, глава Цинцзина поздно стал заклинателем, с трудом сформировал ядро. Шэнь Цинцю болезненный, подвержен большему риску, чем кто-либо из Лордов. И вдруг, вместе с посланием о болезни Шэнь Цинцю всплывает Система. Включает фанфары, радуется, искрится, словно салют.

«В мир прибыл новый пользователь, поздравляем!»

Цинхуа моргает пару раз, всё перечитывает, перечитывает написанное. Он не может просто взять, поверить, что он теперь не один. Он не решается спросить, Система заявляет сама: — Желание пользователя благополучно удовлетворено. Изменить... Шэнь Цинцю. Я... привëл сюда ещё кого-то? Это могущество, недоступное более никому, это дар, имеющийся у него по праву. Цинхуа хочет отказаться, но к его желаниям всё глухо. В горле пересыхает, Цинхуа с усилием сглатывает слюну. А руки Мобэя вдруг одëргиваются, как от горячего металла, застывают около Цинхуа, не смея к нему прикоснуться. — Что такое, ваше высочество? — беспокоится Цинхуа. Я не мог его напугать, не мог же... — Ты бог? Вопрос раскалывает сознание надвое. Он кажется глупым, и смешным, и абсурдным, но разве это не так? Разве Цинхуа не может считаться богом за то, что сотворил всё сущее? — Что вы, ваше высочество! — отнекивается он. — Я никакой не бог, ха-ха. Я уже вряд ли способен на что-то большее, чем пара незначительных трюков. Какое же из меня божество? — Одно твоё слово стоит выше, чем весь мой род, — бурчит Мобэй, ведёт взгляд в сторону. — Я бы не посмел, ваше высочество!.. — Почему ты явился ко мне? Цинхуа смолкает в растерянности. Он так близко к сожалению, что не насчитаешь и цуня. Неужто Мобэй больше не тронет его от мысли, что трогает не его, а бога? Цинхуа обхватывает лицо Мобэя ладонями, заставляет на себя посмотреть. Я не бог, я не достоин такого звания! Бог создаёт, а не разрушает всё, к чему ни прикоснëтся! И, кажется, они оба потеряли нить. Цинхуа пробивает на мурашки от взгляда Мобэя. Это нечто сродни восхищению — восторг. Так редко удаëтся увидеть, как Мобэй радуется, расслабляется или как его губы пробирает незаметная ухмылка. Нет никаких сомнений, Мобэй смотрит на бога. С непреложным обожанием и какой-то неясной робостью оттого, что воочию видит нечто непостижимое. Не хочется расстраивать, не хочется спорить, что Цинхуа лишь человек. Что он лишь здесь Создатель и Творец, нигде более. Что власть его не простирается дальше этого пространства. — Я не божество. — Ты создал этот мир. — Да. Но какой из меня бог, раз все мои творения несчастны? Какой из меня бог, если несчастны и вы? — Я счастлив быть с тобой. Цинхуа смущëнно заливается краской, его румянец пылает от стыда и изумления. Он заглядывает Мобэю в глаза, яркие, спокойные, влюблëнные, и он не может не верить ему. Разницы никакой, бог или нет. И Мобэю тоже — никакой разницы, как на самом деле, ведь его богом я уже успел стать. — Стоит сказать... я сожалею о том, что вы пережили. — Я — нет. — Вы и не могли это изменить. — И не должен. — Не представляю, почему вы до сих пор мне верите, — устало вздыхает Цинхуа каким-то разнеженным голосом. — Но прошу, не считайте меня за бога. За того, к которому даже немыслимо прикоснуться. Ему кажется, что без чужих касаний он долго не протянет. Быть с демоном, который не захочет тебя даже обнять? Цинхуа тянет свои слова долгую минуту, пока руки Мобэя не возвращаются на место. И пусть, что холодные до ужаса. — Я не хочу, чтобы вы меняли своё отношение ко мне. — Я не могу, — Мобэй качает головой. — Почему вы не можете? Разве это сложно? — Я всегда хотел это изменить, — чеканит Мобэй. — Этого ни за что не одобрил бы король, но... есть ли богу дело до короля? Сначала Цинхуа теряется в его фразе, и вдруг разум проясняется сильнее, чем небо после затяжной грозы. Осознание пронзает его остриëм меча. Цинхуа робеет, не находя нужных слов. Внутри всë мечется по разным углам, взвизгивая от признания? предложения? Это и неважно, ведь Цинхуа согласен на всё. Он мог бы пожелать, чтобы это случилось раньше. Мог бы пожелать взаимности, любви, полноты всех чувств, но никогда бы этого не сделал. Цинхуа не хочет властвовать над Мобэем, и, наверное, поэтому тот так отчаянно желает оказаться в его власти. Оказаться изваянием бога, чьи чувства безусловны и нерушимы. — И вам нет дела до короля, ваше высочество, — беззлобно поддевает Цинхуа. — Только до бога. Цинхуа смеётся и сквозь смех тянет — уже не мысль, не волю и не желание, а Мобэя. Мягко, близко, к своим губам. И тот, право, не способен отказать богу в этом. Цинхуа улыбается, когда Мобэй расцеловывает его, щупает, гладит по всему телу, будто пытается на ощупь запомнить каждый изгиб, каждую неровность кожи. Эта улыбка не сползает, когда одежда шелестит и соскальзывает, и становится лишь шире, стоит Цинхуа ласково промурлыкать: — Мой принц. Мобэя так будоражит это слово, что Цинхуа продолжает, ни на секунду не останавливаясь. Он наконец чувствует себя на своём месте. Не богом, но таким же обожаемым, не даром, но таким же желанным. Не чьим-то слугой, братом, другом, он просто чувствует себя — собой, без имени, без статуса, без тела. Возможно, он понимает, каково это — быть богом. Почитаемым за то, что он попросту существует. И Цинхуа отдаёт себя своему творению, любимцу, идеалу в неком смысле. Потому что тот никогда не посмеет сделать ему неприятно. Цинхуа чувствует его губы повсюду, не сдерживает довольных поощрений. Его принц крепко держит Цинхуа в руках, не думая отпускать. Его принц осторожно берëт его, и Цинхуа чувствует его в себе, ощущает это восхищение, благоговение в его осторожных движениях. Его принц темнеет щеками, синим румянцем, когда Цинхуа всё зовёт и зовёт его: — Мой принц. Мобэю требуется куда больше времени, чтобы отойти. Цинхуа лежит на кровати, позволяет полностью на себя лечь, хоть и тяжело. Грудь медленно вздымается, выравнивая дыхание. Ему нравится перебирать волосы Мобэя, не задумываясь о своей растрёпанной причëске. Несмотря на всё, Цинхуа не холодно. Кажется, Мобэй озаботился и этим. — Ваше высочество? — Цинхуа решает не дразнить так сильно, упускает «мой принц».— Вы что-то хотите сказать? Мобэй ворочается, не разлепив веки, зарывается Цинхуа в изгиб шеи, оставляет поцелуй. — Ты называешь меня принцем, а я не могу назвать тебя богом, — бурчит он несколько сдавленно, выдохнувшись, со скрытой обидой. — Я не бог, — усмехается Цинхуа. — И вам не нужно каждый раз это подчëркивать. — Я хочу. — Вы такой избалованный, ваше высочество. Мобэй ворчит ему в плечо по-звериному. — Мне это нравится, — подмечает Цинхуа. — Но вы не можете звать меня богом. Знаете, вы могли бы звать меня и по-другому. Если бы мы обручились, вы бы смогли называть меня женихом. Мобэй удивлëнно дëргает ухом, и Цинхуа заливается тихим смехом. *** Искажение ци у Шэнь Цинцю проходит, в конечном счëте. Цинхуа стыдится и скрывается перед ним появляться, даже невзначай, и лишь больше винит себя за то, что не может оказаться рядом с Ло Бинхэ. А если пришедший пользователь возненавидит Бинхэ ещё сильнее? Цинхуа придëтся сделать так снова? Снова и снова стирать истинное нутро Шэнь Цинцю так же безжалостно, как он делал это на бумаге? Шэнь Цинцю заслуживал наказания, но не забытия. И когда Шэнь Цинцю уезжает с учениками в город, Цинхуа не может найти себе место. Ни старшим адептам, ни Мобэю не по силам укротить этот пожар тревоги и противоречий, разгорающийся в Цинхуа. Он ни за что не оставит Бинхэ, он уверен, твëрд в этом решении, как никогда. И Цинхуа ни за что не приведёт сюда кого-то ещё. Безвинный незнакомец, вынужденный страдать за чужое желание? Цинхуа не монстр. Но если Шэнь Цинцю не оставит Бинхэ в покое — Цинхуа готов замарать руки. Он вновь следит за поставками на Цинцзин, как и дицзы Сун. Они приходят сюда уже по наитию, по привычке, хотя могли бы доверить и другим. Как и всегда, Ло Бинхэ приходит помочь. Ему всё легче носить груз и говорить с учениками Цинхуа — он постепенно растёт, а те принимают его почти как своего. — Есть что-то новое на пике?— уточняет дицзы Сун, со смешком треплет Ло Бинхэ за щëку. На Бинхэ нет новых царапин и ушибов, и Цинхуа невольно отпускает душу. Лицо уже почти юношеское, более вытянутое — и, главное, сияет радостью. В тëмных глазах Ло Бинхэ впервые нет задумчивости и потаëнной печали. — Мы ездили в город, — говорит Бинхэ. — Я слышала, — кивает дицзы. — Вы расправились с каким-то демоном? — Учитель расправился, — отвечает Бинхэ, и слово Учитель вовсе его не трогает. Росток подозрения зреет внутри Цинхуа, но он молчит, наблюдает чуть поодаль. Ло Бинхэ смотрит на него немного бегло, будто вспоминает последнюю их встречу. — Ох, глава Шэнь, — губы дицзы Сун расплываются в натужной улыбке. — Ты не пробовал городских сладостей? Говорят, там есть что-то стоящее. — Не доводилось... — Принесу тебе что-нибудь, как выедем в город. Адепты Аньдина болтают с Ло Бинхэ, как со своим, и вскоре уезжают дальше. Цинхуа остаётся на месте, нервно поправляет цикуо на голове. Прежде, чем уйти, Ло Бинхэ украдкой спрашивает: — Шишу, вы правда хотели, чтобы Учитель изменился? — Да, — говорит Цинхуа и чуть хмурится. — Я бы очень этого хотел. — А если... он уже изменился? Ло Бинхэ застывает в проходе с неясным сомнением в глазах. — Тогда я очень рад, шичжи Ло, — Цинхуа слегка улыбается, и почему-то Ло Бинхэ улыбается за ним: озорно и беззаботно. В любом случае, положение Ло Бинхэ меняется. Цинхуа не может узнать напрямую, но слышит от учеников, от Лордов, от самого главы Юэ, что Шэнь Цинцю не похож на себя прежнего. Он слышит, как Ци Цинци размышляет, чего ужасного задумал глава Шэнь, он слышит, как Лю Цингэ ворчит, не веря в россказни об изменениях. Цинхуа узнаёт от дицзы Сун, что Ло Бинхэ выглядит всё более опрятным, да и сам Цинхуа видит, как ухоженно теперь выглядят его руки и одеяния. Но всё равно его извечная тяга к сомнениям берёт верх. Цинхуа устраивается удобнее в руках Мобэя, рассуждает о Шэнь Цинцю. — Тот мальчишка, — вдруг подаëт голос молчаливый Мобэй. — Ты волнуешься за него? — Да, очень сильно, — кивает Цинхуа. — Я... не смогу это объяснить. — Для чего он нужен тебе? — О чëм вы? — теряется Цинхуа. — В чëм причина твоего беспокойства? Цинхуа медлит с ответом. — Я обязан защитить его, ваше высочество, — признаëтся Цинхуа. — И, думаю, это всё зашло дальше вины, или ответственности, или жалости. Мне кажется... я чувствую, что мы с ним похожи. Как будто мы родственники, у которых нет общей крови. — Кто он тебе? — Шичжи, вы же знаете, — Цинхуа мотает головой. Ему хочется назвать Ло Бинхэ сыном, но это поспешно и неприемлемо. — Ему выпала не лучшая судьба из-за меня, я хотел взять за это ответственность. И так не хотел оставлять его одного, что уже не знаю, что буду без него делать. Я привязался к нему. Задолго до этого мира, задолго до его рождения. Он никогда не назовëт меня Учителем, но для меня он навсегда останется А-Ло. Цинхуа получается часто проводить время на Цинцзине в компании Ло Бинхэ. Он редко говорит с шисюнами, но очень много с Нин Инъин. Первая подростковая влюблëнность должна сметать всё с пути, но Цинхуа не кажется, что она хоть сколько-то проявляется у них. Нин Инъин наивна и весела, не прочь поговорить, но не лезет со своей навязчивой заботой. По крайней мере, не в присутствии Цинхуа. Он что-то подозревает, однако старается смести эти сомнения. Быть может, будь у Ло Бинхэ счастливые детство и отрочество, их влюблëнность с Нин Инъин возникнет потом? Уже во взрослом, осознанном возрасте. Шэнь Цинцю удаляется в пещеры Линси, и Цинхуа так и не находит момента с ним познакомиться. Бинхэ мало упоминает Учителя — он снова говорит про птиц, и про какое-то странное самочувствие после еды Мин Фаня, и про учëбу с шисюнами, и про то, как легко Нин Инъин побеждает его в тренировочных схватках. Но едва ли он отзывается о Шэнь Цинцю, как о человеке, которого стоит бояться. — Вы не ели запечëнную утку? — спрашивает Бинхэ. — Не люблю её мясо, — Цинхуа пожимает плечами. — А мне нравится её готовить, — хмыкает Бинхэ. — Учителю нравится, когда я готовлю еду. — А Мин Фань? Ло Бинхэ моргает и непроизвольно морщится. Не хочет говорит плохое, пытается смягчить углы: — У его блюд интересный вкус. И цвет. — Он не умеет готовить. — Он не умеет готовить, — лихорадочно кивает Бинхэ. — У А-Нин ещё хуже. — Ты спасаешь Учителя от несъедобной стряпни, — смеётся Цинхуа. — Все бы хотели такого ученика, как ты. Взгляд Бинхэ загорается от похвалы, и он смущëнно отворачивает голову. — Даже шишу? — Особенно твой шишу.

***

В один из дней, когда Цинхуа приходит на пик Цинцзин, он не застаёт никого из учеников Шэнь Цинцю. Ни Нин Инъин, которая обычно в это время занимается у бамбуковой хижины, ни Ло Бинхэ, которого та как раз в это время побеждает. А остальные адепты все, как заведëнные, отвечают: — Ушли к Учителю. В пещеры Линси? Цинхуа пробивает током, и он, бегло поблагодарив адептов, мчится на вершину Цюндин. Неужто Ша Хуалин уже пришла? А от него не пахнет демоном? Не сказать, что это минус — приспешники Ша Хуалин тогда и сунуться к нему не посмеют. Но если на главном пике школы в присутствии дюжины учеников его уличат в сговоре с Севером, то придëтся срочно переезжать в другое место. Возможно, и в Водную тюрьму. Радужный мост разрушен, Ша Хуалин ступает на территорию пика. С других пиков прибегают ученики, теснят захватчиков. Цинхуа смотрит по сторонам, выдыхает. Хорошо, что здесь нет аньдинцев. Как они, собственно, могли бы помочь? Кинули бы в незадачливых противников бочки? Шэнь Цинцю, высокий и тонкий, как бамбук, выделяется среди прочих. Он оглядывается на толпу без свойственного — или, вернее, прошлого него — отвращения. И, неведомо как, замечает Цинхуа. Хотя Цинхуа, по правде, почти не отличим от старших адептов ни одеждой, ни головным убором. В самом деле, он не объяснит себе, зачем пришëл на это событие. Его навыки не окажут содействия, здесь и сейчас логистика, увы, никому не нужна. Они с Шэнь Цинцю невольно переглядываются. Цинхуа не лукавит: он уловил в его взгляде замешательство. Да откуда ты знаешь, что меня не должно здесь быть? Как ты вообще меня узнал? — Лорд Шан, — негромко зовëт его Шэнь Цинцю, пока адепты Цюндина загоняют Ша Хуалин в главный зал. И Цинхуа не может притвориться, что не расслышал. Повсюду суматоха и неразбериха, даже макушки Бинхэ не разглядеть во всём балагане. Впрочем, стоять за спиной Шэнь Цинцю при возможности драки — неплохая затея. — Что ты делаешь здесь, шиди? — Шэнь Цинцю мешкается и почему-то начинает разговор. Цинхуа с радостью бы его избежал, но выдаëт: — Пришëл помочь. — Лорд пика Аньдин? — Шэнь Цинцю всë ещё растерян, благо, внимание на это обращает лишь сам Цинхуа. — Как уж получилось, шисюн. Они не успевают договорить, как Ша Хуалин отбрасывает наседающих адептов. Красная газовая ткань, повязанная вокруг её тела, не скрывает ни единой кромки кожи в полной мере. Цинхуа цокает и цедит через зубы воздух. На бумаге это читается в разы лучше, нежели выглядит в реальности — и как, чëрт возьми, ей не холодно? Ей стоит подать плащ или это невежливо? Адепты кучкуются вокруг глав, и пушистая макушка Бинхэ наконец показывается в толпе. Они вместе с Мин Фанем и Нин Инъин встают подле Учителя. Нин Инъин быстро кивает шишу, а Бинхэ вдобавок наспех оглядывается на Цинхуа. Их губы одновременно пробивает лëгкая улыбка. Ох, и что с ним вообще могло случиться? Я слишком себя накручиваю. Ша Хуалин разглагольствует о соревновании, честном поединке, и Шэнь Цинцю достойно выдерживает её провокацию. Однако соглашается. Другим Лордам и впрямь не хватает сноровки Аньдина, чтобы отвертеться от подобных предложений. Цинхуа пытается внести свою лепту, как Ша Хуалин торжественно произносит: — Что же, от нас на первый поединок я представлю старейшину Дуби. И хорошо, что Шэнь Цинцю вызывается первым. Возможно, Цинхуа не вызовут вторым. — Шишу Шан, — в отсутствие Учителя Ло Бинхэ приникает к нему, с тревогой наблюдает за поединком. — Учитель справится? Ни единого сомнения, что Шэнь Цинцю победит. С руками или без, он слишком силён, чтобы просто проиграть демону. Сколь поздно бы он не начал культивирование, он всё ещё сильнее большинства. — Ты сомневаешься в своём Учителе? — осторожно спрашивает Цинхуа. — Нисколько! Цинхуа незаметно гладит его по затылку и хлопает по плечу, когда битва приближается к концу. Да, верно. Бинхэ уверен, что Учитель победит, но всё равно держит в душе толику тревоги. Цинхуа как никогда его понимает. Когда на сцену выходят две главные фаворитки, Система мигает, оповещает об этом. Делает шоу. Если честно, не будь Шэнь Цинцю рядом, Цинхуа бы на всякий случай прикрыл Бинхэ глаза. И, возможно, Нин Инъин тоже. Если Лю Минъянь соблюдает все приличия, оставаясь прекрасной и грациозной в обычном одеянии, то Ша Хуалин не стесняется ничего. Ни своего тела, ни того, как она его демонстрирует. Цинхуа выступает вперёд, равняется с Шэнь Цинцю. Адептам становилось спокойнее оттого, что целых два Лорда следят за ними, но Цинхуа не так категоричен. Ведь один из них — он, а второй — Шэнь Цинцю. Тëмные лошадки, на которых при случае первыми укажут пальцем. Но когда Цинхуа невзначай смотрит на лицо Шэнь Цинцю, то думает, что для начала стоит прикрыть глаза ему. Он вроде удивлён, вроде задумчив, а вроде восхищëн, сложно сказать, пока он прячет лицо за веером. А когда наступает время третьего поединка, Цинхуа надеется, что выберут кого-то из толпы, кого-то, к примеру, с Цюндина. Сражаться за свой пик тот будет наиболее яростно. И больше Цинхуа надеется, что не выберут его, но глотает свои слова, стоит ему услышать от Шэнь Цинцю: — На третий поединок пойдёт Ло Бинхэ. Он что, решил устранить все свои проблемы на корню? Ло Бинхэ, безусловно, через года отомстит Учителю, но ему же надо до того момента дожить! Ты его наугад взял? Шэнь Цинцю слушает пререкания адептов с едва различимой уязвлëнностью. И вдруг вступается Система: — Если Ло Бинхэ не поучаствует в событии, то снимутся тысяча очков с баланса... Ох, мама родная, теперь я тебя понимаю... Ло Бинхэ не говорит и слова супротив, но даже Нин Инъин сопротивляется. Она взирает на Учителя щенячьими слезливыми глазами, но, бегло взглянув на Цинхуа, смаргивает влагу. — Как вы можете, Учитель? Я его не пущу. Но отпускает. Потому что иного выбора не дают. Потому что Система требует, чтобы было так. Цинхуа старается вообразить желание, где Бинхэ не придётся рисковать, или где старейшина случайно споткнëтся, признав поражение. И сколько не старается, ничего не выходит. Ло Бинхэ буквально с половину роста старейшины Тяньчуя. Цинхуа судорожно перебирает стратегии, которыми может пойти Бинхэ, и шумно сглатывает. — Этот шиди сомневается в моём ученике? — язвительно шепчет ему Шэнь Цинцю. — Сомневается? Что ты, какие сомнения? — тараторит Цинхуа, натягивая свою безотказную дежурную улыбку. — Да он же всего-то в два раза меньше, это ничего не значит, верно говорю? Он такой способный, разве он не победит? Шэнь Цинцю чуть сбивают с толку его увещевания, он даже пропускает то, как старейшина Тяньчуй делает первый удар, и от неожиданности дëргается. Бинхэ, не ведя бровью, отскакивает. Отчего-то в нём появляется такая твёрдая уверенность в собственных силах, что он позволяет себе пропустить атаку. По залу разносится глухой треск каменной плитки под тяжёлым молотом демона. — Он победит, — бросает Шэнь Цинцю и хмурится. Бинхэ медлит, не зная, стоит ли ему нанести удар. Он уклоняется, хватая каждый подвернувшийся шанс, но, кажется, слова Шэнь Цинцю вовремя доходят до его ушей. Он совершает первый удар. Нет ничего удивительного в том, что Ло Бинхэ кличут победителем. Цинхуа, право, так часто видел его под чьим-то гнётом, что и не вспоминает про его ауру главного героя. Терпеть лишения и невзгоды, но всегда побеждать в конце — девиз главных героев. Он вздыхает с небывалым облегчением, и Шэнь Цинцю будто делает то же. К Бинхэ приближается Учитель, бегло осматривает. Ни единой царапинки. И никак иначе быть не могло. Ша Хуалин остаётся кусать локти. Адепты делают пару шагов навстречу юному дарованию, а Цинхуа так гордится, что эта гордость тянет его ближе к Бинхэ. Неприлично — открыто хвалить самого Бинхэ при Шэнь Цинцю, и Цинхуа вместо того говорит самому Лорду: — Шичжи Ло невероятно постарался, шисюн! На твоём месте я был бы горд за то, что обучил такого ученика. Шэнь Цинцю щурится и сдержанно кивает. За веером не видно, но Цинхуа готов отдать руку на отсечение, что Шэнь Цинцю тоже хочется улыбнуться. Потому им всем хочется улыбнуться! Цинхуа улыбается неприкрыто, это идёт к его образу; уголки губ у Бинхэ поднимаются, едва-едва, и это придаёт его лицу мягкую беззаботность. И почему Система так наседает? Неужели она снимет пользователю очки, если он не будет идеально изображать Шэнь Цинцю? Поверженный Тяньчуй молча сносит злобу Ша Хуалин. Цинхуа расслабляется, отходит назад, ожидая Шэнь Цинцю и Бинхэ. Последний до сих пор запыхается, краснеет от усталости, а Шэнь Цинцю строго смотрит на толпу демонов. — ...ну, ты же проиграл ему, и разницу, думаю, сам понимаешь. Фраза демоницы доходит до ушей Цинхуа и будто режет. Провокация, угроза, яд. На Севере и за более безобидные слова зачастую зачинали драки. Ведь как можно сказать демону, что тот настолько слаб, что не заслуживает жизни? Цинхуа прикусывает язык, пытается поторопить: — Шисюн, я думаю, нет смысла следить за нашими «гостями». Нарушение соглашения не сыграет на руку ни им, ни нам. — Я хочу дождаться от леди Ша подтверждения, — отсекает Шэнь Цинцю. Цинхуа коротко глядит на Тяньчуя, и дыхание спирает только сильнее. Ему доводилось видеть демонов, чья честь осталась поругана. И, в отличие от Шэнь Цинцю, Цинхуа ждать не собирается. Он резко хватает Бинхэ и Шэнь Цинцю за вороты, прянет назад, силком утаскивая обоих. Они по весу как пушинки, сами лëгкие и стройные. Цинхуа вспоминает ученичество, наполненное такими грузами, что спину и сейчас покалывает. И стоит оттащить обоих на приличное расстояние, как Тяньчуй вскакивает. Впрочем, неудачно. Сюя в мгновение ока вылетает из ножен и пронзает демона насквозь. Реакции Шэнь Цинцю можно позавидовать, но Цинхуа сейчас завидует своей. Годы той нервотрëпки на Севере не прошли даром. Тяньчуй, измученный, падает аккурат перед их ногами, и Цинхуа какой раз выдыхает. — Благодарю, шишу, — стушевавшись, бурчит Бинхэ. — Своевременно, — бросает Шэнь Цинцю. А с души, наверное, как камень упал. — Я говорил, что пришëл помочь. Толпа ликует, и Ша Хуалин стучит зубами. Лучшего исхода и не придумаешь. — Старейшина же мëртв, верно? — уточняет Цинхуа. — Скорее всего, — слабо кивает Шэнь Цинцю. — Ты не уверен в этом, шисюн? — Мало кто выживет после таких ранений, — Шэнь Цинцю сдвигает брови от раздражения. И Цинхуа, лишний раз не смотря на побеждëнного демона, тянет обоих заклинателей ещё дальше от зала. До того, пока Шэнь Цинцю не хлопает его веером по руке — сначала по той, которая держит Бинхэ, и только потом по той, что держит его.

***

— Нет, Самолëт, это не было в характере! — возмущается Цинцю. — Можно подумать, ты помнишь мой характер, — фыркает Цинхуа. — Цинхуа, если б знал, что Цюндин захватывают демоны, первым бы паковал чемоданы! — Ну и куда бы он отправился? Кому он нужен без Цанцюна? — Выкрутится, крыса помойная. Произошедшее на пике Цюндин дало определённые плоды. Цинхуа и так знал, что в теле его шисюна сидит другой человек, кто-то из того мира, прошлого. А вот братец Огурец о Цинхуа догадался сам. И они уже пришли к выводу, почему их так легко принять за пользователей. Даже обзывают этот эффект не иначе как «эффект отцовского инстинкта», а ещё проще «закономерность Бинхэ». И весь смысл концепции заключается в том, что своей чистой безвинной аурой Бинхэ побуждает их обоих к чему-то такому же светлому: к искренности, к мягкости. И к некоторому безрассудству. — Лучше скажи, что насчëт твоего убийцы. — Убийцы? — Не говори, что ты забыл и это! Я не могу объяснять тебе каждую тонкость твоего же мира! — Ты про Мобэя? — догадывается Цинхуа. — Да что там можно сказать? Ничего такого. — Как близко ты к тому, чтобы от всего отказаться? — Далековато, — бурчит Цинхуа. — Я имею в виду, думаю, я... немного изменил сюжет до тебя. — Ох, я и так вижу. Цинцю ëрзает на месте и удобнее берёт пиалу чая. В его хижине встречаться очень удобно. Здесь тихо, светло, а вместо того, чтобы нести чай самому, всегда можно позвать Мин Фаня. — Видишь? Я же не сделал почти ничего конкретно здесь... — Ты Бинхэ видел? — А что с ним? — Он похож на запуганного мальчика, что только познает доверие к кому-то? — Не отвечай вопросом на вопрос, — Цинхуа отворачивается. — Не похож он. — Вот именно! Ты представляешь, с каким замешательством я появлюсь здесь, смотрю на него и не вижу никакого запуганного подростка? Ты бы видел, что он творил с Мин Фанем, когда он забрал его подвеску. — Ох, подвеску! — вздыхает Цинхуа. — Подвеску! — поддерживает его таким же вздохом Цинцю. — Если думаешь, что он проиграл, как бы не так! Я думал, мне придëтся спасать Мин Фаня. — А-Ло не боевой, — качает головой Цинхуа. — Да какой из него, — Цинцю закатывает глаза. — Это от другого идёт. Он знает, что где-то там у него есть своё место, где его примут. И какое ему дело до шисюна, который не примет его так и так? Бинхэ уже не боялся даже моего гнева, потому что чуть что мог прибежать к тебе. — Не ври, он очень к тебе привязан. Смотрит на тебя и ждёт твоего одобрения. — Но стоит тебе замаячить на горизонте, как он радостно бежит с тобой отлëживаться. — Слушай, я чувствую какое-то обвинение с твоей стороны! Мы с тобой по одну сторону, чувак. — Нечестно это, потому что! — огрызается Цинцю. — Мне чуть что в лоб тычут ООС, а ты можешь увести его к своим ученикам, разболтаться обо всём и тебе ничего не будет! — Да с этой Системой какой год борюсь, — фыркает Цинхуа. — Выходит через раз. — Выходит? — Ну да, если очень сильно захочу. Раза четыре, наверное, так Мобэя спасал, уж не знаю, как она пропустила... Цинцю убийственно смотрит на него, Цинхуа отшучивается: — Да ладно тебе, чувак! Это, наверное, побочка от моего авторства. Она даже работать особо не хочет, я тут сильно не шикую, как видишь. — Тебе исполняют желания, а ты тут ноешь? Цинцю гневно указывает на него, хочет в него что-то бросить, но выходит лишь хлопнуть веером по голове. — Ну исполнила пару раз, я сам ни в чем не разобрался! То исполняет, то не исполняет. — Ты уже с жиру беситься скоро начнëшь! — Ой, умоляю, если так и будет, то точно не из-за этого. Ты вообще представляешь, какие на Севере будут роскошные условия, когда я обручусь с Мобэем? Он запоздало понимает, что про последнее стоило ненадолго умолчать. В Цинцю закипает злость, и Цинхуа замолкает насовсем. — Ещё со своим убийцей замутил, не стыдно? — бубнит Цинцю и цокает. — А вот если так много можешь захотеть, чего Систему не отключил? — Не могу, — тихо говорит Цинхуа. — Не представляешь, как хочу, а она всё ещё здесь. Поверь, хоть однажды получится — ручаюсь, узнаешь первым. — А сам почему не сбежал? — Не хочу. Представляешь, не хочу. Так уже привык и место пригрел, что бросать жалко. И Бинхэ оставить не могу, как сын он мне. — Не пишут с сыновьями такие непотребства, — язвит Цинцю. — А кто тогда читает? Не успевает их спор снова разгореться, как в бамбуковой хижине раздаётся стук. Немного торопливый. В голове у них — синхронный образ. Цинхуа поправляет их пиалы, кивает Цинцю, и тот разрешает войти. Это точно Бинхэ. Он старается не мешать им, когда они наедине, особенно, когда они его просят, но иногда ему невтерпëж. Шишу и Учитель подружились — почему же он не может посидеть вместе с ними? Иногда глаза Бинхэ выдают всего его с потрохами. На этот раз Бинхэ приходит с маньтоу собственного приготовления. У Цинцю множество вопросов, в нём копится злоба, но это отходит на второй план, задвигается на следующий вечер, когда рядом возникает Бинхэ. А Цинхуа готов помолчать, не спрашивая и разговаривая с Цинцю. Он готов просто слушать то, как Ло Бинхэ лепечет что-то про птиц и паровые булочки.

***

На Цанцюне всë утихает. Цинцю восстанавливает репутацию, демоны сильно не отсвечивают. А Бинхэ уже обучается у Мэнмо. На самом деле, знакомство их с далеко не юным могущественным демоном снов получилось скорее нелепое, нежели потрясающее и поразительное. Во-первых, потому что Нин Инъин заменил Цинхуа. Во-вторых, потому что за всё происходящее он, кажется, боялся больше самого Бинхэ. Мэнмо проникает в закрома сознания, в те тайные и тёмные части, о которых не знает никто. Цинхуа помнит, как ему снова пришлось держать Бинхэ в руках, когда демон достал наружу его ужасающие воспоминания. Перед глазами мелькают разные люди, разные образы и окружение, но неизменным остаётся одно: Бинхэ всегда вынужден стоять один против всех. Его сознание почти раскалывается, виски пульсируют, а голова клянётся разорваться на части. И вместо того, чтобы броситься навстречу иллюзиям в тщетной попытке раскрошить собственную память, Бинхэ лежит в руках Цинхуа, бормоча что-то несвязное. Цинхуа ужасается масштабом того, что написал. В рамках истории чьё-то прошлое лишь фундамент и конструкт, на котором строится характер. Но тут, в реальности, прошлое — неотъемлемая часть самого себя, кусающая, скребущая и кричащая, когда вокруг становится совсем тихо. Её не перерасти, не забыть и ни за что не уничтожить. С ней приходится... просто смириться. Как ты смиряешься с неприятным соседом в самолёте, как ты смиряешься со слякотью после дождя, как ты смиряешься с формой своих глаз. Он почти уверен, что Бинхэ его не слышит, но всё равно говорит ему, обещает, что станет лучше. Цинхуа не просит его забыть и отстраниться, но до последнего просит принять эту боль, ведь её не отвергнуть. И со временем иллюзия блекнет, растворяясь в окружающей белизне. — Ты в порядке, Бинхэ? — Цинхуа отодвигается и гладит ученика по спине. — Шишу... вы видели всё? — он совестливо опускает взгляд, отстраняясь и отталкивая его руку. — Я видел иллюзии, как и ты, — Цинхуа кивает. — Забудьте о том, что видели, если способны! Это... вовсе не то, что вам надо запоминать. — Бинхэ, не играй в игры со своей памятью, — мягко упрекает Цинхуа. — Никому ещё не удалось её победить. — Я не хочу, чтобы шишу видел меня в таком свете, — Бинхэ мотает головой и сжимает кулаки. — Этот ученик уверяет, что он в разы достойнее, чем... — Принимать самого себя следует с достоинством, Бинхэ. Всë, что когда-то с тобой случалось, составляет тебя, и я не вижу причин этого стыдится. Я ни за что не буду тебя стыдиться. Это влияние Мобэя, точно его. Цинхуа вспоминает о своём прошлом, но больше не с сожалением. Это надо было пройти, чтобы оказаться здесь. Цинхуа не хотел этого всего, но вина сгубит его, а не изменит всё. Бинхэ мнëтся и болезненно выдыхает. Он хмурится прежде, чем поднять голову; его чëрные, как уголь, глаза испытывают Цинхуа на прочность убеждений. И тот сносит это испытание. Он примет Бинхэ, даже если он пойдёт по протоптанной Системой дорожке. Каким бы в итоге не вышел Бинхэ, он навсегда останется ему сыном. В тëмных глазах мелькает проблеск веры. Бинхэ, успокоившись, кивает. Однако поговорить им не удаётся. Цинхуа поднимает взгляд и видит, как за спиной Бинхэ возник Мэнмо. До сих пор чётко в сознании всплывает картинка, как они переглядываются с седым старым демоном. Цинхуа не уверен, прознал ли старик тогда о его измене школе, о Мобэе, о прошлой жизни — однако почему-то в глазах Мэнмо плавает настороженность. Его не способно задеть ни одного телесное оружие, ни одно царство не сможет так просто его уничтожить. Мэнмо смотрит в глаза Цинхуа достаточно долго, чтобы тот нахмурился. Демон не залез в его разум, по крайней мере, пока, но Цинхуа тянет мысль так, будто она точно дойдёт до Мэнмо: Веди себя аккуратнее с моим мальчиком. И Цинхуа просыпается, изгнанный из обители снов. Довольно нелепо посылать его в такое важное событие. Куда правильнее было бы и вправду взять Нин Инъин, чтобы та, как и Цинхуа, защитила А-Ло от пагубного влияния Мэнмо. Или, например, послать их с Шэнь Цинцю. Тот, по крайней мере, знает о наставлениях чуть больше, да и от демонов защитит вероятнее. Они не говорят с Бинхэ, точнее, не говорят о нём много. Цинхуа осторожно напоминает Бинхэ о своих словах, однако о демоне более не спрашивает. Лишь рассказывает братцу Огурцу о том, что ему следует быть готовым к возросшему потенциалу Бинхэ.

***

Признаться, Цинхуа давно не говорит с Мобэем о шпионстве. Он уже, скорее всего, и не шпион вовсе, даже не докладчик. Раньше вылазки Хуаньхуа постоянно страдали от нападок демонов, а теперь Мобэй про них не вспоминает. И это верно, у него есть куда более насущная проблема — к примеру, извечные шутки Цинхуа о свадьбе, в которых Мобэй не может отличить иронию от серьёзности. Пока Мобэй-цзюнь, отец Мобэя, всё ещё является правителем, ни о каком обручении не идёт и речи. Мобэй не решается и спрашивать: даже если отец даст добро, остальные кланы обязательно воспротивятся. Союз демона и человека — неслыханная дерзость всем устоям. — Ваше высочество, — зовёт Цинхуа. Мобэй достаточно велик, чтобы на его грудь можно было откинуться, как на спинку стула. Цинхуа порой скучает по мебели своего столетия, но основные её функции удобно заменяет Мобэй. Он опирается на него, пока пишет. — Да, Цинхуа. Мобэю всё ещё не нравится то, что Цинхуа запрещает звать себя богом. Ему так отчаянно хочется назвать его идолом, Творцом, даже своим владыкой. Его удивительно сильно прельщает мысль, что Цинхуа, пусть и кажется незначительным Лордом, главнее и важнее Мобэя. И это, с одной стороны, смешно, а с другой же — Цинхуа польщëн. — Помните, мы говорили о Союзе Бессмертных? О собрании? — Да. — Как помню, вы собирались пустить на это собрание демонических существ из Бездны, самых ужасающих и опасных, — объясняет Цинхуа. — Вы... всё ещё собираетесь это сделать? Собрание Союза Бессмертных — отправная точка. Цинхуа мог и не противиться тому, что Бинхэ придётся отправится в мир демонов, в Бездну, однако не таким путëм! Пристыженного собственным Учителем Ло Бинхэ насильно столкнут в Бесконечную Бездну, без меча и надежд на лучшее. Демонический мир не обещает быть милосердным. Ненависть Мобэя к Хуаньхуа слепа, но не безосновательна. В его душе всё ещё гниёт неприязнь, воспоминание о Водной тюрьме. Ни одного покушение, даже совершенное под покровом ночи, не трогает его так же, как это. Жалостливый тон Цинхуа сразу наталкивает на мысль: — Ты не хочешь мне помогать. Мобэй старается звучать беспристрастно, но слова Цинхуа неприятно колят. — Я не говорю, что не стану, — оправдывается Цинхуа. — Буду честен, я совсем не хочу срывать собрание, подвергать невиновных учеников опасности. Но я не ослушаюсь, если вы прикажете. — Ты думаешь, что это бессмысленно, — чеканит Мобэй. Цинхуа спиной чувствует, как его грудь дëргается от рокотания. — Я не вижу смысла в мести, ваше высочество. — Мы видим, — он указывает на себя, как на что-то отдалëнное, отрешëнное от Цинхуа. — Ничего не должно прощаться просто так. Прощение — то, что стоит заслужить так же, как честь. — Прощение не то, что можно сделать ради кого-то. — И ты не заставишь меня их простить. Цинхуа поджимает губы и откладывает кисть. Цинхуа не способен заставить Мобэя простить, пусть для того и надо всего немного — одно лишь желание. Так властвовать над своим возлюбленным всяко выше его сил и принципов. Он оборачивается на Мобэя, хмуро сведя брови к переносице, и Мобэй подëргивает ушами. Он не выпускает Цинхуа из рук, но сильно ослабляет хватку. Обычно Цинхуа нравится чувствовать на себе его руки, но не когда он недоволен — Мобэй это знает. И Цинхуа, коротко выдохнув, обнимает его. Чувствует, как Мобэй от удивления вздрагивает. — Я знаю, что они сделали с тобой. Это не то, о чëм можно забыть, и я не говорил о том, что хочу изменить твои чувства, — он говорит с тяжестью в голосе, но чётко. — Я злюсь на них так же, как злишься ты. Я злюсь на многих, кого не могу забыть. Цинхуа устраивается на широкой груди Мобэя, и тот, окрылённый неожиданной поддержкой, прижимает его к себе, почти урчит. — Мне не дано понять, что это значит для демонов, — добавляет Цинхуа. — Но для людей прощение — это освобождение от обиды. Я не могу держать обиду так долго, я всегда прощаю. — Ты всё ещё злишься. Это не прощение, — мягко оспаривает Мобэй. — Прощение, — Цинхуа расслабленно закрывает глаза. — Сколько бы времени не прошло, я продолжаю злиться. Нельзя не злиться, когда с тобой обходятся плохо. Но я не жду ни от кого извинений, я не жду справедливости — я не хочу этого. Мобэй мог бы ответить, но продолжает слушать. — Прощение никогда не было про них. Это всегда было про меня. Я отпускаю не их, а мою на них обиду, потому что иначе она никогда не исчезнет. Скажи, дворцу Хуаньхуа когда-нибудь было дело до тебя? Мобэй прищëлкивает языком от упоминания школы, выпускает раздражение вместе со вздохом. — Нет. — И им никогда не будет. Те, на кого злимся мы, в конечном счёте, никогда не злятся на нас — им всегда плевать. Они не извинятся перед тобой, им никогда не будет стыдно, они никогда не поймут своих ошибок. Мне пришлось пройти слишком много, чтобы это понять. Я просто... хочу быть уверен, что это взаправду не бессмысленно, мой принц. Сердце Мобэя начинается биться чуть сильнее, когда Цинхуа называет его принцем. Оно всегда колеблется, если Цинхуа говорит, например, «милый» или «солнце». — Если ты так думаешь, — мурлычет Мобэй и приникает губами к его виску, — то я обязан прислушаться. — Ты не обязан, правда. Мне стоит принять демонические традиции, если я собираюсь на тебе жениться. — Если? — Когда, — поправляет Цинхуа. — Я просто хочу уберечь своих, наверное, это не плохое желание? — Не плохое, — бубнит Мобэй и снова целует.

***

В нём расцветает какое-то безусловно доброе чувство. У Цинхуа не возникает и мысли, что он может что-то в этом мире не любить самым нежным образом. Ворчащий Лю Цингэ странно подобрел после того, как его спас Цинцю. Мин Фань, бывший задирой несколько лет назад, спокойно принимает общество А-Ло, и тот, по правде, очень смешно дразнит его за кулинарные изыски. Цинцю, который, казалось, готов был проломить незадачливому автору череп, сник с гневом и счастливо отживает оставшийся срок в своей хижине. Нин Инъин, к счастью, едва напоминает Цинхуа себя из романа. Она сильно подросла, ширилась в бëдрах и плечах, а её хватка на мече поразительно крепка для нежной девушки. Бинхэ не скрывает от Цинхуа ничего — почти ничего, по крайней мере. И Цинхуа рад знать, что Бинхэ не питает к своей шицзе особых умилительных чувств. Он, по правде, всё ещё может проиграть ей в поединке. Да и сам Бинхэ сильно вырос. Цинцю дотягивается до его головы без труда, они оба — как стройные стебли бамбука, величественно возвышающиеся над остальными. А Цинхуа больше не может без усилий потрепать Бинхэ по голове, журя или успокаивая. Впрочем, тот возмужал не столько внешне, сколько внутренне. Цинхуа почти уверен, что столкнись он с иллюзиями Мэнмо сейчас — старика пришлось бы спасать первее. На лице Бинхэ постоянно теплится улыбка, чëрные глаза поблëскивают юношеской игривостью. До Цинхуа часто доходят истории с его миссий: с третьих, иногда и с первых уст. Цинцю старается не давать пары своим ученикам, давая им проявить себе в одиночку, в полную силу и в полную меру. Однако девушки ищут с ним встречи сами. Система отвечает, что это всë — природный шарм, но Цинхуа думает, что у девушек даже нет выбора. Они просто следуют наводке Системы. Однажды, например, в довольно далëкой захолустной деревне у южного побережья затаились демоны-лисы. Бинхэ расправился с угрозой всего за два дня, однако был вынужден где-то с неделю ещё жить там. Дочь богатого торговца, бывшая там проходом, приметила Бинхэ и всю долгую неделю не желала его отпускать. То меч спрячет, то наëмников по границе поставит, то попытается опоить. Бинхэ держался с честью, с которой не стал бы держаться даже Цинцю. Но под конец настолько устал, что попросил изгнанных демонов-лис отвлечь девушку. В другой раз отличился дворец Хуаньхуа. Миссия, формально, шла от двух школ, и от Цанцюна послали Бинхэ, а от Хуаньхуа — неумелую адептку. Бóльшую часть времени Бинхэ терпел и нападки врага, и неуклюжие ухаживания девицы. Зато, когда вернулся, передарил Цинхуа и Цинцю её шëлковые платки. Всë идёт своим чередом. Даже Мобэй, поражëнный ещё теми, давними словами Цинхуа, отбрасывает намерения напасть на собрании Союза Бессмертных. Ему и думать о подобном некогда: на Севере всюду склоки и всполохи, как тогда, когда Цинхуа ещё прятался за его спиной в страхе перед другими демонами. Ничего особенно страшного. Цинхуа лишь видит его чуть реже, и потому целует его на встречах чуть чаще. Система, на удивление, не противится ни единому событию. Она молчит о Союзе Бессмертных, о незаинтересованности А-Ло в женщинах, об отклонениях в характере персонажей. Цинхуа почти не вспоминает о том, что ей противостоял. Разве теперь это нужно, раз она сама не возникает? Добреет или затихает не столь важно, пока она молчит. На собрание Союза Бессмертных Цинхуа поезжает с Цинцю. Тот почти успевает попроситься к Цинци, но замечает, что и у Цинхуа появилась своя карета. — Шикуешь? — фыркает Цинцю, но без особого упрёка. — Могу себе позволить, чувак, — усмехается Цинхуа. — Боже, я серьёзно становлюсь избалованным? — Не волнуйся, до меня ещё далеко. — Ну да, у тебя же в учениках целый А-Ло! Хоть бы стряпней иногда делился. — Не успеваю, — отмахивается Цинцю. — Лучше скажи, ты точно отговорил Мобэй-цзюня? Собрание пройдёт спокойно? — Отвечаю и клянусь, — Цинхуа бьёт кулаком по груди. — Ему это уже совсем не надо. — Пожелал? — Обижаешь! Сам как-то надоумил. — Но правда, ты уверен? Система любит сюжетные повороты. Особенно с изменой. — Мобэй? Ты не на того думаешь. — А что? Шансы никогда не равны нулю. — И он бы стал что-то скрывать? Поверь, если б он хотел меня предать, ему бы не понадобилось тянуть до самого собрания. — Кто ж его знает, — Цинцю закатывает глаза. — Думаешь, Система возьмёт и забудет про главный сюжетный ход романа? — Нет, — признается Цинхуа. — Она обязательно этим воспользуется, но не так, как ожидаем мы. Сам посуди, Лю Цингэ здесь жив, Нин Инъин — добротная мечница, Мин Фань — наш союзник. Если Бинхэ не защитит себя сам, они смогут точно. И, главное, ты-то не злодей! Что бы не говорила Система, а ты не Шэнь Цинцю, которого помню я. — Да уж, если кто и столкнëт Ло Бинхэ в Бездну, то только судьба. Но я бы не надеялся на счастливый исход. Система старается сделать всё для Ло Бинхэ, но... — Она ничего не делает для Бинхэ, — отсекает Цинхуа так, будто разозлëн. Он продолжает улыбаться, но резкий твëрдый тон напрягает Цинцю. Тот давно знает, что Цинхуа питает крайне отеческие чувства к Бинхэ, однако не совсем осознаёт их масштаб. — Она старается, — бурчит Цинцю чуть погодя. — Я имею в виду, она наказывает меня, если я теряю очки расположения. — Ей просто хочется поиграться с нами, а не помочь Бинхэ, — в своих словах Цинхуа категоричен. — Она никогда не помогала, никогда не останавливала Шэнь Цинцю, а когда пытался я — наказывала и меня. Ей плевать на всех нас. Цинцю долго мерит его взглядом и в конце концов кивает. Система не занимает чью-то сторону, Система властвует как император, опьяненный своим титулом. Но Цинхуа знает, что держать её в узде способно лишь одно его желание. По пути к ущелью Цзюэди Бинхэ приближается к Лю Минъянь. Цинхуа и Цинцю наблюдает за этим издалека, как за историческим моментом. Главная ученица Сяньшу величественна, непостижимо красива и умна. Цинцю что-то шепчет о том, как загадочность ей придаёт вуаль на лице, и они смеются, когда Цинхуа припоминает «загадочный» наряд Ша Хуалин. Все главы собираются у ущелья наблюдать. Цинхуа сомневается, как сюда пустили его, учитывая, что ни один ученик Аньдина не участвует. Не сказать, что дело в боевых способностях его адептов, скорее в том, что им по большей части это не интересно. Соревноваться, выходить вперёд всех. Если бы аньдинца заставили выйти на поле битвы, он бы первым делом сдался, а вторым — поел. Все старейшины и заклинатели высшего чина собираются на платформе, пропуская учеников ко множественным входам в ущелье. Над расселинами пролетают гигантские орлы с поблëскивающими серебряными кольцами на когтях. Цинхуа коротко переглядывается с Бинхэ до тех пор, как его окончательно не прячет толпа. Цинцю, к сожалению, позволить себе открытого фаворитизма не может — три его ученика здесь и все участвуют! — Может, хотя бы помашешь? — уточняет Цинхуа и оглядывается на Цинцю. Тот раскрывает расписной веер и вздыхает, будто удручëнный недальновидностью Цинхуа. — Тогда мне придётся помахать всем. — Помаши всем, — ведёт Цинхуа плечам. — Ты хочешь, чтобы я выглядел, как макака? Цинхуа негромко прыскает и всего через минуту слышит, как Цинцю ставит тысячу духовных камней на Бинхэ. А потом, спустя минуту от начала соревнований, докладывает ещё около пятисот. Не фаворит, ну конечно. Справедливости ради, Цинцю ставит и на Нин Инъин, но гораздо меньше. Вот будет умора, если той свезет даже больше, чем её шиди. На хрустальном экране мелькали множество адептов. Выдающийся Гунъи Сяо, поражавший своим талантом присутствующих глав. Непревзойдëнная Лю Минъянь, уничтожая монстров с такой же быстротой и точностью, как её именитый брат. А у Бинхэ, что же, совсем не меняются ситуации. Таланту его можно завидовать сколько влезет, а окружению — вряд ли. Монстры падают к его ногами кучами, собственно, как и люди... Пара младших адептов вьётся вокруг и сбивает концентрацию, одна даоска неумолимо следит издалека. А если те несколько учениц с Хуаньхуа таки решат прыгнуть на Бинхэ, то главный герой окажется буквально в засаде! — А ты учил его сражаться против людей? — невназачай шепчет Цинхуа, притираясь к Цинцю. — Конечно учил, — обиженно бубнит Цинцю. Он молчит и добавляет: — Но против соблазнительниц — не уверен. — Давай, А-Ло, ты сможешь от них отстать! — едва слышно приободряет Цинхуа, пусть до Бинхэ его голос и вовсе не дойдёт. — Как учили на Аньдине! Цинцю до поры до времени не присоединяется, а потом, не сдержавшись, бросает: — Как учили на Цинцзине, придурок. — На Цинцзине учат сбегать? — Уворачиваться, — Цинцю пожимает плечами. Счëт Гунъи Сяо неизменно растёт, и Цинхуа сомневается, что ставка на Бинхэ оправдает себя. Впрочем, какое ему дело? Какое им обоим дело до того, какое место займëт Бинхэ? Единственное, о чём Цинхуа волновался до и волнуется сейчас — о безопасности сего мероприятия. Собрание Союза Бессмертных, без приукрас, одна из самых кровавых арок в произведении, и Система, пропуская её, словно жалеет участников. У Системы нет сочувствия. Вот Бинхэ выхватывает шимэй из лап случайного монстра. Вот он подгоняет отстающих пугливых учениц, дабы те не подверглись нападкам доставучих летучих лисиц. Вот он ведёт вдоль реки группку удивительно спокойных и вежливых девушек, проявляющих к нему аккуратное внимание. И вот переступает неглубокий ручеёк с бурлящей водой. Подозрение в Цинхуа возникает раньше, чем любая другая эмоция. Это интуиция, шестое чувство, указывающее на... что-то. Он тянет Цинцю за рукав, тянется высказаться, как с хрустального экрана вдруг раздаëтся визг. На глазах старейшин, глав и старших заклинателей из ручья тянутся скользкие когтистые руки, покрытые илом и тиной. Цинхуа перебирает в голове монстров, но Цинцю выкрикивает первее: — Трясинник? Преданный читатель не забудет ни единого монстра. Монстр хватает одну из учениц за ногу, валит на каменистую землю, и Бинхэ чудом успевает перерубить ему конечность. То тут, то там раздаются обеспокоенные вздохи. Поднимается ропот и гомон, Ци Цинци поднимает шум, оборачиваясь на главу Дворца Хуаньхуа. Она спрашивает с него, и остальные следуют её примеру. У Цинхуа холодеют руки. Он медленно поворачивает голову на Цинцю, и тот уже прожигает его диким недоверчивым взглядом, как зверь, к которому человек суëт руку. Что это? — почти читается в его глазах, и Цинхуа не в силах ответить. На экране мелькают силуэты пробегающих адептов. Бинхэ возглавляет их, приказывает держаться вместе и найти остальных. Трясинник — монстр с юго-востока, с людских территорий, и всё это кажется настоящим абсурдом. Летучие лисицы носятся стаями над головами учеников — не в восторге от изобилия добычи, а в таком же животном ужасе. Они застилают экран своими телами, и на целую минуту адепты пропадают из виду. Цинхуа замирает, слыша их рёв, шелест крыльев и отдалëнные крики учеников. Пытается что-то сказать, ищет оправдание тому, чему не способен даже найти объяснения. Мобэй не сделал такого, точно не он! Цинхуа не обеляет возлюбленного, он просто знает, что иначе тот не пропустил бы монстра с человеческих территорий. На экране буквально на пару секунд возникает Бинхэ: в грязных от вязкой тёмной крови одеждах, едва напоминающих о своём белоснежном цвете. Над его головой пробегает огромная тень; духовный орëл хрипло визжит и связь обрывается. Все главы в растерянности спускаются ко входу, решают за барьер, и даже Цинцю не позволяет себе медлить. Он выскакивает перед главой Юэ, встаёт около Цингэ, готовый в любую секунду сорваться. Цинхуа опустошëнно смотрит на потухший экран. Ни один духовный орёл не даёт связи. Ни один орёл не выжил в этом ущелье. Заклинатели кивают друг другу, проходят сквозь барьер, не желая оставлять учеников в беде. Цинхуа бросается назад к оставленным лошадям и прыгает на одну из них. Сердце почти пробивает грудную клетку, хочет вспорхнуть и вылететь, сломав рëбра. Цинхуа легко может улететь или ускакать на вершину, на Аньдин и снова спрятаться в руках Мобэя, потому что ничего снова не вышло. Как бы Цинхуа не думал, как бы не хотел, как бы не тянул эту чёртову мысль не тронь Бинхэ, не тронь Бинхэ, не тронь Бинхэ — Система никогда не назначала себя Фортуной. Система никогда никого не спасает, Система никогда ни о ком не волнуется. Система — это безжалостная писательница, в чьи руки попала вся эта рукопись. Цинхуа дëргает за вожжи, и лошадь срывается с места. Бинхэ ходит где-то у четвёртого входа, с другой стороны ущелья, и вход прикрыт неприступными кронами деревьев. Тропа — одна, и лошадь несётся по ней так, будто от этого зависит и её жизнь тоже. Цинхуа переступает магическую границу, бежит по извилистым ходам в скале. Вдали раздаются вопли и устрашающий звериный рëв. Всё ущелье гудит эхом, полнится визгами и криками как побеждённых чудовищ, так и людей. Цинхуа замечает, как над ним зависает устрашающая тень, и вместо того, чтобы поднять голову, он выпаливает: — Сгинь! Он машет рукой и бежит дальше; за спиной грохот и сильный удар, будто чья-то туша упала на землю. Нет, нет, нет! Так не должно было быть, я изменил это! Я поменял эту историю! Он находит тот самый ручей с до сих пор бурлящей водой. На руку, выскочившую из воды, Цинхуа смотрит с ледяной яростью, сжимает зубы. Тебя не должно здесь быть! Цинхуа сжимает кулак и буквально приказывает — Системе? миру? — Исчезни! Чëрная рука трясинника дрожит и одëргивается от него, как от огня. Вода бурлит, бурчит и вдруг затихает. Цинхуа чуть не плачет от бессилия. Он может приказать монстрам уйти, он может заставить взмывающих в небо тварей раствориться, но он просто не способен спасти Бинхэ. Он просто не способен переписать это, он не способен перейти эту черту. Цинхуа пытается найти Бинхэ во всëм этом кошмаре. Его руки дрожат, ноги держат с трудом, а все мысли, чувства и даже нутро в унисон кричат уходить, потому что в этом нет никакого смысла. Он отменил нападение демонов, он переубедил Мобэя, он взрастил чëртового Бинхэ и переплëл их судьбы лишь для того, чтобы это оборвалось здесь? Чтобы Бинхэ предали, бросили и забыли о том, какую добрую и искреннюю душу потеряли навсегда? С верхушек сыплется галька и камни. Земля под ногами дрожит, гремит и расходится в изломанных трещинах. Цинхуа пытается удержаться на ногах, прислоняясь к стене, и его с головой накрывает чëрный смог. Он закашливается, но пробирается дальше — к огню где-то вдалеке. Ведь это последняя сцена — Бесконечная Бездна. После Бездны не будет ничего. Бинхэ, как человек, как ученик, как его шичжи пропадёт с концами. Цинхуа застаёт нескольких измождëнных адепток, кашляющих от смрада и пыли. Они растеряны, испуганы и бегло указывают куда-то за спину. Система! Какого чёрта тут творится? — Открыта новая арка «Бесконечная Бездна и бесконечная ненависть». Так как последовательность событий была незначительно изменена, арка также подверглась некоторым изменениям, в частности.... Незначительно изменена? Я предотвратил нападение! Я отказался от роли предателя, чтобы избежать этого! — Так как несколько пользователей приобрели свободу действий, протокол исполнения сюжетных мероприятий также подвергся частичному изменению. Ты не можешь так делать! Ты противоречишь событиям, ходу истории! Почему? Почему? Цинхуа вырывается из облака дыма лишь для того, чтобы оказаться прямиком перед разверзшейся Бесконечной Бездной. Зияющая непроглядная тьма, из которой доносятся голодные визги монстров. Цинхуа оглядывается и цепляется взглядом за зелëное ханьфу Цинцю. Только не это! Кульминация арки, завязка романа и то, чего Цинхуа опасается больше всего на свете. Цинцю стоит перед Бинхэ и держит его на кончике меча, не даёт пройти. Бинхэ и руки не смеет поднять на Учителя, он стоит и смотрит на него с надеждой, с естественной теплотой, ведь это же Учитель, он не сделает ничего плохого. Цинхуа хочется вскрикнуть, но из горла не идёт звук, будто все связки вмиг подрезали. Он судорожно глотает ртом воздух, хочет побежать в сторону Бинхэ, как земля снова дрожит. — Пользователь не может вмешиваться в событие. Цинхуа стоит на ногах и выхватывает меч из ножен. Они же недалеко, как рукой подать! Цинхуа доберётся в два счëта, если запрыгнет на меч. — Пользователь не может вмешиваться в событие. От стены ущелья отлетает валун, Цинхуа едва успевает отскочить. Он больше не видит Бинхэ, не может его услышать, даже просто почувствовать! У него открылась метка, на его глазах умирали союзницы, а перед ним предстал Цинцю, связанный за руки, словно марионетка! Цинцю играет чужой спектакль и не может отказаться от своей роли. Что там происходит? Что с Бинхэ? — Пользователь не может вмешиваться в событие. Я не могу его оставить! Цинцю не может сопротивляться твоим приказам, сволочь! Он вытягивает меч, и тот сам собой падает вон из рук, прямиком к краю Бездны. Подойдëшь — упадёт окончательно. Цинхуа дрожит и растирает руки. Взгляд мечется по округе, вдруг будет то, за что ему дадут ухватиться? Открывшийся проход или... тот валун всë же сдвинется? Система холодно продолжает действо. Тьма в Бездне колеблется, словно волны на водной глади, и Цинхуа уже думает, что сможет по ним пройти, переплыть их. Что руки, бездумно тянущиеся из Бездны, выстроятся в мост и дадут Цинхуа пройти по нему. Я не оставлю Бинхэ одного! Отпусти их, какого чëрта?! — Пользователь не может вмешиваться в событие, — требовательно вторит Система. Прекращай говорить так, будто не слушаешься меня! Я хочу, чтобы пропустила меня к сыну, перестань мне мешать! Система барахлит, звенит, но продолжает повторять слово за словом: — Пользователь не может вмешиваться в событие. Цинхуа думает, что обойдёт Бездну по другой стороне, завернëт кругом. Он разворачивается, делает шаг, и Бездна будто взрывается. Поток горячей демонической энергии отталкивает Цинхуа и впечатывает в скалистую острую стену. Он слышит, как швы одежды трещат; спину прожигает огнëм, и Цинхуа ослеплён болью. Перед глазами белая пустая пелена, в раскалывающейся голове — омерзительный звон. Цинхуа опускается на землю, прижимает руки к ушам и просто молится, что это всё не взаправду.

***

Тёмная пустота Бездны бурлит. Цинхуа не знает, через сколько смог опомниться, прийти в себя. Кажется, на том месте он успел потерять сознание и провести в небытии лишний час. И за этот лишний час случается всë. Он вернул свой меч, он долетел до того самого каменного выступа, где видел Бинхэ издалека. Ох, милый, уверен, я знаю, как ты был напуган... Уверен... Я уверен... Цинхуа пытается удержаться, но лишь обессиленно падает на колени. Он так близко к краю, но не боится упасть, так близко к гибели, но совсем не боится смерти. Цинхуа наклоняется, заглядывает бесконечной темноте в самое лицо и не слышит отклика — Бездна замолкает перед ним. Его взгляд — пустой, уставший, запутанный — отчаянно ищет в темноте хоть намёк, хоть что-то, напоминающее о Бинхэ. Глаза сушит, грудь — дерëт. Густая пыль осела в его лëгких и не даёт даже вздохнуть. Цинхуа цепляется ногтями за каменный выступ, обламывая и сдирая их до крови. — Система, — лихорадочно шепчет, — как-как-как ты могла? Где, где он? — Сюжет арки «Бесконечная Бездна и бесконечная ненависть» завершëн тем, что Протагонист отправляется в Царство демонов после предательства Главного Злодея. — Нет! — Цинхуа срывает голос. — Цинцю никогда не предал бы Бинхэ, он бы в мыслях не посмел сотворить такое! — Сюжет... — Это не сюжет! Это твоя чëртова додумка для него! Сюжет — это то, что пишу для истории я, автор! Это то, как я пропишу поворот, это то, как я заверну сцену, это будет то, что я захочу из этого сделать, и я не хочу всего этого! Ущелье до сих пор гудит. Монстры до сих пор бесчинствуют, пробираясь к беззащитным ученикам. А Бинхэ... Я не смог уберечь даже тебя. Что я могу сделать? На что я вообще способен, если мне не под силам помочь тебе? Цинхуа вдыхает, и из глаз брызгают слëзы. Он сжимается, припадая к коленям и плачет от собственной беспомощности. Сколько бы благ ему не дано совершить, сколько бы заботы не дано вложить в этого мальчика, в конечном счёте, за Системой будет последнее слово. За ней всегда идëт последнее слово. Система всегда главнее. Система властвует здесь над всем. Цинхуа сжимает зубы. В нём не остаётся ни тени сострадания, ни тени стыда и ни тени вины. Цинхуа делал всё, чтобы исправить свои ошибки. Цинхуа лез на рожон, чтобы выковать свою судьбу; все лезли на рожон, чтобы выковать свою судьбу. Цинхуа вгрызался во все шансы и, наконец, понял, чего эта блядская Система так опасалась в нём. Он поднимается на ноги и смотрит вдаль, в пустоту. Этот мир, всё сущее, всё прошлое и будущее — его работа, как ни посмотри. И не только его, общая. Каждый в этом мире ожил, зажил собственной судьбой, которую Система лишь пытается изломать и разрушить. Цинхуа сорванным, осипшим голосом шепчет: — Система, оповести Цинцю. — О чëм пользователь хочет оповестить его? Цинхуа медлит. — Скажи, — и глубоко вдыхает, прожигая лёгкие воздухом, — что я выполнил обещание. Система пиликает, принимая сообщение, и Цинхуа тут же говорит: — Отключись. — К сожалению, пока основная функция сюжета не... — ЗАМОЛЧИ, — чеканит Цинхуа. Его голос холоден и прям. — Ты больше здесь не нужна. Я берусь исполнять твою работу. — Пользователь... — Отключись. ОТ КЛЮ ЧИСЬ Окно Системы заходится странными брызгами, лагами, её слова неразличимы в бессвязном потоке машинных звуков. Цинхуа делает небольшой шаг вперёд и ждёт, пока она не исчезнет окончательно. Никаких фанфар, никаких поздравлений. Завывающий ветер проносится над Бездной. Цинхуа шагает в пустоту. На самом деле, падать — не страшно. Цинхуа чувствует, как все внутренности устремляются вверх, а сам он — вниз. Но это свободное падение, это прыжок веры, это верная смерть, проще говоря, и это от и до его собственный выбор. Цинхуа выхватывает меч запоздало, запрыгивает на него, приземляется он сравнительно мягко, пусть и не видит практически ничего вокруг себя. Под ногами ломается что-то — останки, кости или попросту ветви. Повсюду хлюпающие шаги и угрожающее стрекотание, но не рядом. Где-то там, но почему-то не рядом. Теперь Цинхуа в полной мере осознаёт, почему Мобэй зовёт его богом. Почему Мобэй восхищается им, как недостижимым идеалом, как кем-то намного сильнее и важнее. Цинхуа шагает по Бездне, и ни одна тварь не смеет к нему сунуться. Он зовёт: — Бинхэ! И в стороне что-то или кто-то отзывается. Цинхуа бежит на ответный зов и словно не чувствует ног. Он сталкивается с кем-то большим, липким, демоническая энергия едва не разрезает меридианы. Цинхуа, плача, заключает Бинхэ в объятия. — Бинхэ! Бинхэ, это ты! Фигура в руках вздрагивает, почти рефлекторно сбрасывает его руки, но тут застывает на месте. Бинхэ поворачивается, ведёт ладонью по плечам, лицу и останавливается на затылке Цинхуа, куда съехало небрежно повязанное цикуо. — Шишу! — Бинхэ едва не задыхается, когда зовëт его в ответ. Вокруг рычат невидимые глазу демоны, обступают со всех сторон, и Цинхуа тихо шепчет, крепче обнимая Бинхэ: — Ты в порядке. Какое счастье, что ты в порядке! — Шишу, почему вы здесь? — тревожится Бинхэ и на ощупь пытается понять, не ранен ли он. — Что с вами случилось? Кто столкнул вас? Его голос торопливый, рваный. Бинхэ наверняка плачет и не верит своим ушам, но хватается за эту надежду как за последнее, что у него осталось. — Я сам спрыгнул, — расслабленно выдыхает Цинхуа. — Шишу! Здесь опасно, почему вы здесь? Вам... вам совсем надоела жизнь на Цанцюне? Вы решили, что так будет правильнее?.. — Не надумывай лишнего, Бинхэ! — Цинхуа пресекает его мысли. — Я всегда хотел защитить тебя, я клялся себе, что смогу. Я бы не позволил тебе остаться здесь одному. И только ему кажется, что тьма сгущается слишком сильно, что тени начинают водить круги около них, как ему достаточно простого ОТОЙДИТЕ, чтобы остановить их. У Бинхэ заплетается язык, и Цинхуа понимает, что его голубое одеяние пропитывается влагой. Цинцю пронзил его мечом, но... Бинхэ не хочет залечить рану. Весь его мир — один сплошной кровоточащий рубец, и Цинхуа не может сдержать это в одиночку. — Шишу... — Я говорил, что буду на твоей стороне, несмотря ни на что. — Вы... Вы даже не знаете, на чьей вы стороне, шишу! Учитель прав, мне не место на его пике, мне не место в мире людей! — О чëм ты говоришь? Бинхэ всхлипывает, отпихивает его и взмахивает рукой. По Бездне проносится полоса пламени, и языки огня освещают его всего. Белые одеяния запятнаны, обувь пропитана кровью, но, наверное, Бинхэ имеет в виду красную метку в центре своего лба. Причудливый иероглиф, подчëркнутый знак принадлежности к роду Небесного демона. — Шишу... — Бинхэ охает и прикладывает ладонь к губам. Его ресницы дрожат, чëрные глаза подëрнуты пеленой слëз. — Я не хотел... Вам не стоило идти за мной! — Я решу, что мне стоит и не стоит делать, Бинхэ, — хрипит Цинхуа и поднимается. Честно говоря, по сравнению с Мобэем, Бинхэ предельно тепло и осторожно обращается со своим шишу. — Я демон, шишу! Я... не могу вернуться. Даже если вы предложите мне полететь на мече, я не встану на него. Я... Демоны слишком отвратительны, чтобы быть с людьми. Я мог вас ранить, шишу, вас! Мне не место рядом с другими. — Знаю, демон, — Цинхуа устало щурит глаза. Он подходит к Бинхэ и, чтобы дотянуться до его лба, встаёт на цыпочки. Бинхэ отказывается к нему прикасаться, лишний раз рукой двинуть — страшно. А если заденет Цинхуа, думает Бинхэ, а если ему будет больно. — Не обессудь этого человека, Бинхэ, но у него полно своих секретов, — бормочет Цинхуа и пальцем гладит расцветающую красную метку. — Тебе не больно? — Шишу... — Мы в Бездне, мы уже в мире демонов. И здесь быть демоном вполне обычное дело. — Почему вы не боитесь меня? — сквозь слëзы спрашивает Бинхэ. — Почему вы не злы на то, что ваш шичжи оказался таким чудовищем? — Я не считаю тебя чудовищем, Бинхэ. И Учитель тоже. — Учитель бросил меня сюда, потому что я заслуживал этого! — Шэнь Цинцю иногда сам не знает, что говорит. И что творит — тоже. Но поверь, он... мы будем на твоей стороне, кем бы и где бы ты ни был, Бинхэ, мой мальчик. Бинхэ всхлипывает ещё раз и наклоняется, утыкается Цинхуа в плечо, чтобы обнять. Юноша большой и очень тяжёлый, но Цинхуа нетрудно его удержать. — Я пройду с тобой этот путь, мы обязательно вернёмся вместе. — Спасибо, — шепчет Бинхэ. — Спасибо, шишу. — Прошу, скажи мне, ты не осудишь этого Мастера за... небольшой секрет? — Я никогда не подумаю о шишу плохо! Я буду благодарен вам за всë, я приму смерть от ваших рук, если до того дойдёт! — Не переусердствуй, — сипло усмехается Цинхуа. — Я просто хочу позвать... своего жениха. С ним здесь будет гораздо легче.