Побочный эффект

      Луиза едва способна поднять ящик с фруктами, что уж говорить о перестановке целого дома. На это уходит невероятное количество энергии. Поначалу она запаниковала, что магия в Энканто вновь слабеет. Однако у родственников с дарами все шло гладко, и только одна Луиза чувствовала, как силы покидают ее. Посвящать себя работе она могла не более пары часов в день, чему была весьма разочарована абуэла. И сама Луиза, видя укор в глазах главы семьи, винила себя в непонятной слабости.       Мамина еда не лечила. Успокаивающие нервы травы Изабеллы, которые она обычно взращивала и высушивала для тети Пепы, тоже не приносили эффекта. Луиза плакала в объятиях родителей, не понимая, что же с ней происходит.       Чтобы к ней обратиться, любому человеку требовалось дважды, а то и трижды окликнуть отстраненную девушку. Луиза, всегда собранная и серьезная, стала мыслями присутствовать не здесь. И вообще нигде ими не присутствовать, кроме как в бездне самобичевания.       Она все чаще стала путать поручения: телеги с фруктами могла принести к ослиному загону, а самих ослов на рынок к торговцам. Луиза мотала головой, чтобы прийти в себя, и с ужасом осознавала, что же она наделала. Недоумевающие лица селян как небосвод на плечи Атланта давили на нее, и она робко распиналась в тысяче извинений, после чего убегала домой в слезах. Любые попытки вернуть былую концентрацию успехом не увенчались — растерянность стала новой чертой характера.       Луиза подслушивала разговоры ее родителей и абуэлы: последняя требовала повлиять на среднюю дочь. Без ее дара общине станет куда тяжелее! Джульетта едва ли не со слезами на глазах умоляла мать быть капельку снисходительней, дать отдыха ее девочке, но матриарх и слышать ничего не хотела. Девушка тихо плакала в ладоши и так же тихо уходила прочь от бесконечных недовольств.       Каждый день она просыпалась раньше положенного — солнце даже не успевало выглянуть из-за верхушек гор. И стоило ей открыть глаза, как груз вины окатывал ее, подобно ледяной воде. Она чувствовала, как каменеет каждый мускул в теле, а глаза наполняются влагой. Луиза плакала, и плакала, и плакала, пока не заканчивались слезы. Тогда она глядела в окно, наблюдая, как тьма сменяется светом, теплом, и не могла радоваться этому.       Луиза вообще всему перестала радоваться. Раньше она приходила в восторг от маминой еды, сейчас же безучастно жевала что-то, что по вкусу больше напоминало бумагу. Осознание собственной физической мощи всегда вдохновляло ее на подвиги; она обожала катать по десятку детишек на своей широкой и сильной спине и руках. Сейчас она едва могла поднять трех и вместе с тем выдавить неискреннюю улыбку. Ей казалось, что мир теряет яркость. — … словно он потускнел, — говорила Луиза Мирабель. — Все так сильно тебя нагружают. Ты просто устала, Луиза. Тебе стоит больше отдыхать, — убаюкивающе произносила младшая сестра, а Луиза едва могла уловить ее мысль.       Однажды Долорес и Мариано собрали всех за столом, чтобы объявить радостную новость. Луиза еле смогла выползти из постели и поучаствовать в общем сборе. Вся семья как на иголках не могла усидеть на месте, подозревая, какие вести они принесли. Долорес поставила коробочку с бантом напротив абуэлы. Та дрожащими руками раскрыла ее и ахнула, прикрывая рот рукой, сдерживая слезы. Она показала всем малюсенькие эспадрильи; пара ждала ребенка.       Восторг и радостные слезы накрыли всех и каждого. Кроме Луизы. Девушка глядела на довольную кузину и ее жениха, на вопрощающих и поздравляющих родственников, и пыталась понять — отчего ей безразлично? То есть да, она рада, но радость эта не переполняет ее. Луиза даже не понимает, как выразить это чувство, и просто обессиленно приобнимает супругов, пробормотав что-то вроде «мои поздравления».       Дни тянулись за днями, а Луиза на глазах тускнела. Семья беспокоилась, что она сильно теряет в весе — мышечная масса очень заметно сходила на нет. Мама готовила для дочери более калорийную пищу, но Луиза могла осилить только пару ложек. — Аппетита что-то нет, — тихо бурчала она и отодвигала тарелку.       Чуточку легче ей становилось к вечеру, когда она выходила во двор и наблюдала закат, силясь проглотить мамину еду. Будто на эти несколько минут она вновь чувствовала все те эмоции, которые заметно утратила за три года, будто она снова стала живой.       Луиза сидела так долго-долго, пока сумрак не окутывал ее с вечерней прохладой. Тогда приходил Камило и предлагал пройти в комнату и поспать — утро вечера мудренее. Луиза была убеждена, что всё как раз-таки наоборот, но не отмахивалась от заботы и послушно ложилась в постель, пытаясь заснуть. Сон был поверхностный, чуткий, будто она поменялась даром с Долорес. Сновидения она видела редко, а если и видела, то они по обыкновению представляли кошмарные, что сильнее изнуряло беднягу.       Луиза просыпается засветло, садится на постели, запуская ослабленные руки в истонченные волосы, и безэмоционально бормочет: — Мой дар… бесполезен. Я бесполезна. Я подвела всю семью. Я подвела все Энканто.       Она размышляет, пока мысли ее не уплывают в иное русло: а что было бы, если бы магия вновь не коснулась ее с восстановлением Каситы? Стала бы силачка Луиза обычной девушкой, на которую не вознесли бы весь физический труд общины? Осталась ли бы тогда жизнь той красочной и светлой, подобно нескончаемому фестивалю блаженства и любви?       Луиза не находит ответа на свои вопросы. Даже сил плакать больше нет. Впервые она запирается изнутри комнаты и продолжает обездвижено сидеть на постели, раз за разом задавая себе одни и те же вопросы.