Я и ты, да глок

May Roosevelt - Memoir #02 [06.12.09]

      Меня зовут Сергей Акумов, и в последнее время всё чаще задаюсь вопросом: сколько я сижу на мефе? Наверное, с прошлого марта, а сейчас уже декабрь, выходит, почти два года. Это чудесно.       Знаете, я просто обожаю трамваи, ведь в них так удивительно комфортно: кажется, будто бы ты едешь в неизвестность в какой-то коробке по громыхающим дорожным путям. Зима. Самое прекрасное время, которое вообще может быть на Земле; не уверен, что зима существует ещё где-либо во Вселенной, хотя, разумеется, вполне возможно. Я сидел возле окна, подперев щеку ладонью, глядя в него. Был типичный зимний день, как раз такой, как мне нравится: не туманно, но из-за идущего снега была плохая видимость; снежинки, летающие в воздухе, приземлялись на стекло трамвая с какой-то жестокостью: быстро летя, они врезались в него, мгновенно превращаясь в водяные капли, стекая по окну косыми потоками. Невероятно. Я завороженно наблюдал за всем этим действом, в один момент решив сконцентрировать своё зрение на пролетающих машинах, постройках и людях: здания были прекрасны, их бесконечные этажи прятались в облачном небе, машины рассекали снежный воздух, а люди, одетые преимущественно в чёрные сапожки и курточки, бежали по переходу на зелёный, шли, смеясь с друзьями, по тротуарам, куда-то опаздывали и эмоционально кричали в трубку телефона. Мне всё это нравилось. Мне не было ни холодно, ни тепло. Моя куртка сохраняла ровно комфортную для меня, слегка странно-прохладную температуру тела. Скоро моя остановка, придётся выйти и пройти совсем немного, буквально пару минут до кладбища. Тогда я наконец-то увижу тебя.       Трамвай тормозит, и я чуть не падаю, хотя, кажется, достаточно крепко держался за поручень. Наверное, руки совсем слабеют, но это ничего, скоро станет лучше. Я знаю. Ты тоже знаешь. Знал. Наверняка ты подозревал, что так и будет. Глядя в последние недели на меня, ты видел, ты всё знал уже тогда, ведь когда я ловил своё отражение в твоих глазах, я мог смотреть сквозь физическую оболочку, прямиком в твои мысли, туда, где отвратительный и мерзкий земляной червь уже начинал поедать тебя. Твои чёрные глаза становились ещё темнее, как будто совсем безжизненными. Я любил их. В самом высоком смысле этого слова. Мне хотелось, чтобы они остались со мной навечно. Теперь я действительно жалею, что не вырезал их тогда. Твои прекрасные глаза, Кир.       Знаешь, что я делал перед тем, как придти к тебе? Был у нашей квартиры. Я совершенно без понятия, что с ней сейчас происходит внутри. Но снаружи всё так же. Стоял, упёршись лбом в коричневую дверь, гладя облупившуюся «золотую» ручку. Я вспоминал, сколько счастливых дней она мне подарила, когда, надавливая на неё, мы заваливались в помещение, упоённо целуясь до сладкого возбуждения, твёрдых сосков и пальцев во мне. Я даже слегка подёргал её, проверяя, нет ли тебя точно дома. Может быть, твои мёртвые глаза мне просто приснились. Со мной в последнее время уже многое случается, так что… Но ты не открыл. Значит, ты умер. Ну, да. Как очевидно. Восемьдесят миллиграмм перрорально. Просто для того, чтобы немного стало легче.       Я не хочу умирать.       Я хочу жить.       Но я не хочу существовать.       Я сам виноват.       Общество меня не гнобило, не ломало, не унижало, не затыкало рот, не промывало мозги, не хотело морально раздавить, не насмехалось, не насиловало.       Просто я сам хотел это почувствовать. Теперь получаю по заслугам.       Вид из окна на лестничной площадке чудесный, особенно в такой день. А ещё стены подъезда холодные, и я мог заболеть, простудиться. Я не стал бы лечиться.       Для кого?       Я чувствовал эмпатию разве что к себе самому. Слёзы скатывались градом с моих щёк, и было совсем не радостно. А так хотелось.       Гранит обычный, серый и безвкусный. Я падаю на колени и пристально всматриваюсь в землю: мне очень хочется увидеть того червя, о существовании которого я знал уже слишком давно. Я и вправду пытаюсь его разглядеть на глубине нескольких метров. Хочу забрать его с собой и отправиться на рыбалку на «наш» грязный прудик с утками, словить самую большую рыбу и покорно принести тебе её в зубах, как верный пёс. Я ведь не умею нормально строить отношения, я слишком ломаюсь под тебя, а потом уже не могу отпустить. Только не это. Но я обожаю одиночество.       Одиночество с тобой.       Пожалуйста, не оставляй меня. Я сделаю всё, чтобы быть с тобой рядом, Кир.       Воспоминания нашей жизни пролетают в голове.       Помнишь, как ты бил меня прямо по лицу той мокрой половой тряпкой? Опускал перед своими «друзьями», утыкая носом в ширинку, а потом заставлял сосать, беря до основания, пока они жадно ловили каждое моё движение. Обращался на людях со мной, как с пустым местом. Я очень хорошо помню, как мы ждали электричку на вокзале, ведь тебя позвал адекватный знакомый на день рождения какого-то авторитета в соседний город. Ну, тот знакомый, забыл имя. Он у нас в гостях ещё как-то был.       Ты, разодетый в лучший классический костюм, что мы нашли на базаре, кутался в польское пальто, скуривая одну за одной сигареты. От нервов, разумеется, ведь тебе нужно было сверкать и выделяться среди серой массы там, завести нужные знакомства, а я был «+1», твоей скромно и невзрачно одетой сучкой, что должна была сидеть рядом с такими же парнями и девушками, ожидая, пока их возлюбленные соизволят отправляться обратно домой, кто на такси, кто на машине, а кто на электричке. Прошло десять минут, как мы ожидали на платформе, и тебе стало скучно. — Серёж, а ты когда-нибудь нуждался? — Что ты имеешь ввиду?       Твои губы искривились в неприятной ухмылке, а в глазах загорелся азартный огонёк. — Побирался когда-нибудь?       Ах, вот оно что. — Нет, слава богу.       Зря я это сказал. Ты, склонившись ко мне, прошёлся языком по мочке уха, больно прикусывая её, и хрипло прошептал: — Надо учиться, Серёженька. В конце концов, подумай, чем на жизнь зарабатывать будешь, когда я вышвырну тебя. Ты ведь… когда-нибудь наскучишь мне. — Я крепко схватился за твою руку, испуганно глядя в лицо: тёмные глаза смотрели как-то расстроенно, словно сквозь меня, несмотря на то, что губы изогнулись в кривую усмешку. — Будь уверен, я позабочусь, чтобы никто в городе не дал тебе работать шлюхой, а другого ты всё равно не умеешь. Так что, давай, развлекай меня.       Я знаю, что ты имел ввиду совсем не то, что говорил, ущербно выражая свою заботу.       Мысль, чтобы испытать такое унижение перед совершенно незнакомыми людьми, прошила мозг острыми иглами. Так возбуждает.       Быстро-быстро закивал головой, взглядом спрашивая, что нужно делать. Ты распрямился, окидывая перрон.       — Видишь вон ту пару? — Твоя забитая рука махнула в сторону мужчины и женщины, мирно ожидавших поезд. — Они выглядят очень даже прилично. Иди к ним и проси милостыню, давай, не стесняйся. Без денег можешь не возвращаться, понял?              Ты легонько подтолкнул меня в спину, продолжая улыбаться. Я направился к ним, пытаясь сформулировать реплику. Подойдя, хорошо прокашлялся, привлекая их внимание. — Дайте, пожалуйста, сколько не жалко…       Мужчина, брови которого моментально взлетели вверх, подтянул ближе к себе чемоданы и жену, обнимая её за плечо. — Молодой человек, уйдите.       Чёрт-чёрт-чёрт. — Пожалуйста, прошу, хотя бы несколько копеек, кашель совсем замучал, на таблетки не хватает. — Молодой человек, я что, неясно выразился? — Нет, ясно, но мне и вправду очень нужно, пожалуйста, всего лишь несколько копеек! — Зашёлся, словно в приступе, кашляя в сгиб локтя. — Несколько копеек на таблетки, умоляю…       Теперь мужчина нахмурился. Его жена, потянувшись к сумочке, негромко бросила: — Ну, Виталь, перестань, мы ему дадим, и он отстанет.       «Виталь», начиная раздражаться, положил руку поверх супруги, недовольно обращаясь к ней и мне. — Куда ты за кошельком лезешь?! Он сейчас как рванёт с ним, лови его майкой. Уйди, кому говорю! Что, людей мало вокруг? — На платформе и впрямь было достаточно много других граждан, те, которые были подле нас, презрительно меряли мою фигуру взглядом. — Иди, иди.       Жаль, что он не мог знать, как сейчас усложнял себе жизнь. Просто так я никуда не уйду. Супруг намеревался потянуть жену и багаж подальше от меня, ну уж нет.       Колени больно стукнулись о плитку, а я, вцепившись в бочину чемодана, надрывно прохрипел: — Умоляю, прошу, хоть копейку дайте на еду… Хотя бы одну…       Мужчина, матерясь, рванул чемодан, а жена, вскрикнув, быстро вытащила кошелёк из сумки, бросая мне аж целую купюру. — Убирайся отсюда, паскуда.       Брезгливо толкая меня ногой, он поморщился. — Спасибо, спасибо! — Я рассыпался в благодарностях, сжимая бумажку. — Спасибо… — Обмудок, блять, пшёл отсюда! Света, не стой. — Плюнув, он развернулся, таки утягивая жену с вещами дальше по перрону. — Уродец больной.       Ты, засовывая в кошелёк гривну, квакал, забавляясь театром одного актёра, откровенно потешаясь над моим унижением, упивался ощущением власти. Впрочем, было кое-что ещё. Снова шёпот у уха. — Какая же ты послушная блядь, Серёжа. У тебя вообще есть чувство собственного достоинства? Я-то думал, ты хоть сейчас воспротивишься, но нет, как безвольная дрянь пошёл просить милостыню, стал на колени, серьёзно? Хотя, а почему «как»? Ты и есть безвольная дрянь, за это тебя и люблю. — Чмок в щёку. Выдохнув тяжёлый дым, ты еле различимо бросил. — Но зачем тебе всё это?..       Не за это ты меня любишь, я знаю.       А помнишь, как надел на меня чокер-ошейник и пристегнул за кожаный поводок к батарее, уйдя на весь день, а после притащился под ночь, помятый и потрёпанный, с рассечённой бровью и ссадинами по всему телу. Двенадцать часов я молил всех несуществующих для меня богов, только вернись, только вернись. Обязательно. Сплюнь на пол и заставь меня вылизать его дочиста. Скажи мне, что я урод, что я так похож на своего отца, как это часто делала мать, пока я не съебался от неё подростком.       Пожалуйста. Что угодно, только не оставляй меня.       Умоляю.       Ты, отстегнув поводок, завалился рядом, укладывая голову на моё подрагивающее от напряжения плечо. — Я так устал, Серёжа… — Знаю, Кир. Можно…       Ты лишь слабо усмехнулся. — Иди, конечно, я подожду.       Рванув в уборную, почувствовал, как слёзы начинают обжигать щёки. Мне прекрасно известно, зачем ты пристегнул меня — иначе я бы увязался за тобой, ведь не смог бы спокойно позволить уйти на такую крупную сходку. В последний раз, когда я пошёл, тебе пришлось ещё две недели сидеть у кровати, запихивать в меня таблетки, менять постельное, платить доктору, следить, чтобы бинты не разматывались; в ногу попала пуля, калибром всего лишь 4,5 миллиметра, но мне не повезло, ведь стреляли в упор со смешного, по сути, оружия — облегчённый Макарова, скорее всего, ижмеховский. Если бы целились в голову даже с нескольких метров, череп бы снесло. Как я тогда вопил от боли… Багряная жидкость лилась вдоль предплечий, пока гарда упиралась в чужие рёбра, — либо я, либо меня. Ты дотащил моё тело домой, вызванивая знакомого доктора. Адская боль, словно ногу разрывало изнутри, было жарко от пули в мышцах, и я не отпускал глок, скользкий от крови, — если бы не он, мне пришёл бы конец прямо там, на складе. С тех пор ты отдал его мне, и теперь он сопровождал меня каждый день в пришитом внутреннем кармане куртки или ветровки. Это самый лучший и нужный подарок за всю мою жизнь, Кир, я буду хранить твой глок до последнего вздоха.       Кир, ты слышишь? Слышишь? Я люблю тебя больше жизни, сильнее, чем наркоту, крепче, чем что-либо в этом мире. Помнишь, как ты держался трезвым неделями, но, в итоге, напиваясь вусмерть ракией, сначала немного бил, так, для вида больше, а потом трахал меня почти на сухую? — Кир! Ах… так больно. — Слёзы лились из моих глаз, смешиваясь с холодным потом, а алкогольное амбре из твоего рта вызывало порывы блевать. Член совсем не скользил, с трудом входя в меня, ведь на растяжку как следует время никто не тратил. — Прошу, позволь взять смазку…       Ты уткнул меня носом в подушку, крепко сжимая шею, и зло прошипел: — Молчи, Серёжа, думаешь, мне не больно? Терпи, пока у меня ещё стоит на тебя, сучка. — Я лишь скулил, прикусывая наволочку, и пытался расслабиться, но никак не выходило. Ты, замедлившись, вытащил член, поднимая меня с кровати за шкирку, как котёнка. — Блять, ладно, возьми уже смазку, быстрее.       Мои руки ловко изъяли тюбик из комода, а я лишь тихо бросил «спасибо», укладываясь обратно в коленно-локтевую. Дело пошло легче. Потом, когда ты засыпал на кухне, так и не приняв душ после секса, я менял простыни и наволочки, убирал со стола остатки ракии и фантики; меня всегда удивляла твоя привычка употреблять крепкие алкогольные напитки, закусывая сладким. Однажды я спросил «почему?», а ты, взъерошив мне волосы, рассказал, что в армии только так водку и пили, под конфетку, причём одну на четырёх.       Кир, у тебя просто ностальгия, да… Из всех твоих прочих рассказов я не очень понимал, зачем было скучать по прошедшей «юности в сапогах». Помню, как ты рассказывал о пропавшей селёдке, что вам жарили на обед, о квашеной капусте, что никто не ел, ведь она была аж почерневшей, о том, как вас запускали в подвал с ямой практически вместо пола, на несколько часов. Яма была с капусткой, и вас заставляли переворачивать её, чтобы лучше проквасилась. Теперь, когда я видел милую бабушку с ароматным соленьем на базаре, меня передёргивало, ведь в памяти всплывали твои слова: «Понимаешь, никто никого не выпускал, задача стоит, время отведено. А ссать хотелось — пиздец, не в штаны же мочиться. Танцевали кордебалеты там, но, хах, без толку, разумеется, итог один — в капусту…» Я откладывал ложку, борясь с приступом тошноты, а ты невозмутимо продолжал есть мою стряпню в виде куриного супчика. Сначала мне думалось, что у тебя стальные нервы и пищеварительная система, но потом я понял, что нихуя, так только могло показаться на поверхности. — А… А что же вы ели? — Хлеб. Когда кто-то возвращался из увольнения или если родственники кому чего-то присылали, то ещё что-то. — И всё?.. — Ну, почти. Есть всё равно хотелось, так что и в столовой кушали. Правда, то, что хотя бы пахло съедобно, например, гречку с тушёнкой и комбижиром… Это было редкостью. — Но как же вы это выдерживали вместе с физическими нагрузками? — Человеческий организм, Серёжа, удивителен. Никто не знал, что мы способны даже так выживать, но, как видишь, я сейчас здесь с тобой. М-да, я бы мог написать книгу по биологии, наверное… — Ты задумчиво смотрел на меня, резко повысив голос. — Блять, да кто тебя учил суп без хлеба есть! — Но я не хочу… — Пошёл и отрезал, быстро. Или я сам тебе сейчас отрежу. А ну, стоять. Это что за две ложки супа ты себе налил? — Я больше не съем, Кир… — Чего-чего? Ты здоровый парень, гастрит или язву себе хочешь? Суп — это вода, что ты там не съешь? Давай сюда тарелку. — Но ведь там овощи… И мясо… — Без разницы. — Ты забрал тарелку, доливая мне суп. Отрезал хлеб. — Ешь. — Я же сказал, что не хочу, зачем ты меня заставляешь? Одного половника мне хватило бы с головой. — Ешь я говорю. — Для меня это много, я ведь уже сказал. — Сука, давай тебе кое-что поясню. Умеешь пришивать подворотничок к воротничку? — Ты же знаешь, что не умею, к чему этот вопрос, блять? Зачем мне уметь его пришивать? — Дело не в умении и не в желании, и вообще ни в чём. Дело в самом пришивании подворотничка, таким вот образом. Понял аналогию? — Нет. — Дело не в насыщенности и не в количестве супа, а в том, чтобы закрыть рот и кушать его, потому что я так сказал. — Как мне с закрытым ртом есть-то? — Не дерзи. Теперь понял? — Да. — Так в чём дело? — В самом процессе, Кир, в процессе…       Слушался тебя, зная, что лучше не продолжать возражать. Мне кажется, армия всё-таки оставила неизгладимый отпечаток, Кир. Твои шутки не всегда были понятны, порой, излишне деревянны. Помню, ты спросил у меня: «Серёжа, что думаешь, как за пять минут похавать, постирать портянки и потрахаться?» Я растерянно пожал плечами, и вправду пытаясь понять, как за пять минут можно успеть всё это. — Эх ты, очень просто: кидаешь в тазик с мыльной водой портянки, ставишь над ним Машку раком, ей на спину — котелок с борщом, и — вперёд!       Пытался рассмеяться вместе с тобой, но что-то не получалось. Наверное, это потому, что я не служил, оттого и чувства юмора у меня не было: иногда я смеялся над тем, что ты слушал с неизменным выражением лица. — Кир, разве это не смешно?.. — Над таким только гражданские смеются. — Да ты и сам гражданский уже который год.       Говорят, те, кто служил, в цирке не смеются. Прикольная шутка? Скорее уж горькая правда. Потому ты забавлялся своими способами, понятными зачастую лишь тебе же самому, вроде того, чтобы побить меня, выпить, а иногда — снюхать, поиздеваться над кем-то, то есть, пойти на работу. Но ты называл это службой. Мне было обидно за тебя, за то, что ты зарабатываешь деньги таким вот способом у каких-то отморозков в одной из городских банд, но, наверное, тебе это было необходимо. А может, и наоборот, такая деятельность лишь больше раскачивала твои нервы, медленно сводя с ума. Зато платили неплохо, пока я корячился грузчиком где попало, часто забывая помыть руки перед тем, как съесть что-нибудь, или вообще пообедать. Таким образом, возможно, хотел понять тебя, узнать, через что ты прошёл, но — безрезультатно. Надо было ещё в восемнадцать призываться, а не откашивать, тогда был бы с тобой на одной волне, но теперь уже поздно, да и ни к чему.       Но это не мешало мне любить тебя, пусть наши отношения были предельно нездоровыми, а я говорил себе, что кто сейчас живёт лучше? Я не умел быть опорой и поддержкой, ведь тогда бы ты изменился в лучшую сторону, хотя бы бил не так жестоко. Кир, ты прав, я не имею чувства собственного достоинства, ведь, в противном случае, давно бы ушёл от тебя, но не мог, не мог этого сделать — ты подобрал меня, считай, с улицы, когда всё, на чём держалось моё хрупкое благополучие дилера, рухнуло, изрезая моё тело осколками глупой самоуверенности, ломая до такой степени, что я нарушил с твоей лёгкой подачи одно из главнейших правил — не употреблять самому… С тех пор я больше не могу вернуться к прежнему себе, что с надменной ухмылкой смотрел на таких, как я настоящий, зашуганных, изнемождённых и разочарованных в жизни; казалось, это не для меня, ведь я обладал смекалкой и изворотливостью, умел выходить из воды сухим и со смолящей сигаретой. А теперь я привык ломаться, это стало приносить удовольствие, унижение казалось таким заманчивым и возбуждающим: когда ты ставил меня на колени, широко расставляя ноги, подкуривал и стряхивал пепел на мои чёрные-чёрные волосы, пока я сосал, — было охуенно, казалось, я могу пасть ещё ниже, несдержанно толкаясь в свою руку, чувствуя, как твой член проскальзывает прямо в глотку, надавливая на стенки, пульсируя. Я уже вспоминал, как делал минет перед твоими «друзьями»? На самом деле, до чёртиков возбуждающе, когда они смотрели на меня, такого грязного, абсолютно не смущающегося чужого присутствия — их дешёвым проституткам стоило бы поучиться, но я был непревзойдён, да… Двигая бёдрами вперёд, надрачивая, не доставая член, я помогал себе второй рукой; глаза закатывались от осознания, что они все смотрят, их взгляд направлен только на меня, они мечтают так же проехаться головкой по моим губам, растягивая тонкие ниточки слюны между, спустить на моё личико, насладиться большими и выразительными травянистыми глазами, покорно глядящими снизу вверх. — Слушай, а сколько с твоим мальчиком потрахаться стоит?       Кому-то мой рот явно приглянулся. И не только. — Мы в отношениях, поэтому нисколько. Для тебя он не «мальчик», а Сергей.       Ты приобнял меня, пока вокруг раздавались смешки. — Да ладно, перестань. Ему даже не западло на людях сосать, окстись. Понимаю, что немало, но, блять, назови цену.       Я, брезгливо фыркнув в сторону какого-то парня, прижался к тебе ближе, потираясь ширинкой о бедро, томно выдыхая; руки обвили твою шею, а мои сухие губы прижимались к острым ключицам, зубы слегка прикусывали выступающие косточки. Шепнул на ухо: «Продолжим дома, Кир? Мне мало.» — Сказал же, нисколько. Пока я жив, блядью он работать не будет. Только, разве что, для меня.       Зря, очень зря…       Твоя забота вышла боком, убив тебя. Тот подонок рассчитывал запихнуть меня в свой притон, как одну из самых дорогих шлюх, рубить ебанутые бабки и привлечь новых клиентов. Тварь… Глок вновь спас меня и помог отомстить, будто твоя душа осталась в нём, защищая; один раз он даже упал на плитку в кухне, параллельно оставляя глубокий порез на той же ноге, в которую когда-то попал свинец, словно ты, не имея возможности побить меня, всё же доставил порцию боли. Хотя, была ли у тебя «душа», что-то светлое внутри, или её выбили за годы в армии, пребывание и службу в банде, забрали все те, кого ты сломал от скуки или по заданию? Всю жизнь тебе не хватало трудностей, препятствий, а я всё никак не ломался до критической точки, стелился под тебя, но не уходил, продолжал говорить, как ты мне дорог, даже когда больно держал меня за волосы, натягивая на член, или шептал, как одержимый, что не оставлю, когда ты, еле держась на ногах от водки и морального опустошения, бил меня половой тряпкой. Слёзы лились из твоих глаз, склеивая длинные ресницы, а голос давно сел от крика. Твои руки ослабевали. — Сука, да когда же ты свалишь?! — Я не уйду, Кир, не бойся, никогда не уйду. — Блять, я прошу, свали нахуй отсюда, не приближайся ко мне. — Нет, я никогда так не сделаю. — Серёжа, почему? Скажи, почему ты никак не уйдёшь? Что мне нужно сделать, чтобы ты больше никогда не рискнул подойти ко мне, ответь? Блять, зачем… — Кир, неважно, что ты сделаешь, я не уйду. — Гладил твои плечи, сцеловывая слёзы с острых скул. — Ты ведь говорил, помнишь? О подворотничке. — Причём здесь эта хуйня? Я спрашиваю, зачем ты остаёшься со мной? — Дело в самом пришивании подворотничка. Со мной так же — дело не в том, сколько и как сильно ты меня ударишь или унизишь. Дело в самом процессе, в том, чтобы быть непосредственно рядом с тобой, пусть и рука у тебя тяжёлая.       Ты любил меня потому, что я был единственным, кто не бросил тебя, не ушёл, не отвернулся. Почему же я любил тебя?..       Потому, что ты был единственным, кто не бросил меня, не ушёл, не отвернулся.       Мы были недостающими частями пазла друг для друга, но в этом и крылась прелесть всего: отдавая, что имели, мы теряли это для самих себя, не обладая возможностью заполнить образовавшуюся пустоту, и так по кругу, снова и снова, обретая и безвозвратно утрачивая. В этом-то вся суть, в процессе. Говорят, любовь, если копишь годами, плесневеет; пока однажды не поймём, мы только то имеем, что отдаём. Стоя сейчас на коленях у твоей могилы, я понял смысл этого выражения. Когда тебя больше нет, Кир, я ни о чём не жалею и ничего не страшусь, ведь у меня ничего нет более. Ты спросишь, а как же твои деньги? Я отнёс почти всё в тот детский дом, который стоит напротив окон многоэтажки, где я вырос. Наверное, единственное доброе дело за мою сравнительно недолгую жизнь. Весь этот месяц, как ты лежишь в гробу, я протаскался по клубам и притонам, сливая остатки валюты на алкоголь и метамфетамин, случайных блядей и других людей, но лучше не стало. Мне не стало лучше, понимаешь? Но я знаю, как это исправить, ведь кое-что в этом мире мне всё ещё принадлежит — твоя душа и глок. Верю, что она у тебя была.       Лезвие пять миллиметров такое холодное… Кажется, температура упала. Снежинки оседают на землю и моё тело, но я уже будто не здесь, хотя сердце отдаёт слабой пульсацией по барабанным перепонкам, а тёплая кровь стекает по запястьям, раскрашивая белый-белый снег причудливыми узорами тёмной венозной крови. Я ложусь рядом с тобой, прикасаясь к граниту. То, как заказывал надгробие и похороны — мои последние воспоминания, больше ничегошеньки толком не помню за прошедший месяц, всё смешалось в какую-то одну вакханалию, но оно и к лучшему, словно этого времени и не было, словно я не был безбожно пьян и вмазан, толкаясь в глотку какому-то рыдающему от боли парню или нагибая молоденькую студентку за мусоркой. Словно ничего этого не было. Даже записку написал, представляешь? Отправил твоему знакомому, что как-то приходил к нам в гости. Ты говорил, что он, вроде, адекватный. Надеюсь, её прочтут…       

XX.XX., примерно в обед, я буду лежать у могилы Кира Курседова. Похороните меня рядом с ним. Глок положите в гроб. Деньги на надгробие и прочее лежат у нас в квартире, на обеденном столе. Ключ в конверте. Мои документы там же, на столе. Если хватит оставленных денег, то закажите, пожалуйста, надпись на надгробие: «Я и ты, да глок»