you're in the wind, i'm in the water.

— мы победили, цутако, знаешь?

***

      кажется, прошла вечность с тех пор, как наступил мир и организацию распустили. томиока возвращается в родную деревню и его не узнают — напуганный мальчишка, который искал помощи в каждом доме, теперь спокоен, умиротворен, приземлен. со смерти всей его семьи прошло много лет. он вырос, возмужал, потерял руку в сражении и кажется, полностью смирился с потерей близких. почивших родителей и старшую сестру похоронили немного поодаль от деревянных домов, там, где надгробия не будут тревожить.       гию рассматривает могилы еще пару секунд, прежде чем начать приводить их в порядок. стряхивает пыль, отмывает грязь от имен и дат, выбрасывает давно засохшие цветы и кладет новые, на каждое из трех надгробий по букету. не боясь запачкать юкату, он садится на колени на каменную плиту и очень тяжело вздыхает, прежде чем начать говорить. — мы победили, цутако, знаешь? — негромко начинает тот, не посмев поднять глаза на выгравированную строчку с именем сестры, — представляешь, именно мое поколение это сделало. столько лет борьбы с этими чудовищами, и только сейчас всему был положен конец. я тоже был там. вот, как результат.       гию выдавливает нервный смешок, болтая остатком когда-то целой руки в свободном рукаве. — простите, что не навещал. мало веселья было в это время, сами понимаете, нужно было хорошо подготовиться, чтобы внести свою лепту в уничтожение демонов. я надеюсь, среди убитых моими руками демонов, был тот, который отнял вас у меня. — лицо гию грустнеет. — я вырос. пап, теперь я точно смог бы побороть тебя. мам, цутако, я мог бы носить вас на руках. была бы у меня вторая рука. и были бы вы. — откровенничаешь? — слышится чужой голос из-за спины.       томиока сразу же оборачивается. перед ним предстает шинадзугава. что за черт? — здравствуй. — со слегка удивленным выражением лица, произносит брюнет. — здравствуй. — наконец отвечает блондин. — наши деревни, видно, недалеко расположены. я краем уха услышал, что и ты пришел навестить родных.       санеми неловко чешет затылок, прежде чем поклониться почившим. — вот оно как. — отводит глаза томиока, разворачиваясь обратно к надгробию сестры. — ветер холодный, гию. и тучи сгущаются. — очень толстым намеком подмечает бывший столп ветра, что пора укрыться где-нибудь. — я хочу еще немного побыть здесь. мне никогда не доводилось навещать их с того самого дня. — опуская голову, молвит тот. — понимаю. — вздыхает второй, продолжая стоять рядом, со скрещенными руками у груди.       виснет молчание. очень неловкое молчание. все мысли, планы, о чем еще рассказать, тут же вылетают из головы томиоки, посему ему и остается лишь невербально переговариваться с родными. санеми же оно явно не беспокоит. он смотрит куда-то вдаль, в сторону, откуда дует ветер, время от времени оценивая степень густоты надвиснувших туч. — томиока. — еще немного.       как бы шинадзугава не хотел скорее укрыться от потенциально скоро начинающегося дождя, он продолжает стоять и ждать. молча наблюдает за тем, как короткие пряди темных волос подрагивают на ветру. — тебе самому-то не хо... — не успевает закончить санеми, как его перебивают. — ради бога, раз стоишь тут, хотя бы помолчи. — уже повышая тон, возмущается гию.       проходит еще какое-то время, прежде чем томиока поднимается на ноги. он отряхивает подол юкаты и делает небольшой шаг назад, равняясь с шинадзугавой, не отводя взгляда от надгробий. потихоньку начинает накрапывать дождь. — мы заболеем. — пускай.       уходить не хочется. в душе томиоки остается столько всего недосказанного, но сформулировать мысль, когда он здесь не один, становится невозможно. он не навещал могилы своих самых родных людей из-за страха, из-за какой-то выдуманной занятости, из-за ослепившей его жажды мести и ярости на демонов. гию трепещет перед своей же слабостью. непрошенные, причудливые мысли мелькают в голове, бесследно исчезая спустя мгновение, великая тайна мироздания ищет и не находит своего выражения среди всевозможных эпитетов и метафор. его охватывает давно покинувшая его печаль, как старая тетка, вернувшаяся из командировки. он сжимает руку в кулак, не в силах выразить все свои чувства, которых он сам не знает. не знает, как объяснить, преподнести, вылить раз и навсегда, чтобы в следующие свои визиты не рассыпаться в мольбах и извинениях. томиока вздрагивает, когда уже слегка промокшее тело начинает обдувать ветром. — прекрати геройствовать. пошли.       томиока поднимает взгляд на своего "спутника". создается впечатление, что дождь здесь поскалил свои зубы только на захандрившего гию. конечно, шинадзугава тоже мокнет, но его лицо неизменно. нет отвращения к небесным посланникам, агрессии, недовольства. лишь какая-то... взволнованность? обеспокоенность? нотка эмпатии мелькает в его фиолетовых глазах, когда те обращены к зрачкам глубокого, синего цвета. — мы ничьи, гию. у нас никого не осталось. побережем друг-друга, как самые одинокие люди на белом свете. — звучит поэтично. когда ты научился так красиво разговаривать? — не поясничай, болван.       а ведь он прав. ничьи. you're in the wind, i'm in the water. nobody's son, nobody's daughter.