Ab ovo

⟡ ⟡ ⟡

             С самого раннего детства Ёнджуна считали особенным ребенком. Он был гением: отличник с идеальной успеваемостью, что говорило о его высоком уровне интеллекта, по мнению учителей и родителей, безупречный слух и прекрасный голос, талант к рисованию и игре на музыкальных инструментах, а также успехи в занятиях боевыми искусствами — всё это у него получалось, как ни посмотри, идеально, даже слишком. Но было в нём что-то такое, что не давало родителям Ёнджуна спокойно жить, радуясь успехам сына, будто бы не могло быть всё настолько гладко и хорошо. Это был не ребенок, а вундеркинд и великое дарование!       В подростковом возрасте, перейдя в старшую школу, совершенно внезапно молодой человек забросил абсолютно все свои обязанности и увлечения в долгий ящик: спорт, хобби и даже дорогостоящую учёбу, на которую господину Чхве пришлось потратить слишком много денежных средств, даже для такой состоятельной семьи. Перемены в поведении сына пугали родителей, и они абсолютно не знали, что делать с неуправляемым подростком, ведь до этого времени Ёнджун постоянно благодарил отца и мать за их старания ради него и никогда не прогуливал учёбу, был всегда лучшим в списках успеваемости и занимал первые места в месячных срезах знаний.       В столь короткий срок Ёнджун стал настолько неконтролируемым, что ни отец, ни мать не могли справиться с его поведением и внезапно появившейся агрессией ко всем окружающим людям. Тревожные звоночки не могли остаться незамеченными — некогда успешный ученик, дружелюбный, весёлый и слишком общительный Чхве Ёнджун превратился в затворника, не имея ни капли желания на контакт со внешним миром, и любые попытки достучаться до юноши оставались безрезультатными. Но несмотря на изменения в жизни парня, никто ничего с этим больше не делал, взрослые лишь уповали на то, что их дражайший сынок переживет свой юношеский максимализм и всё вернётся в прежнее русло, ведь это всё происходит в силу возраста и переходного периода, так бывает – думали господин и госпожа Чхве.              Когда посреди ночи, после отхода ко сну, в доме семейства Чхве раздался громкий звук разбившегося стекла, слишком шумный для разбитого стакана или тарелки, и еще какой-то глухой удар, похожий на падение чего-то с высоты, никто из взрослых больше не мог пропускать мимо глаз происходящее, контроль и внимание над поведением сына были утеряны. Зайдя в комнату Ёнджуна, мать с отцом опешили: самого подростка в комнате не было, но на полу валялись осколки разного калибра, и поврежденная оконная рама не осталась незамеченной. Тут же подбежав к разбитому окну, госпожу Чхве охватил дикий ужас от зрелища, которое предстало перед её глазами: Ёнджун лежал на траве абсолютно обездвиженным и не выглядел особо жизнеспособным человеком. Повезло всё же, что куст с гортензиями и рыхлой землей смягчили падение, а второй этаж был не столь травмоопасен, как более высокий. Выяснить у сына, почему он внезапно решил выпрыгнуть из окна, – родители так и не смогли и, недолго поразмыслив, отправили сына по врачам: психиатрам, неврологам, нейрохирургам, пытаясь разобраться в ненормальном поведении подростка.              Острый психоз, вызванный параноидной шизофренией, – диагноз, ударивший по отцу и матери, как удар молнии по дряхлому дереву, разрушившему древесину в щепки. Истерика матери, гнев отца, невменяемость Ёнджуна и полное нежелание кого-либо из них верить в заключение психиатра. Казалось, родители пропустили мимо ушей рекомендации врача о профилактике заболевания и должном лечении, дабы не случился рецидив острой фазы, и стадия отрицания новоприобретенного психического статуса юного сына перекрывала все предостережения врача-психиатра. Ёнджун отказался от помощи родителей и друзей, ссылаясь на свою адекватность и отсутствие каких-либо патологий в своем психоэмоциональном состоянии, а родители были лишь рады, что врач ошибся и никакого заболевания у парнишки нет и что сам Ёнджун вполне себе вменяем.              На какое-то время из-за отшельничества и вечных пропаж вне дома все вокруг готовы были бить тревогу и искать каждый вечер пропадающего Ёнджуна неизвестно где и непонятно с кем. Но спустя более трёх месяцев, когда юноша привел домой какого-то мальчика, явно младше себя по возрасту, познакомив его с родителями и назвав своим молодым человеком, опасения близких немного приуменьшились: их сын не выглядел больным, не употреблял алкоголь и наркотические препараты, как говорил врач о возможных клинических проявлениях шизофрении. Это было не так пугающе, как сын с нетрадиционной ориентацией.              Несмотря на свои консервативные взгляды, господин Чхве убедил жену, что так будет лучше для их сына: раз уж их мальчик открылся этому Бомгю, то так тому и быть. Впредь самым важным для родителей стало здоровье парня, но все же мысль об осознании того, что их единственный сын в отношениях с парнем и является геем, не была самым приятным впечатлением и оставляла свой осадок глубоко в душе на протяжении нескольких лет, пока не стала выливаться в негатив на отношения Ёнджуна и его ориентацию.       

⟡ ⟡ ⟡

             Последние десять лет Ёнджун не испытывал обострений заболевания, приступов психозов и рецидивов острых клинических проявлений. Обследования головного мозга и консультации психиатров подтвердили ремиссию, что стало поводом для огромной радости и облегчения. За это время многое изменилось в жизни Чхве: он разорвал общение с родителями, потому что их давление не давало молодому человеку спокойно вздохнуть полной грудью. Вся его жизнь была под слишком сильным надзором и гиперопекой, с вмешательством в личную жизнь Ёнджуна, хотя ему было уже целых двадцать шесть лет, и он жил самостоятельно и обособленно не первый год, и даже не два, и не три.              Вечные вопросы от родственников по поводу отношений, с желанием, чтобы Ёнджун расстался и завёл «нормальные» отношения, и упрёки в том, что он не переставал быть ребёнком и не становился серьёзнее, сидели по самое горло, вынуждая парня отдаляться от родителей всё дальше и дальше и нарочно игнорировать их звонки и сообщения, чтобы избежать тошных разговоров о его отношениях с Бомгю и обвинений в адрес возлюбленного с отвратительным гнётом и ненавистью.              Его круг общения также изменился: многие люди самовольно разорвали общение с Ёнджуном, а с кем-то сам парень прекратил любой контакт. Но Бомгю, Чхве Бомгю, появившийся в его жизни неожиданно, как снег в конце весны, и так же неожиданно быстро сумевший залезть в самую глубину души Ёнджуна, был особенным. Он появился тогда, когда старшему было особенно тяжело с новым и таким неожиданным осознанием того, что он серьёзно болен. Бомгю помог ему пройти через все стадии принятия своего диагноза и нового статуса в глазах общества. Бомгю действительно был особенным, единственным и неповторимым в глазах Ёнджуна. Он стал для брюнета всем его миром, заменив и друзей, и семью. Объятия Бомгю стали его домом, а лучезарная улыбка — спасением. Их внезапно вспыхнувшая, но столь необходимая любовь стала для Ёнджуна всем смыслом жизни и единственной причиной для существования. Возвращаться домой в тёплую, небольшую квартирку, разделять вкусный, приготовленный непременно вместе, ужин, сидя за одним столом друг напротив друга, и засыпать в нежных, но столь крепких объятиях — это было всё, чего они только могли желать.              Бомгю творил чудеса одним своим существованием: его любовь согревала в холодные зимы, поддержка давала надежду на самое лучшее и светлое будущее, как в детских, радужных и беззаботных мечтах об огромных замках и голубом небе. Его забота и нежность заставляли Ёнджуна влюбляться в шатена ещё сильнее день ото дня, безоглядно и совершенно безвозвратно утопая в этих карих глазах, смотрящих с теплотой и безграничным обожанием. Любовь старшего к Бомгю была словно океан: ты можешь лишь смотреть на морскую гладь и гадать, насколько там глубоко и неизведанно. Любовь Ёнджуна была всепрощающей и накрывала, как огромная лавина, снося всё и вся на своём пути.              

В глазах младшего был весь мир, а в глазах Ёнджуна был лишь один Бомгю, и весь мир ему был абсолютно не нужен.

      

⟡ ⟡ ⟡

             Эти десять совместных лет стали для старшего самыми лучшими и прекрасными за всю его сознательную жизнь. Он никогда не думал, что сможет настолько сильно любить и быть любимым, никогда не верил, что любовь и правда существует, никогда не ждал, что такая участь когда-либо застанет и его тоже, но у судьбы на них были определённо свои планы. Красная нить оплела их руки и связала запястья вместе, вынуждая идти рука об руку каждый день, проживая всё, что можно, вместе и никогда не разлучаться во что бы то ни стало.              — Бомгю-я, я тебя люблю, — крепко обнимая своего возлюбленного за талию и утыкаясь носом в тёмную макушку, пахнущую топлёным молоком и мёдом, Ёнджун шептал всяческие нежности в очередной ласковый майский вечер, ставший ещё более приятным от ощущения тёплого тела Бомгю в руках старшего. — Ты такой очаровательный сегодня. Хотя, нет, неправильно. Всегда, — добавил он, оставляя, кажется, сотый поцелуй на волосах младшего за этот вечер. — Ты всегда очарователен, и, к слову, с каждым днём становишься лишь краше.              — Тц, хён, ты меня снова смущаешь... — ущипнув Ёнджуна за кожу на плече, парень тихо хихикнул, услышав тяжёлый вздох над своим ухом. — Но я очень сильно люблю своего глупого хёна, чтобы заставить тебя перестать так делать, — слегка приподняв голову, Бомгю устремил хитрый прищуренный взгляд на пухлые и столь желанные губы Ёнджуна. Он смотрел исподлобья так пристально и выжидающе, что задрожали пальцы, сжимающие края растянутой временем футболки Ёнджуна. Мурашки бегали по смуглой коже, оставляя после себя приятную дрожь от предвкушения по всему телу. К этому никогда нельзя было привыкнуть даже спустя десяток лет: обострённые чувства с каждым разом становились лишь более извращёнными и необузданными. А в этих карих глазах плясали черти, сводя с ума и вынуждая старшего терять разум от одного лишь взгляда, не скрывающего эмоций и возбуждения и не скрывающего того, как сильно шатен хотел поцеловать Ёнджуна прямо сейчас.              Не думая больше ни секунды, Бомгю прильнул своими обкусанными от стресса и ожидания губами к губам возлюбленного, целуя его так нежно и ласково, как в самый первый раз, как десять лет назад, когда они были ещё совсем-совсем юными и глупыми подростками, но уже настолько сильно влюблёнными друг в друга. Словно с самого начала они были родственными душами, которым было суждено когда-либо встретиться и стать одним целым, соединяя свои жизни и делая из них одну совместную.              Бомгю не напирал и не был слишком требовательным, как обычно, когда жадно кусал чужие губы и с удовольствием поглощал тихие болезненные стоны и жалобные всхлипы своим ртом. Сейчас он был слишком аккуратен и чуток, бережно и осторожно сминал губы старшего своими, стараясь почувствовать каждый лакомый кусочек этих розовых пухлых губ. Младший был даже излишне неуверенным, от чего поцелуй оставался робким и застенчивым, как будто они оба не были взрослыми состоявшимися людьми, а остались такими же наивными школьниками, целующимися за школой между уроками во время коротких перемен.              Лишь спустя пару мгновений, набравшись смелости, Бомгю неловко запустил свой язык в рот старшего, и их языки тут же переплелись, создавая вокруг них пошловатые звуки в сжатом до атомов пространстве, делая атмосферу накалённой до предела от влажных причмокиваний и томных вздохов. С помутневшим разумом и быстро бьющимся сердцем, с бешеным ритмом, отдающим пульсацией по всей груди, шатен сильно сжал чёрные волосы на загривке Ёнджуна в кулаке, оттягивая жесткие пряди назад и запрокинул его голову чуть ниже, отчего поцелуй стал ещё более глубоким и развязным.              От этого брюнет невольно раскрыл рот ещё больше, то ли надеясь сделать глубокий вдох в желании продолжить поцелуй ещё мгновение, то ли уповая почувствовать всю скрываемую страсть в своём партнере за последние дни, которые выдались изрядно напряжёнными из-за уймы работы. Глаза Ёнджуна были сильно сощурены, будто бы он боялся открыть их и осознать, что всё это мираж и жестокие игры разума, что Бомгю нет подле него, с его дикими глазами и ошеломительными поцелуями, с чуть шершавыми руками, сжимающими волосы и шею так сильно, что в глазах виднелись звёзды.              Оторвавшись от пленительных и, слегла припухших губ Бомгю, не забыв напоследок прикусить нижнюю покрасневшую губу, Ёнджун оставил россыпь невесомых поцелуев на нежных щеках и острой линии скул и подбородка возлюбленного, тут же заключая парня в крепкие объятия, прижимая к своей широкой груди и загребая цепкими руками его разгорячённое тело еще ближе к себе, как можно ближе к своему собственному и такому нуждающемуся в прикосновениях телу, от чего у шатена на мгновение перехватило дыхание, а в глазах пробежали искры, словно яркой вспышкой, нарушая зрение на толику секунды.              Ёнджун зарылся лицом в шёлковые пряди коричневых волос, с благоговением вдыхая излюбленный запах, ещё крепче вжимая податливое тело Бомгю в своё, а после стал покрывать чувствительную кожу влажными поцелуями, оставляя мокроватые следы на всей чужой шее, куда только мог дотянуться. Сердцебиение, казалось, полностью сбилось, а дыхание сперлось, и младший был готов поклясться, что пару минут назад был готов свернуть горы, энергия и энтузиазм били ключом, когда он взял верх над брюнетом, а сейчас же единственным желанием было превратиться в желе и растечься по полу от жары, точнее от тепла Ёнджуна и мягкости его губ на своей пылающей коже, покрывшейся мурашками от воздействия возлюбленного.              Запах Бомгю и аромат его волос, топлёного молока с мёдом, ассоциировался у старшего Чхве с настоящим домом, не с тем местом, где он рос с родителями до своего совершеннолетия, а с комфортом, с самым приятным местом во всём мире, где Ёнджун, наконец-то, чувствовал, что всё было на своих местах, он был на своём месте — рядом с Бомгю, вместе с ним, навсегда. Когда рядом был Бомгю, для Ёнджуна не было ничего и никого более во всей вселенной, были лишь они одни и никого кроме. Порой они рассуждали, насколько крепко они теперь связаны и насколько это правильно – испытывать такой огромный спектр чувств и эмоций; на что Ёнджун всегда говорил, что они никогда не расстанутся, ибо им суждено быть вместе, как бы собственнически и мрачно это ни звучало.              Но иногда, когда такие разговоры заходили слишком далеко, старший мог открыться ещё больше и показать свои самые сокровенные мысли, таившиеся в глубинах разума: «Моя любовь будет бесконечно вечной, Боми-я, я буду проживать каждый день, уповая на то, чтобы ты был счастлив и любим мною. Но даже если в будущем это буду не я, если это будет кто-то другой и если мы когда-нибудь разлучимся, а ты найдёшь счастье в другом месте, то я всё равно до конца своей жизни буду любить тебя и верить, что кто-то поистине заслуживает тебя: каждый день носит на руках, балует любимыми вкусностями, целует и обнимает так часто, как ты просишь. Я буду рад тому, что к тебе относятся достойно, как к самому ценному сокровищу в этом мире, потому что ты бесценен, а твоя любовь – дар свыше, который ещё нужно постараться заслужить».              И после таких фраз Ёнджуну всегда приходилось успокаивать Бомгю, потому что это было слишком мучительно больно слышать такие слова, зная, что старший прав и что ничего не вечно, но младший хотел сохранить их любовь как можно дольше, хотел быть рядом со своим возлюбленным настолько долго, насколько им позволит судьба. А Ёнджун хоть и был готов дать Бомгю всё, что мог, включая полную свободу действий и мыслей, парень всё же не был готов отпускать возлюбленного слишком рано, ведь в мечтах старшего им ещё предстоит долгая совместная жизнь, а самое главное – счастливая.              И хотя чаще всего они лишь шутили, что умрут друг за друга, но брюнет был более чем уверен, что сложись такая ситуация – где пришлось бы выбирать между спасением всего мира и спасением Бомгю, то Ёнджун без малейшего угрызения совести выбрал бы своего возлюбленного, невзирая на серую мораль и выбирая свой эгоизм в приоритет. «Спасший одного, спасёт целый мир». И если бы старший был вынужден отдать свою жизнь за Бомгю и за свою любовь к нему – немедля ни секунды Ёнджун бросился бы с обрыва в самое жерло вулкана, лишь сделать всё ради него, ради любви всей своей жизни, ради своего смысла жизни и смерти.       

«Finis vitae, sed non amoris»

Кончается жизнь, но не любовь...

⟡ ⟡ ⟡

             И Ёнджун был готов это сделать, был готов убить самого себя за свои же собственные действия, 13.09.2024, в пятницу тринадцатого и одновременно в день своего рождения. Этот день стал самым ужасным и мучительным за всю его жизнь. Даже когда мать с пеной у рта доказывала Ёнджуну, что его чувства и отношения с Бомгю — бред и не несут в себе никакого здравого смысла; что быть в отношениях с человеком своего же пола — самая мерзкая и отвратительная вещь, которая только может быть; что если Ёнджун не разорвёт эти отношения, то родители отрекутся от него и навсегда забудут, что у них когда-то был сын, слышать подобное от самых близких и родных людей было словно получить сотню ударов палкой по спине, но даже это не было так душераздирающе больно, как видеть бессознательное тело Бомгю, покрытое кровью, кажется, с головы до самых пят, с вывернутыми руками и переломанными ногами в нечеловеческом виде и с разбитым лицом, больше похожим на неоднородную массу, чем на лик человека.              Ёнджун был действительно готов покончить с собой, как бы сильно ни презирал подобные вещи и не ненавидел людей, совершивших самосуд из-за душевных тяжб, абсолютно наплевав на всех и на чувства близких от потери. Но он был другим, у Ёнджуна была абсолютно иная цель – снова увидеть Бомгю и его лучезарную улыбку, заставляющую трепетать сердце брюнета неистово сильно; снова услышать его громкий и безудержный смех, заполняющий пустоту вокруг, создавая купол от всех остальных; снова наблюдать за тем, как меняется взгляд шатена, наполняясь теплотой и блеском в зрачках, стоит только Ёнджуну ласково назвать Бомгю или прошептать очередной комплимент на ушко. Лишь бы увидеть его еще один раз.              Рядом с собой.              Здоровым.              Живым.              И брюнет смог бы видеть его каждое утро и вечер и дальше, засыпая и просыпаясь, обнимая своего возлюбленного, уткнувшись в чужой затылок, наслаждаясь излюбленным ароматом средства для волос, а в ответ слыша редкие недовольства и тихое сопение.              Если бы...              Если бы только был внимательнее хоть на чуточку больше, не позволяя брать верх своим негативным эмоциям над собой из-за небольшой перепалки незадолго до поездки, из-за которой на протяжении почти всей дороги пара продолжала ссориться, не особо следя за дорогой. Если бы не это всё, то Ёнджун сразу бы заметил седан, несущийся навстречу по их полосе, нарушая множество правил дорожного движения.              Если бы...              Если бы Ёнджун не запаниковал и не повернул руль резко влево, от чего удар пришёлся не только в лобовую часть машины, но и в сторону передней пассажирской двери, где как раз таки сидел непристегнутый, как обычно, Бомгю, не особо любивший соблюдать это простое, но столь важное правило. Первое, что увидел Ёнджун, как открыл глаза – окровавленная подушка безопасности и некая пелена перед глазами. А после резкая боль пронзила голову, заставляя тут же прижать дрожащую руку ко лбу, от чего брюнет не сразу почувствовал, как льётся кровь из его носа, а когда опустил холодные пальцы на свои губы, почувствовав мерзкий привкус железа на корне языка, страх сковал все его движения. Страх, паника, ужас, боль. Всё это сжимало молодого человека со всех сторон, не давая и малейшего шанса, чтобы успокоиться и прийти в себя.              Паника.              Паника поглощала и растворялась в сознании Ёнджуна, она накрывала с головой вплоть до трясущихся рук и дрожащих губ, он не мог сделать и движения, лишь сидел безвольной куклой, уставившись на разбитое лобое стекло и на следы крови повсюду. Было страшно, неистово страшно, но лишь на миг вспомнив, что рядом с ним был Бомгю в момент аварии, Ёнджуна как ударило током, адреналин выбрасывался в кровь с дикой скоростью, а ужасающие мысли заполонили разум, наводя на самые пугающие вариации развития событий.              Несмотря на всю свою пылкость и желание увидеть возлюбленного, брюнет не мог сделать и движения без боли, распространяющейся по всему телу вплоть до окончания нервных волокон в конечностях, и его рассудок был слишком помутнен. И снова внезапно настигнувшая потеря сознания, которая уже в этот раз сопровождалась отдалённым звуком сирен скорой помощи. Где-то приглушенно в остатках сознания и полудрёме Ёнджун слышал вой сирен, крики и возгласы людей, а после снова пустота и кромешная мгла заполонили всё вокруг. По дороге в больницу парень несколько раз приходил в себя и каждый раз спрашивал: как Бомгю, где Бомгю, в порядке ли он, а после в который раз погружался во тьму, так и не получив ответа ни на один из своих вопросов.              Лишь в больнице, в отделении неотложной помощи, лежа на кушетке, стараясь вслушаться в голос анестезиолога, пытающегося привести пациента в сознание и определить степень его невменяемости, Ёнджун потихоньку стал осознавать произошедшее и насколько теперь его жизнь стала хуже. Беседа и осмотр у травматолога были, кажется, слишком долгими, было ощущение, что это длилось на протяжении нескольких часов, прежде чем брюнета, наконец, оставили одного, зашторив его в уголочке в приёмном покое, будто бы отрезая парня от внешнего мира.

⟡ ⟡ ⟡

             Утром следующего дня Ёнджун был готов разнести всю больницу в пух и прах, потому что без официальных документов о родстве с пациентом, брюнету не сообщали абсолютно никакой информации насчёт состояния Бомгю, а Ёнджун даже не знал, жив ли его парень, а если и жив, то насколько шатен ранен. Сидя на улице на ступеньках лестницы возле входа в приёмный покой, Ёнджун не знал куда себя деть, крутя в руках очередную сигарету, норовя выкурить её, как пять предыдущих. Брюнет не употреблял никотинсодержащие вещества еще с шестнадцати лет, тогда Ёнджун познакомился с Бомгю, и шатен поставил условие – старший должен был бросить курить, чтобы Бомгю согласился поцеловать его, и тогда Ёнджун недолго думая пошёл на поводу у юноши, согласившись на это ультиматум ради Бомгю, прекрасно осознавая, что для Бомгю запах сигарет – полный отстой.              Прикурив очередную сигарету и вдыхая едкий дым, мысли запутывались в огромный клубок, состоящий из ностальгии десятилетней давности и жалкого отчаяния, раздирающего всю веру и надежду в мелкие клочья. Сердце было готово разбиться вдребезги, а душа разорваться на мелкие части, и все от гнусных мыслей, что Ёнджун может потерять его, что Бомгю может исчезнуть из жизни брюнета, и их прекрасная история может обрести конец, так практически и не начавшись, ведь даже этих десяти лет было слишком мало, чтобы вдоволь насладиться присутствием друг друга и ощущением любви между двумя пылкими сердцами. Время летело незаметно, пока Ёнджун находился в больнице, пытаясь прорваться через медперсонал, чтобы добраться до Бомгю, даже не зная в каком отделении и в какой палате находится шатен, и все равно все попытки на протяжении такого долгого дня оставались тщетными, более того солнце уже зашло за горизонт, оставляя Ёнджуна совсем одного, лишая последнего тепла.              — Нет... Ты не можешь оставить меня, Бомгю. Ты не имеешь на это право, Чхве Бомгю, не после того, что мы... — и вновь из груди вырвался болезненный стон, за которым последовали тихие всхлипы. «Мужчины не плачут» – говорят люди, да и пусть говорят, ведь какая разница, какого ты пола, если ты чувствуешь где-то на подсознательном уровне, что любовь всей твоей жизни находится на грани жизни и смерти, а ты даже не знаешь, чего ждать и как узнать в каком состоянии находится твой возлюбленный. Брюнет в отчаянии уткнулся в трясущиеся от страха ладони, пытаясь до последнего держать себя в руках, но как бы он ни пытался сохранять здравый рассудок, эмоции были гораздо сильнее, чем разум. — Мы столько пережили, что ты не можешь просто взять и уйти, просто взять и оставить меня одного... Бомгю-я... Пожалуйста... Гю...              Очередные слёзы хлынули мощным потоком из карих глаз, заставляя Ёнджуна хлюпать носом и вытирать солёные капли со своих холодных щёк. Хоть всё ещё была середина сентября и было достаточно тепло, но ночью был пронизывающий ветер, заставляя дрожать и трястись, словно тряпичную куклу. Ёнджун боялся, безумно сильно боялся остаться один, но он, конечно, привык к одиночеству за несколько лет. Но всё это было ещё до появления младшего Чхве в его жизни, и хоть брюнет знал, что обязательно сможет выжить один, жизнь без Бомгю была бы сродни аду. Жизнь Ёнджуна превратилась бы в игру на выживание и стала бы лишена самого светлого и лучшего, что в ней когда-либо было.              А когда в больницу наконец-то явились родители Бомгю, у Ёнджуна появился долгожданный шанс узнать, что с младшим и как его самочувствие. Но как же стыд и отвращение к самому себе угнетали, от чего страх лишь сильнее разрастался в сердце молодого человека, как мерзкая коррозия. Было страшно идти обратно в больницу, ноги сами стояли на месте, будто приросли к земле, хотя так сильно хотелось увидеть Бомгю живым, никак не полумертвым. Было страшно услышать суровый вердикт врачей, разрывающий реальность бытия на «до» и «после». Было страшно смотреть в глаза родителям своего возлюбленного, которые так хорошо всегда отзывались о старшем и частенько звали своего сына с Ёнджуном в их семейный дом в Тэгу.              Пожалуй, просить прощения у пожилой пары, со слезами на глазах, стоя перед ними на коленях и склонив голову на уровне пола, было самым ужасающим из всего этого, ведь сам Ёнджун был виноват в том, что Бомгю находится на пороге смерти. Был виноват в том, что шатен отчаянно боролся за шанс выкарабкаться из липких лап Ямы, которая так и жаждала забрать к себе очередную заблудшую душу на страшный суд и желая непременно отправить на тот свет. Чувствовать свою ничтожность перед этими замечательными людьми, заменившими Ёнджуну родных родителей, было пыткой, ведь даже сейчас, при стечении всех этих ужасных обстоятельств, родители Бомгю с пониманием и грустью отнеслись к брюнету, не позволяя ему так непотребно относиться к самому себе. Госпожа Чхве, с глазами, полными слёз, боли и отчаяния, сама опустилась на колени рядом с Ёнджуном, обнимая молодого человека и шепча, что он ни в чём не виноват, что ему не за что просить прощения и что парень должен оставаться сильным ради Бомгю, ведь когда он очнётся, то ему нужна будет поддержка всех его близких, в том числе и огромное количество заботы и любви со стороны Ёнджуна.              Снова сидя на ступенях возле больницы, брюнет накручивал себя ещё сильнее с каждой пролетающей минутой, особенно сильно после слов врачей о том, что Бомгю находится в коме из-за травматического шока. И после этих слов Ёнджун, кажется, отключил все свои органы чувств и не слышал, что хирург говорил дальше о других травмах младшего. Его дыхание сбилось, пульс был учащён, в глазах темнело, а конечности дрожали, как осиновый лист на ветру — это было не от холода, хотя его губы посинели, а пальцы начинали коченеть от ночного мороза — это был страх, и он не просто крутился в голове Ёнджуна после того, как он очнулся в карете скорой помощи под громкий вой сирен, пока его везли в ближайшую больницу.              Страх парализовал его, вынуждая думать обо всем самом худшем, что может случиться с ними двумя после этой роковой ночи. Чхве считал это абсолютно несправедливым: почему Бомгю? Почему не он сам? Почему Ёнджун отделался лишь сотрясением головного мозга и ушибами, а его возлюбленный... А Бомгю мог умереть — и всё это из-за Ёнджуна, его глупой невнимательности и слишком медленной скорости реакции, а ещё из-за его недалёкого эгоизма в произошедшей ссоре, продолжавшейся вплоть до момента столкновения с другим автомобилем.

⟡ ⟡ ⟡

             Первая неделя без Бомгю, пока тот был в коме, была как в тумане. Ёнджун забыл, что такое жить, и просто существовал, практически неотрывно находясь возле палаты Бомгю, а иногда, с разрешения врача, внутри самого помещения, возле реанимационной кровати. Казалось, что жизнь резко разделилась на «до» и «после», и всё, что было «до», теперь ощущалось как нечто далёкое и недоступное. Без звонкого смеха, глупых шуток, милых улыбок, нежных поцелуев и ласковых прикосновений — без всего этого Ёнджун неистово сильно страдал и тосковал, но больше всего мучений ему приносил вид Бомгю, лежащего на больничной койке, будучи абсолютно безвольным и обездвиженным, словно экспонат в музее — всё ещё прекрасный, но неживой, со своими изъянами в виде шрамов и следов от многочисленных операций на некогда идеальной коже. Бледная кожа, почти прозрачная, множественные ссадины и синяки, гипсы, бинты и повязки — всё это рвало душу брюнета на части. Он лишь молился, чтобы его возлюбленный был жив и здоров, молил всевышнего, чтобы тот вернул Ёнджуну его любимого, ведь больше ему ничего не нужно было — только здоровый и крепкий Бомгю, смотрящий на него своими горящими глазами, с этими звёздами в зрачках и с очаровательной, ласковой улыбкой на лице, затмевающей всё вокруг и даже свет солнца.              Время длилось так долго, словно одна секунда превратилась в один век. Каждый день был одним и тем же, старший начал думать, что попал в день сурка и теперь не может выбраться из этого проклятого замкнутого круга, ставшего хуже, чем преисподняя. Бомгю не приходил в себя, как бы Ёнджун ни молил бога, как бы ни просил всевышнего помочь и спасти шатена, ничего не менялось день ото дня, всё было так, как в самые первые дни после аварии. Хотя бы на рабочей неделе брюнет был занят своей бумажной волокитой — работа отвлекала его и помогала меньше думать о возлюбленном, лежавшем пластом не первую неделю, даже не первый месяц. Жизнь будто снова угасла и распалась, как хрупкий карточный домик, оставляя после себя лишь развалины и валяющиеся бумажки отдельно друг от друга. Всё стало как в старом чёрно-белом кино: люди, природа, даже их маленькая квартирка больше не приносили никакого комфорта, было лишь одно опустошение от тишины и молчания, отдающимися эхом от блеклых бетонных стен. Пространство давило на себя, белые стены сжимали Ёнджуна в квартире, стесняя всё сильнее и сильнее, заставляя терзать разум раздумьями и мрачными мыслями, наполняя их безнадежностью.              Бомгю не приходил в себя уже более трёх месяцев, врачи разводили руками, уже не смея давать никаких надежд на выздоровление Бомгю его несчастным родственникам и близким друзьям. Старший Чхве погряз в своей гнетущей пустоте, утопая в болоте из отчаяния и безвыходности с каждой неделей всё больше и больше. Парень перестал приходить в больницу даже по выходным, когда несколькими месяцами ранее был здесь частым гостем, заявляясь к Бомгю каждый день в перерывах между работой. Сейчас же он даже не смел переступать порог стационара, лишь бы снова не видеть его, лишь бы снова не задыхаться от нехватки воздуха из-за страха и ужаса, смотря на бледную кожу лица своего возлюбленного, покрытую уродливыми шрамами и следами после многочисленных операций, придавая Бомгю ещё более болезненный вид. Ёнджун винил себя абсолютно во всём — в том, что произошло с ними и конкретно с Бомгю, что сейчас младший на пороге смерти и шанс его выхода из комы минимален... Его гнёт и самобичевание никуда не делись, а, наоборот, лишь нарастали со временем, превращаясь в огромный снежный ком, готовящийся задавить Чхве и размазать его по асфальту, оставляя после себя лишь мокрое место и мерзкое месиво. Брюнет не переставал любить Бомгю, его чувства ни капли не изменились с момента происшествия, но внутренняя борьба с чувством вины вынуждала старшего отстраняться от его возлюбленного, уходя в сторону и оставаясь со всеми своими мыслями наедине.              Ёнджун очень много думал, вспоминая всё, что их отношения успели пережить до этого переломного момента. Фотографии на стенах наводили на ностальгию, рисуя в голове картинки, где они были так счастливы и беззаботны, тогда они даже не подозревали, что у них так мало времени на совместную жизнь. Время неутолимо, оно идёт, оно никогда не стоит на месте, но брюнет застыл в этих воспоминаниях, не желая выходить из своего кокона, сформировавшегося из всех воспоминаний о Бомгю и их прекрасной любви. Ёнджун даже вспоминал, точнее, он не смел никогда забывать, как они познакомились и впервые встретились, ведь после этого его жизнь изменилась на 180 градусов.       

⟡ ⟡ ⟡

             Зимние каникулы шли очень долго и утомительно, слишком длительно, и всё это время в ожидании учебы казалось нескончаемым. Всё это время Ёнджун практически не находился дома – ему там стало столь дискомфортно, что он предпочитал сидеть в парке на холодной скамейке, нежели лежать в тёплой постели в своей комнате. Дом стал местом, куда он совершенно не хотел возвращаться, там больше не было той ауры спокойствия и гармонии. Брюнет чувствовал себя в доме, как в клетке, не мог спокойно вздохнуть и сделать ни шага в сторону. Парню казалось, что он потихоньку сходит с ума: в голове возникали какие-то галлюцинации, которые казались слишком реальными, чтобы быть выдумкой или иллюзией. Он так же постоянно слышал мерзкий шёпот где-то над ухом и каждый раз оборачивался, чувствуя присутствие прямо за своей спиной, надеясь увидеть кого-то и узнать, что это чья-то глупая шутка, а не его собственный мозг, который изводит Ёнджуна, медленно, но верно превращая его в сумасшедшего. Но оборачиваясь назад из раза в раз, он видел одну и ту же картину на постоянной основе – лишь пустота и кромешная мгла, никого и ничего, что могло бы быть раздражителем и воспроизводить какие-либо звуки и шорохи. Это всё было лишь в голове — это всё игры разума, которые так жестоко издевались над юным Чхве, потихоньку вынуждая верить, что парень действительно является невменяемым и что его болезнь и жуткий диагноз не злобная шутка или подкол, а правда, горькая и безжалостная правда. И вновь очередной зимний вечер, и в друзьях у Ёнджуна лишь пронизывающий всё его тело ветер и редкий снегопад, осыпающий его, словно хлопья. Взгляд был устремлён куда-то вдаль, брюнет пытался то ли разглядеть что-то, то ли надеялся увидеть кого-то.              — Простите, а у Вас всё… — где-то за спиной раздался приглушенный голос, и речь тут же прервалась, стоило брюнету резко вскочить со скамейки и уставиться на незнакомца, у которого было глупое выражение лица. — Всё в порядке? — наконец-то этот мальчишка договорил свою фразу и уставился на Ёнджуна с виноватым взглядом, было видно, что он волнуется и малость, кажется, стесняется. — Я не хотел Вас пугать, честно, прошу прощения. Просто Вы каждый вечер тут сидите, вот я и хотел спросить, всё ли у вас хорошо...              — Всё нормально, можете идти, тут не на что смотреть, — как всегда, грубо ответил старший, обратно усаживаясь на скамейку, ставя на краешек свои стопы и обнимая, дрожащие от мороза, коленки, отчаянно пытаясь согреться хоть таким образом.              — Вы точно уверены? Не хотите поговорить? Я могу Вас выслушать, если вдруг… — внезапный взмах руки заставил обладателя глупого щенячьего лица, так Ёнджун охарактеризовал незнакомого парня в своей голове, замолчать и посмотреть прямо в тёмные глаза Ёнджуна.              — Парень, иди куда шёл и оставь меня в покое. Мне не нужны сейчас лишние разговоры с навязчивыми людьми вроде тебя, — Ёнджун встал с ледяной древесины, тут же норовя уйти, если бы его не схватили за руку, вынуждая обернуться и посмотреть на незнакомца и его по-глупому детское лицо с едва заметной неуверенной улыбкой. — Слушай, я не хочу сейчас ругаться, отпусти меня по-хорошему, — брюнет вновь попытался отдернуть свою руку, но потерпел неудачу, от чего на его, итак, хмуром лице пробежала тень недовольства, а этот мальчишка лишь отрицательно покачал головой, крепче сжимая чужое холодное запястье в своих хватких руках. Ёнджун не любил, когда его насильно держали или делали что-то против его воли, но почему-то сейчас не было особого желания выяснять отношения и ссориться с этим парнем, почему-то было чуточку интересно, что еще он может сказать старшему.              — Я Бомгю, Чхве Бомгю, — неловко переминаясь с ноги на ногу, пробубнил тот, что был ниже, почему-то смотря куда-то в сторону, а не на своего собеседника. — И я очень хотел с вами познакомиться, но боялся подойти всё это время, — в карих глазах промелькнула капелька надежды, когда взгляд незнакомца вернулся к лицу Ёнджуна. Юноша буквально прожигал лицо старшего своими глазами, будто бы вынуждая не давать резкий отказ, иначе он полностью испепелит Ёнджуна своим взглядом.              — Ты странный, ты в курсе, да? — старший угрюмо вздернул брови, скептически рассматривая парня перед собой с головы до ног, отмечая, что несмотря на раздражение, которое он вызывал в глазах Ёнджуна, он всё равно был милым, самую малость, но был мил.              — Мне многие так говорят, но зато я необычный, — на лице мальчишки появилась широченная улыбка, будто он только что выиграл в лотерею на миллиард долларов, а не получил критику в свой адрес. Хватка же на руке брюнета лишь усилилась, когда младший чуть ближе притянул его к себе и сам шагнул навстречу. — В странностях есть своя прелесть, не так ли? Ведь ты никогда не знаешь, что тебя может ожидать за поворотом.              — Ты очень-очень странный Бомгю, Чхве Бомгю, — на секунду, кажется, стены вокруг Ёнджуна рухнули, обнажая его робость и неуверенность, но это было лишь на секунду, прежде чем он взял себя в руки и сдержанно улыбнулся в ответ на лучезарную улыбку, которая была буквально ослепляющей. — Я Ёнджун, Чхве Ёнджун.       

⟡ ⟡ ⟡

             Это воспоминание было настолько ярким, словно они познакомились вчера, а не целое десятилетие назад. Сидя на мягкой кровати, Ёнджун уткнулся лицом в колени, стараясь проглотить этот отвратительный ком в горле, когда пелена слёз накрыла его глаза, словно купол.              Мужчины не плачут...              Плачут, да ещё как плачут.              Когда так больно, как тут не лить слёзы? С похорон Бомгю прошло уже три дня, а старший всё ещё помнил его почти белое лицо, словно девственное полотно в руках художника. Таким он видел его в последний раз, прежде чем произошла кремация, и от его возлюбленного не осталось ничего, кроме тленного праха. В тот день мир попрощался не только с Чхве Бомгю, но и с Чхве Ёнджуном, потому что похоронили не только Бомгю, но и душу с сердцем старшего. Дата «14.02.25» навсегда останется в памяти старшего, но не как день всех влюбленных, а как день, когда его единственная любовь умерла. И лишь спустя месяц, в день рождения Бомгю, Ёнджун, наконец-то, смог прийти в колумбарий, чтобы поговорить с ним и оставить кое-что очень важное. Оставить свою боль и отчаяние, надеясь забрать оттуда с собой лишь приятные воспоминания об их счастливой жизни. Видеть улыбчивое лицо младшего на фотографии было, оказывается, очень больно. Молодой человек даже не смел посмотреть в сторону похоронной урны, от этого сразу становилось плохо, и внезапная тошнота подкатывала к горлу. Дрожащие пальцы брюнета коснулись портрета в деревянной рамке совсем невесомо, будто он боялся случайно повредить его своими руками, будто переживал, что от его прикосновений с фотографии Бомгю сотрётся его обаятельная улыбка, которая ныне останется лишь в памяти, как самое драгоценное сокровище, словно Атлантида — такая прекрасная, но ушедшая навсегда.              — Прости меня, Бомгю, прошу, прости меня. Я не приходил к тебе в больницу, даже не приходил сюда после того, как тебя не стало… — Ёнджун сжал губы в тонкую линию, пытаясь держаться до последнего, ведь Бомгю не любил, когда он плакал, потому что сам же младший расстраивался от этого каждый раз, а именно сейчас брюнет совершенно не хотел расстраивать ушедшую душу, которая должна упокоиться. — Я тебя люблю, я так сильно тебя люблю. Я не знаю, как мне проживать каждый день, понимая, что тебя больше нет рядом. Что ты действительно оставил меня одного. Как? Как мне это сделать, Бомгю-я? — вытирая солёные дорожки со своих чуть покрасневших щек, Ёнджун достал из кармана небольшой браслет из красных нитей, уже такой старый, поношенный, весь растрепавшийся из-за времени, и положил его на полочку рядом с чёрно-белой фотографией Бомгю. — Ты помнишь, как подарил мне его? Ты тогда сказал, что он будет символизировать нашу связь, что пока браслет цел — мы будем вместе. Он всё ещё цел, но тебя нет рядом со мной, Бомгю. Я хочу увидеть тебя, хотя бы ещё один раз, так чертовски сильно хочу обнять тебя в последний раз и сказать, что… — парень опустился на колени, пряча раскрасившееся от слёз лицо в ладонях, прерывисто вдыхая и теряясь в собственных словах и жалких всхлипах. — Что я люблю тебя… Всего лишь один раз, прошу...              «Жизнь не заканчивается» — так все говорят, но знают ли они, насколько это больно, когда ты остаёшься один в этом злосчастном мире. Как больно, когда твой любимый человек умирает, а ты даже в последний раз не смог обнять и сказать, что любишь его. Нет, они этого не знают, а лишь бубнят, будто самые умные и уже когда-то пережили подобное. Ни слова поддержки, ни протянутые руки помощи - Ёнджуну не нужно было ничего из этого. Он снова ушёл в уединение, закрываясь полностью от всего этого мира и от всех окружающих его людей, уходя в свой собственный мир. Никто не мог понять всю тяжесть его потери, ведь все любят по-разному и у всех разная степень привязанности, просто люди не такие, как Ёнджун и его чувства, они не любят так, как он.       

⟡ ⟡ ⟡

             — Эй, ты чего, хён? — парень услышал чужой громкий голос где-то над своим ухом и резко вскинул голову, всматриваясь в лицо белобрысого юноши. — С тобой всё нормально? Я тебя зову уже минут пять, спал, что ли?              — Чего? — Ёнджун уставился и проморгался несколько раз, прежде чем оглядеться вокруг. Шум, гам, школьники, учебный класс, а на нём школьная форма старшеклассника. — Чёрт, что тут вообще происходит... — старший снова положил голову на парту, закрывшись руками и невольно промычал.              — Ёнджун-хён, ты чего? — Субин непонимающе смотрел на своего старшего, прежде чем сесть на чей-то стул, стоящий перед партой брюнета. — Ты меня напрягаешь сейчас, реально, давай просыпайся и пошли на обед. — блондин похлопал друга по плечу, пытаясь обратить его внимание на себя.              — Мне сон приснился. Ужасный сон, — юноша тяжело вздохнул, наконец-то поднимая голову и потирая глаза, будто пытаясь избавиться от остатка сна. — Я там был уже взрослый, у меня шиза была, прикинь? Я ещё с кем-то был, но он умер. Это жесть какая-то,— на лице младшего расползлось отвращение, от чего Ёнджун лишь усмехнулся. — Не смотри на меня так, я не виноват, что мне всякое дерьмо снится. Пошли уже.              Ничего не ответив, оба парня вышли из класса Ёнджуна и направились на перерыв в столовую. Сейчас было начало второго семестра, классы снова поменялись, кого-то добавили, кого-то наоборот отчислили, и вокруг было много незнакомых людей. В этом году Субин учится вместе с ним в старшей школе, в 10–1 классе, а старшему остался лишь один семестр, и он уйдёт из этого адского места. После того, как брюнет проснулся, его не переставало покидать гадкое чувство неполноценности, будто он что-то упустил из своего внимания, будто забыл что-то очень важное, или кого-то. Сидя в столовой, как обычно, в куче народу, Ёнджун буквально пялился на какого-то парня, за что получил удар в бок от Субина, и тут же недовольно шикнул на младшего.              — Ты знаешь, кто это? — брюнет ткнул своими палочками в сторону того парня, на которого так пристально смотрел последние минут десять. — Кто это такой? Мне кажется, я его раньше не видел, но лицо такое знакомое.              — С ним Тэхен, вроде, общаться начал, он в его класс перешел в этом семестре. То ли Бао, то ли Бём, не вспомню, — блондин продолжил ковырять свой рис, прежде чем подозрительно сузил глаза и, ухмыляясь, наклонился ближе к Ёнджуну, шепча ему на ухо. — А чего ты так интересуешься, понравился, да? — тут же Субин огреб, недовольно почесывая затылок, куда секунду назад прилетел подзатыльник от его хёна.              Больше не поднимая эту обеденную тему, парни разошлись по своим классам, но, к сожалению, так и не пересекались до конца дня и после уроков, и все из-за очередной занятости младшего, угораздило же его податься в модели, хотя, впрочем, Субин действительно был очень красив, так что Ёнджун всегда поддерживал своего друга в этом начинании. К несчастью, старшему пришлось ехать домой самому, а в голове всё ещё были отголоски сегодняшнего сна. В груди бузило какое-то не самое приятное чувство, а ещё этот одноклассник парня Субина со знакомым лицом. Почему Ёнджун не обращал внимания на него раньше и заметил только сейчас, если он показался ему знакомым? Вопрос внезапно отпал, как он увидел, как его сигарету буквально вырвали из рук и бросили на пол, от такой наглости брюнет уже хотел было начать кричать и злиться, но увидев шатена перед собой тут же закрыл рот, не успев выпустить из него свою бранную речь.              — Какого черта, парень? Тебе, что, жить надоело? — Ёнджун отошёл от остановки, чтобы быть ближе к нарушителю его спокойствия, пытаясь внушить своё превосходство над тем, кто явно младше и ниже него ростом. На лице застыла недовольная гримаса, между бровями встала межбровная перегородка.              — Курение вредит твоему здоровью, особенно в таком юном возрасте, да и кто вообще захочет дружить с курящим, эти ваши сигареты так мерзко пахнут, никогда их не переносил, — как ни в чём ни бывало, почти что вежливо ответил парень, лишь смеясь с раздражения, которое сам же и вызвал у старшего. — Я, кстати, Бомгю, Чхве Бомгю, — шатен протянул руку, всё ещё удерживая улыбку на лице.              — Ты странный и раздражающий, меня не очень интересует знакомство с такими людьми, как ты, — отвернув голову в сторону, Ёнджун проигнорировал приветливость этого Бомгю и лишь скрестил руки на груди, уповая на то, что его оставят в покое. Но на секунду юноша задержал взгляд на запястье шатена, делая акцент на красном потрепанном браслете из ниток.              — Многие говорят, что я странный, но зато я не такой, как остальные, разве это не лучше, чем быть, как серая масса? — несмотря на весь холод в ответ на свою доброжелательность, Бомгю всё ещё держал руку протянутой, ведь в отличие от старшего, у него были хорошие манеры и воспитание, либо же он был слишком добрым к такому грубияну. — В странностях есть своя изюминка, между прочим.              — Ты очень странный, Чхве Бомгю, даже слишком, — разжав руки, брюнет тяжело вздохнул, убирая всё своё прежнее недовольство с лица и протягивая руку в ответ. Он чуть слегла улыбнулся, почувствовав прикосновение тёплой ладони к своей собственной, которая была, как всегда холодной, находя это милым и до боли знакомым, будто это было дежавю. — Я Ёнджун, Чхве Ёнджун.              Робкие прикосновения, смущенные взгляды, тяжелые вздохи — всё это начало чего-то большего, чего-то явно стоящего. Совместные обеды в столовой, короткие встречи между уроками, встречи за учёбой в библиотеке или в кафе, походы в торговые центры и прогулки по парку на выходных — слишком много времени, проведённого вместе между Бомгю и Ёнджуном, но это не казалось никому из них чем-то неправильным, наоборот, это было слишком правильно, будто так и должно было всегда быть, будто они должны были быть всегда связаны, будто красная нить судьбы всегда держала их вместе до нужного момента.       

⟡ ⟡ ⟡