Блевотно-розовый (remastered)

Обугленный конец нитки, привязанный за безымянный палец правой руки, одиноким украшением позора покачивался от любого шороха. Сейчас же он постоянно бился об дешёвый, но чистейший бокал с вином, отчего создавалось ощущение, будто посудина и не дешёвая вовсе, взгляни под правильным углом и уже ослеп — словно осуждая. Под стать виновнику торжества. Но он о своей вине в жизни не узнает, конечно же. Будто бы ему кто-то об этом скажет — ерунда! «Сегодня» пошло по-новому сценарию. Удивительное рядом, а так не хотелось. Уверенность, в Дайнслейфа встроен какой-то прибор, наверняка, иначе никак его резкое — и крайне дерзкое по мнению Альбериха — появление в Мондштадте объяснить нельзя. Иначе Кэйа просто не понимает, как он узнал о его дерьмовом самочувствии. Хотя вчера Альбедо достаточно странно (даже для него самого) смотрел на пришедшего капитана кавалерии, пока выдавал очередные обезболивающие зелья, без которых последнему теперь ни минуты покоя. Подозрения, несвойственные алхимику, были налицо, Альбериху же было легче не обращать на это должного внимания. — Когда это началось? — слишком резко подал голос Хранитель ветви, вырывая капитана из размышлений, что тот аж вздрогнул от неожиданности. Поимел бы хоть совесть обсуждать такое в хоть и пустой, но таверне, общественное место ведь. Поимел бы совесть говорить о таком с Кэйей, который намеренно привел своего сородича в такое место, где подобные вопросы не поднимаются. Но его собеседник остаётся совсем невозмутимым даже после своей ошибки и чрезмерно громкого тона, потерявшим всякий стыд, очевидно. — Когда ему стукнуло восемнадцать, — тон у рыцаря, как у подростка, которого слишком много донимали по его же скромному мнению, вот только взрослого мужчину сложно назвать подростком. Врать Дайну с улыбочкой на лице почти не имеет смысла, раскусит. Не то чтобы у Кэйи были шансы на победу в этом. В некоторых аспектах жизни спорить с Хранителем ветви себе дороже, они оба были слегка упёрты и дело не в том, что капитан не умел с этим справляться, находить подход к людям, скорее у Дайнслейфа больше опыта и знаний. Попробуй проходить пятьсот лет на этой планете и не научиться хоть сколько-нибудь читать людей, разделять их на книги, если ты не дурак, конечно, коим собеседник рыцаря не был. Также этот чёрт сам всё разузнает, если не получит прямого ответа, и не факт, что его методы пойдут на руку одному мондштадтскому капитану кавалерии. Это было жестоко в своей безвыходности. Проверял ли Дайн его на доверие, которое изначально выше сил Альбериха? Даже если так, то все карты изначально были открыты. — Ты поистине грубый человек, Дайнслейф, — фыркает Кэйа. Воспоминания болью простреливают позвоночник до неприятных мурашек по спине, до волнения вина в бокале.

***

Кэйа опускает голову вниз, не желая видеть чужих алых глаз, залитых гневом. Чистейшего рода ярость накапливалась с такой скоростью и силой, что пиро магия уже струилась поверх пальцев привычным переизбытком эмоций, но сегодня всё совсем не «как обычно». «Там останутся ожоги» — замечает Альберих совсем некстати. Он почти задыхается в том моменте, когда, не смея поднять взгляд выше сжатых ладоней, в своём суждении, не вышедшем из головы, он видит, точно видит, также некстати, как и мысль про ожоги, про остающиеся следы, из пламени рождается кровавого цвета нить. Она медленно оплетает безымянный палец Рагнвиндра своим уверенным узелком. Какая глупость, завороженный подобным зрелищем он готов поклясться, что ничего более зачаровывающего в своей жизни не видел, вдобавок вязь Дилюка, который в своём естестве был поистине красив. Как же невовремя, насилие жизни, удар поддых по сломанным рёбрам. Красиво до жути, застать явление родственной души — удача непомерная, нечто интимное, сейчас бы поднимать бокалы, праздновать. Ах, или натягивать нервно улыбки и стирать ладонью об ладонь холодный пот, заламывая пальцы, но это только в случае непутёвого Кэйи. Нашелся бы в мире человек, назвавший его непутёвым, все смотрели бы на него с недоумением, вот только этот человек был бы прав без каких-либо сомнений. Сердце — отвратительная мышца, пункт нелепости, колит, что аж побитой собакой хочется скулить. У этого разбитого сейчас юноши всё будет хорошо, хочется в это верить. Сейчас его вычеркнут из собственной жизни, Рагнвиндр встанет на ноги, найдёт любовь всей своей жизни и окончательно оправится от душевных ран, а потом свадьба, дети и счастливые дни. Кэйа в эти планы не входит и, честно, он не может не чувствовать от этого неподходящую сюда ревность, гадкую такую, ползущую комом в горле, он отвратителен второй раз за этот злоебучий вечер. Смех, нервный настолько, что у стоящего перед надрывающемся в хохоте ползёт по загривку электрический разряд. Ситуация — сплошное дерьмо, напряжение скачет, и Альберих в смятении резко дёрганным движением, не набравшимся смелости, поднимает голову вверх, встречаясь голубым глазом с теми, что были наполнены горем, а Дилюк смотрит на его руки, как будто невзначай, намёком. Кэйа не понимает буквально пару секунд в своём ступоре виноватого, а потом мысль, как острая стрела резко пронзает чувствительную, глупую мышцу во второй раз. Неужели?.. Нить цвета крови буквально соткана из неё, клятвой, чувством. Судьба своей злой шуткой, иронией, устраивает реквием, и палец окантован кольцом родственной души, её существование, не только у Дилюка, но и у самого Альбериха. Стоявший у стола Рагнвиндр с трудом удерживает равновесие от переполняющих эмоций, удар сжатым кулаком по столу, разбитая в щепки душа дважды, трижды. Его фигура в своей скованности выглядит вышедшим из-под контроля пламенем, когда он поднимает на собственного названного брата своё оружие и даже одной рукой. Безупречный стиль фехтования, однако, Альберих отходит пару шагов назад, не отворачиваясь от угрозы. Как бы прискорбно не было это осознавать, сейчас, они ходят по тонкому льду, вдвоём. Связь, их связь в этом спектакле против друг друга, направленный клеймор и вязанная нить цвета крови, иронично, жестоко. И их дальнейшие отношения, да? — Дерись! — тон у юноши хоть и приказной, как и следует капитану, вот только голос надорванный хрипит, а двуручный меч в воздухе трясётся. Он осматривается бегло и небрежным движением кидает в сторону Кэйи самый простой одноручный меч, стоявший у стола, тот, что сам же Альберих ранее и принёс. Конечно же, он судорожно хватается за меч у его ног. Вот только руки трясутся, как и чужие, нервничает, ладони в холодном поту, из-за чего приходится рукоять сжимать сильнее, добавляя вторую ладонь. Кэйа заранее знает, что проиграет. Не когда его названный брат обладает глазом бога, не когда он разъярен впервые так сильно, не когда сам Альберих по званию ниже и ведь не просто так. Не то чтобы он был готов к такой ранней смерти, грызся бы, будь это не Дилюк. Но перед ним, к сожалению, тот самый единственный и неповторимый… Дилюк, Дилюк Рагнвиндр, возможно умереть именно от его руки не такой уж и стыд, наоборот, это кажется гораздо лучшим исходом, чем сгнить от рук бездны, которая тебя же и породила. Хоть это отвратительное чувство страха перед предстоящим скребёт душу изнутри, неподобающе для рыцаря. Нить сокращается между их телами, Рагнвиндр в один прыжок оказывается рядом, скрещивая мечи с неприятным скрежетом металла. Одноручник гнётся и плавится, шипя своей болезненной предсмертной песней. Собственное тело прошибает током вдоль по позвонкам. Это не удар Дилюка. Это их идиотская связь, что добила одним своим существованием ту шаткую возможность выбраться из комнаты живым. И ведь эта глупая нить всем своим видом отговаривает от насилия друг против друга, неожиданным ударом в солнечное сплетение, например. Дилюк в ярости, он не чувствует боли, не чувствует дискомфорта, сейчас перед ним одна единственная цель и ничто его не остановит. Он почувствует, как пальцы окрашиваются кровью его самого близкого после почившего отца человека. По плечу куда-то вниз стекает тёплым и кожа кажется плавится, в носу отвратительный запах и непонятно на самом ли это деле или игра воображения. Всего лишь царапина, но кажется тот жалкий вскрик принадлежал Кэйе. Нельзя рыцарю так легко поддаваться ударам, терять выдержку, где она твоя хвалёная, Альберих? Отвратительно, и он не меняет своё мнение в беспокойстве, пока отражает чужие напористые атаки кое-как, из последних сил, он слышит-слышит, как на крик сбежались все рабочие поместья. — Господин Дилюк! Господин Кэйа! — сквозь удары мечами слышится крик бедной горничной. Она колотит дверь кабинета своими маленькими ручками, но та не поддаётся, Рагнвиндр же стойко делает вид, что не слышит. Он продолжает атаковать, удар за ударом, лязг стали и погнувшийся меч ни на что не годен, интересно по какой причине Кэйа ещё держится. В какой-то момент, неясно сколько прошло, сколько Аделинда уставше просит остановиться, поломанный одноручный меч отлетает в сторону неаккуратными кусками. Прижатое к горлу лезвие, он дышит тяжело, закрывая правый глаз ладонью, куски повязки валяются глупым пеплом ткани. К краю лезвия подбирается пиро энергия со стремительной скоростью, когда Дилюк отстраняет оружие, чтобы огненная птица вырвалась под потолок. Кэйа честно думает, что сейчас умрёт, он даже почти готов к этому. Ему ничего не остаётся, он блокирует удар руками, зажмуривая глаза. Идиотизм. Но боли нет, в ушах звон и собственное дыхание, а помимо только смертельная тишина, будто он так быстро умер, без лишних мучений. Кэйа не видит ровным счётом ничего, кроме белой пелены перед глазами. Или это не пелена? Тишина. Вокруг оседает пепел вперемешку со снежной крошкой, на нос приземляется полноценная снежинка, растаявшим алым стекает к подбородку. Кэйа честно ничего не понимает. — Дилюк? — голос у него совсем осипший, он тянет вперёд руку, пытаясь нащупать хоть что-то перед собой, пока в правый глаз резко и неожиданно стреляет болью, всё замыленное и на щеке липкая тёплая кровь. Он видит в этой смуте на лице его названного брата лишь отстранённое выражение лица, будто ему безразлично происходящее. А потом Альберих замечает на своей израненной ладони крио глаз бога. Из лёгких выходит жалкий хрип на грани истерики, он действительно близок к слезам. — Уходи, — резко кидает отошедший от шока капитан, чьё выражение лица теперь полностью искажено в гримасе боли. И Кэйа открывает рот, пытаясь что-то сказать. — Я сказал тебе проваливать! — по почерневшей поверхности стола приходится сильный удар обожжённой ладони. И Кэйа закрывает рот, поджимая губы. Наблюдает, как тянется к правой ладони левая, хватаясь за чуть ли не шерстяную нить цвета, как его руки в жутких ожогах, что прослеживаются в дырках некогда белых перчаток. Рагнвиндр наматывает её себе на палец в несколько оборотов, с силой натягивая. — Больше нет никакого «Люка», Кэйя Альберих, — руки названного братца резко, снова вспыхивают и… Кэйа видит, просто видит, как Дилюк отказывается от него. Без особых усилий показывает, что названный брат ему действительно больше никто. Альбериха складывает пополам от боли, он даже не понимает в какую именно точку бьёт отказом, это хуже, это ужаснее, чем представлялось, чем ожидалось. Он думал, надеялся, что их ссорой всё закончится, хотя бы на битве, но отречение на уровне нити судьбы — карается. Вот только согрешивший не тот, кто отказался, а от кого. Боги обожают издеваться, боги обожают смеяться в лицо поломанным. — И больше никогда не будет «нас», — он говорит это без единой крупицы сожаления, стальным фактом. Дилюк весь потрёпанный, волосы то там, то тут подпаленные, а из носа побочкой течёт кровь. Красиво. Но приходится хвататься за сердце, окончательно пачкая рыцарскую форму, и глаз бога второй рукой. Может, хоть так поможет? Легче станет обязательно, ему больше не нужно держать себя на ногах, когда он сваливается без сознания. Темнота отходит, а за окном кричат птицы. Потолок не напоминает ничего знакомого. Чуть позже в комнату входит слишком обеспокоенная Джинн, та садится на край кровати, открывает рот, чтобы спросить. Альберих поворачивается к ней спиной. Он не в состоянии встать, он не в состоянии банально вести разговоры, не в состоянии существования. Сейчас хотелось просто исчезнуть, пока глаз бога морозил сгоревшую кожу, пока он видел обугленный конец нити.

***

— Кэйя Альберих, — лаконичное от Дайна вырывает капитана из астрала мыслей вновь. Он как-то нервно делает ещё один глоток вина и честно хочет врезать человеку напротив за этот взгляд. — Ты и сам всё прекрасно знаешь, верно? — Кэйа пренебрежительно фыркает. — К чему все эти вопросы, это выше моих возможностей, ты в курсе? — алкоголь приятно обжигает горло, это единственное приятное в его жизни за последние несколько месяцев точно. — Интересно было услышать твою версию, — Дайнслейф видимо издевается, но его лицо настолько постное, что когда он складывает руки накрест на уровне груди, всё становится ещё хуже. — Что же, если тебе так интересно, то мы устроили дружеский спарринг посреди особняка… — Альберих начинает свою браваду с натянутой улыбкой и ядовитыми словами, Хранитель ветви умел раздражать. Хотя возможно сейчас капитан похож на капризного ребёнка для пятисотлетнего чистокровного, мать его, выходца с его проклятой родины. — А ещё я хотел узнать, что же ты собираешься делать с этой ситуацией, — чёрт возьми, по какой причине это ему вообще интересно, жизнь Кэйи Альбериха? Теперь это слишком серьёзное подобие человека действовало не только на нервы, но и взламывало законы логики. — А я думал ты пирушку хочешь закатить после такой жалкой кончины одного Альбериха, — фыркает Кэйа, поднося стакан к губам и его действительно это всё почти смешит, раздражение выше. — К сожалению, я принимал некоторое участие в жизни одного Кэйи Альбериха, я был обязан наблюдать после. Это было сильным ударом, честно, он даже закашливается, пока алкоголь жжёт горло совсем неприятно. Действительно, Дайнслейф хотел отрицать свою некоторую привязанность к нему, но у него не получалось, несмотря на неприязнь к Альберихам. Потому что синоним: «ты мне понравился», и это чувство было сильнее чем его нелюбовь к фамилии Кэйи. Стратегически удобнее, чтобы Орден Бездны лишился своей спящей пешки, но тот маленький мальчик, что смотрел двумя заплаканными звёздами в пустых залах. Сейчас этот мальчик взрослый мужчина, который с такого честного признания подавился от шока. Не совсем приятно, алкоголь сжигает горло. Хорошо, что они сидят на втором этаже таверны и тут почти нет людей, не как на первом. Никто не пялится на то, как Кэйа в кашле сгибается в три погибели, а его спутник — крайне непривычная для Мондштадта персона — закатывает глаза. Упс, почти никто не пялится, сегодняшний бармен — исключение (что почти буквально, если брать в расчёт его пиро) прожёг дыру в них своим взглядом. По какой причине этот человек неожиданно решил взять на себя сегодняшнюю смену — загадка. И нет, Альберих ни капли не выучил его расписание. Во взгляде его недопонимания больше, нежели привычного хладнокровия, вау, неожиданно, действительно. Альберих не может прекратить кашлять, пока Хранитель ветви спокойно попивает свой напиток, стараясь сделать вид, что не знает сидящего напротив. Дилюк всё больше начинает не понимать, настораживается. Это чувствует даже Альберих и хмыкает сквозь подступающий кашель. Интересно. Почти перепалка взглядами, верх нелепости. Но самое занятое, как он глядит на Дайнслейфа, конечно подозрительно. — К чему такой негатив…кхе… Мастер Дилюк? — со смешком спрашивает рыцарь у бывшего названного брата, облокотившись на перила второго этажа, у которых они сидели. Он прерывается посреди вопроса на последнее откашливание, натягивает дежурную улыбочку, будто не сидит с сомнительными личностями, обсуждая сомнительные внешне вещи. Теперь очередь Дайна тушить желание врезать человеку напротив, об этом слишком хорошо говорят четырёхконечные звёзды. Сегодняшний бармен, очевидно, игнорирует спектакль для него, ставя чистый бокал на стойку излишне громко, привлекая ещё больше народу к сцене. М-да уж, внимание было лишним, но сам Кэйа не тот, кто будет игнорировать столь красноречивые взгляды в свою сторону, а тем более настолько очевидное подозрение. Альберих в последний раз довольно глядит в спину Рагнвиндру, а потом улыбка с губ Альбериха сходит на «нет», когда он отворачивается. Он снова глядит на этот мир затуманенным взглядом. Непонятно только от алкоголя это или же новая побочка. — Я пытался, — вдруг говорит капитан, сам не ожидая от самого себя резких откровений, даже если скрывать не имеет смысла, сказать всё равно сложно. Рыцарь тупит взгляд на подгоревший огрызок нитки и то его поведение, что было секунду назад встаёт поперёк горла, как же напрягал этот недобрый взгляд. Архонты, почему же он такой нервный в последнее время? Дайнслейф в удивлении смотрит на него, что Кэйе хочется самому цокнуть и закатить глаза. Такой серьёзный человек сейчас так по-детски издевался над ним. Сказать больше, чем неоформленная загадка, понятная только самому себе — выше сил Кэйи, Хранитель ветви об этом знает, поэтому он не задаёт вопросов. Альбедо тоже не задавал много вопросов, этим он очень нравился капитану. А вот Аякс оказался слегка прямолинейным человеком в этом плане и следующее письмо после слегка неприятной вести… («Я слегка умру скоро, я же вроде говорил об этом?») Было полностью заполнено различными вопросами. Две мозоли, будто писал отчёт Джинн за прошедший месяц. Может это из-за другого менталитета Снежной? В любом случае Чайльд сильно беспокоился за людей, которые были дороги ему. («ТЫ ЧТО—?») Конечно, это было приятно для сердца и всё же… Он не хотел бы беспокоить своего старого друга своей смертью, но и не предупредить не мог. — Я напишу сегодня твоему этому Тарталье, — вдруг сказал Дайн, пока кавалерист скучающе оседает на стол. Вспомнил говно, вот и оно. Неожиданно, о нём заботятся. Вот только зачем… — Ты хочешь чтобы он и здесь всё разнёс? — кривую усмешку перекрывает бокал с кончающимся напитком. — Он долго мне хвастался, как почти разрушил Ли Юэ, — умолчал, что его слегка обвели вокруг пальца, как идиота, проболтался следом, — но боюсь я не хочу разнимать одного предвестника Фатуи и их самого главного ненавистника, это проблематично, — это действительно проблематично. С условием, что Аякс очень большой любитель померяться силами, подраться, это набирало обороты и Кэйе не хотелось быть его нянькой, и так впервые при встрече Кли с трудом удерживал, что одну, что второго за воротники оттаскивал. — Вы же неплохо общаетесь до сих пор, верно? Я передавал однажды его письмо, — говорит Дайнслейф, так буднично, будто работает почтальоном каждый день, но капитан его рвения не разделяет округлив свой нескрытый тканью повязки глаз. — Ты доставлял его письмо мне? Сюда? — с подозрением звучит вопрос в ответ, правда на это он получает взгляд, говорящий без слов, мол: «милый мой, ты идиот?» — зная Дайна, там не было милого, но Кэйа не был бы самим собой, если бы не предположил его в своей голове. — Просто подбросил под дверь проходом, — он отводит взгляд и как бы невзначай делает глоток своего напитка. — Я в шоке, — капитан драматично всплёскивает руками, его Полуденная смерть почти закончилась и это заставляет разочарованно выдохнуть. — В любом случае, звёздочка… — то как неловко выходит изо рта Дайнслейфа старое-старое прозвище, возникшее случайно в тёмной комнате без искусственных звёзд, где они блестели только в их глазах, заставляет сдать в ладони тонкую ножку бокала. Это слишком на одного Альбериха. — я думаю выходной со старым другом поможет тебе хотя бы отдохнуть и здраво всё взвесить. Кэйю, честное слово, начинает тошнить, он с трудом держит весь яд в себе, чуть ли не сглатывая. Всё же Дайн не заслужил такого жестокого обращения со своим, на удивление, слишком искренним желанием помочь. Эта сломанная забота без причин, привязанность, тянущая их двоих на дно, убивает. Убогая любовь, что уродливее этой сранной нити на пальце, они по-другому не умели. Дайнслейф знал, что выглядел слегка глупостью, как та девушка из угла таверны, что снова вернулась к бывшему. Их с Дилюком связь для других после долгого рассказа, — кто бы стал — эмоции и сожаления, но так и выглядит, судьба — идиотка, связавшая двух ей подобных. Альберих был грешником, его род тем более, Дилюк был заложником чужих ожиданий, это меньшие из проблем, так сложилось, но хотелось обвинять друг друга и бросаться с кулаками, тупое раздражение, единственное, что осталось от этой глупой драмы. Кэйа не мог отвернуться. Возможно дело в ебучем обручальном кольце соулмейтской связи. Кэйа любил своей идиотской сломанной любовью, той, на которую был способен. Он действительно держался молодцом достаточно долго, старался до последнего, до победного. Но не хотел, чтобы в эту ублюдскую постановку его жизни влезал Хранитель ветви, не из вредности и препираний. Капитан не хотел, чтобы его противоречивые чувства вылазили наружу, не хотел, чтобы Дайнслейф участвовал в этой бесконечной драме, это нужно было просто закончить. К сожалению, конец там, где начало, а начало в смерти. Содержимое желудка он вычищает под окнами «Доли ангелов». Обычно волосы ему держала Розария, а он ей, довольно-таки равноценный обмен в их замечательной дружбе. Но в этот раз хмурой монахини не было рядом, поэтому волосы пришлось держать Дайну, интересно какой это раз в его долгой жизни? Вот она — сломанная любовь. Любая ласка превращается в желчь, которую выплёвывают в подворотне. Полуслепой кавалерист усмехается над собой и машет Дайнслейфу неровным движением, мол, ещё видит что-то кроме мутной каши, дойдёт, куда денется. А Дайнслейф пускай займёмся своими делами, которыми хотел, письмо Аяксу? Пусть. Но Хранитель ветви хватает его за руку такого податливого в своей резкой усталости Кэйю и тащит его куда-то, куда расплавленный мозг капитана даже не пытается подумать. Имеет ли смысл беспокоиться утопающему, что у него промокла обувь? Звенят ключи, кое-кто пару раз промахивается и не попадает в замочную скважину, пытаясь удержать, будто вдрызг пьяного спутника. С третьей попытки дверь открывается, впуская Дайнслейфа с его ношей в не очень просторную квартирку обычного мондштадтского капитана. На стенах по коридору развешены в темноте неясные образы на белых листах, кривоваты, остаётся предполагать, что к этому была причастна детская рука. Дайн толкает дверь справа в конце коридора, открывая вид на ещё более скромную спальную комнату с одноместной кроватью, небольшим диванчиком, письменным столом. Немного необжито, но у Хранителя ветви совсем не было дома куда бы он мог вернуться, поэтому даже такой небольшой домик для потерявшегося капитана Ордо Фавониус был наилучшим вариантом. — Спи, — как ребёнку наказывают враз ослабшему капитану, укладывая его в кровать может несколько неаккуратно. Но рыцарь не противится, тем более не сопротивляется, поворачивается только спиной к свету настольной свечи, мешается. Засыпает, пока Дайнслейф садясь за стол, непривычно для себя берёт в руки перо и пишет письмо для Аякса. Он не совсем знает, как правильно обратиться к предвестнику, слишком давно писал письма, а тейватская орфография была худшим наказанием для того, кто учил её более 500 лет назад. Вокруг лежали документы Альбериха, написанные на идеальном тейватском языке, идеальным почерком, два разных мира, два разных пути. Темнота поглощает его, когда Кэйа глядит между дремотой на широкую спину Хранителя ветви, склоняющегося над столом под тусклый свет свечи, до него не доходит слабый свет. Спит беспокойно, метаясь по простыням, всю ночь заставляя блондинистую макушку подниматься с неудобного диванчика. Сжимает их в ладони и всхлипывает от чего-то совсем тихо, и кажется, будто ему больно. «Позор» — сказал бы сам капитан. «Я ничего не видел» — говорит в ответ Дайнслейф. Они оба почти не спят, один, будто в горячке, второй в беспокойстве. Утро для Альбериха наступает, когда он слышит громкий говор Тартальи, — этот рыжий просто не умеет по-другому — который увлеченно рассказывает о своих великих похождениях Дайну. Последний откликается лишь угуканьями, кажется он не особо впечатлён, пока изредка звенит ложка видимо в кружке с чаем — кто Аякс такой, чтобы пить чай без сахара. Кажется про существование Кэйи немного забыли, хотя чёрта с два, его квартира и без вопросов, как он здесь оказался. Он открывает глаза, чтобы тут же настучать по чьей-то голове и без разницы, что эта рыжая башка только прибыла сюда ради него, вот только… — Кто выключил свет? — он нащупывает повязку на её привычном месте — правом глазу, а сам слетает с кровати на пол, пока пытается понять окружающую обстановку. Кажется даже птицы за окном замолкают, перепуганные внезапным падением, новостью, Чайльд, на удивление, тоже останавливает свой рассказ, пока Дайнслейф просто продолжает молчать. Ха, правда капитан кожей чует, волосы дыбом, как ошарашенно смотрят на него голубизна двух пар глаз. — Твой глаз открыт, Кай, — прискорбно сообщает Аякс, да таким тоном, будто он уже умер, растеряв весь свой оптимизм за долю секунды. Кэйа шумно вбирает воздух в лёгкие, продолжая чувствовать на себе взгляд двоих гостей сразу. Предвестник закусывает губу в глубоких и невесёлых размышлениях, интересно откуда и почему они у него, капитан отказывался быть их причиной. О нет, Дайнслейф туда же, он уверен, что тот прикрыл веки, будто мир закончился. Но они-то видят блеклую звёздочку зрачка, которая глядит на них, как с небес те холодные и белые внешне. А вот сам Альберих уже не различает свет, его оттенки, вокруг только одна вчерашняя темнота, в которой он теряется, она поглощает его целиком, ловит в свои сети, ожидания, что его теперь никогда не отпустят. Это заставляет лишь хмыкнуть вслух, вызывая недоумение у присутствующих, не то чтобы он не ожидал этого, то есть такого поворота событий, ха. Слепота, паралич, мигрени, мгновенная смерть, немота, выбирай последствия повернувшейся к тебе спиной судьбы! Кто-то хватает его подмышками, поднимая слишком легко, будто он пух среди набирающего жару лета. Перекладывают несопротивляющееся тело в другие руки, а за спиной слышит: — Идите на улицу лучше. Звёздочка, тебе не помешает прогулка на свежем воздухе, — говорит, судя по голосу Дайнслейф, и потом рыцарь чувствует резкий порыв мондштадтского ветра в лицо. Чайльд звонко смеётся своим заразительным смехом, как он обычно это умеет, от него не веет опасностью смеха предвестника Фатуи с поле боя, наоборот что-то о проказничестве и дружбе. Кэйа искренне удивляется, как предвестника все ещё не поймали рыцари и тут не про их неэффективность, своих ребят он достаточно натренировал для ареста подозрительных личностей, Аякс таким был. Но видимо он их всё же переоценил, по звукам падающих с крыш старых черепиц, — их бы заменить — отсутствием шумихи, помимо городской и лепета улетающих голубей, никто не гнался. — Ты снова не воспользовался дверью? — цокает капитан, повиснув безвольной куклой на одном Тарталье. — Надеюсь хоть окна мои в порядке оставил, я их недавно совсем красил, сам переделывать будешь. — У меня есть у кого поучиться, а окна твои в полном порядке, я был с ними очень деликатным, — довольно изрёк предвестник, кажется совсем не расстроенный дополнительной работой, Кэйа знал, он оставил там разрушающие следы своего присуствия. — Когда ты перестанешь мне вспоминать тот случай? — он вздыхает немного обречённо, момент его бурного подросткового возраста, когда они пересеклись в Ли Юэ, прошли мимо друг друга в шоковом состоянии. Аякса сопровождали, обучали, Кэйа был в экспедиции рыцарей. Ночью Альберих вероломно вломился через окно, стоял очень громкий звон и они половину ночи просидели, прячась в шкафу, перешептываясь. — Я думаю, пока у меня не откажет память, — весело хохотнул Тарталья, аккуратно пробираясь по крышам за трубами. — Я в тебе не сомневался, — прошло столько лет, тогда подростками они были немного глупее, — особенно Аякс — Чайльд не был злопамятным, ему просто нравилось вспоминать подобные моменты. — Кстати, как ты попал сюда так быстро? — этот вопрос давно крутился в голове, буквально с того момента, как она начала варить информацию и понимать, что происходит вокруг, спросонья и сразу же на свежий воздух — хорошее пробуждение. Аякс неожиданно останавливается. И хоть он держал Альбериха достаточно крепко, тот всё равно перепуганный дезориентацией схватился за чужой бок. — Ты чего? — спрашивает Кэйа, который до прямого вопроса в объяснения получил лишь тишину, Тарталья такой, пока не спросишь в лоб, не ударишь, он не среагирует, все эти непрямолинейные действия, загадка, скрытое издевательство, были не для него. — Мне с этим Сяншэнь помог, — капитан готов поставить всё своё оставшееся, уже, скорее всего, никому ненужное состояние на то, что Тарталья сейчас покраснел, как подросток в пубертате. Серьёзно? Этот неловкий тон из рта предвестника Фатуи, они бы сами его засмеяли за такое. Слабость чувств, есть куда бить, любовь — непозволительное удовольствие для предвестника. Архонты, этот рыжий доведёт себя до гроба раньше положенного. — Вау, — голос Кэйи в противовес не звучал удивлённым, про так называемого Сяншэна он слышал достаточно много, чтобы знать, что в качестве человека, к которому проявлять симпатию, Аякс выбрал именно того, кто являлся богом контрактов. Достаточно высокие стандарты на одного Чайльда и слишком низкие на древнейшего бога Тейвата, подыскал бы себе партию получше, чем сомнительный парень из Снежной, с сомнительными занятиями и сомнительными знакомыми. Интересно, как он только согласился связать себя с подобным идиотом? Может быть с сердцем бога также отнимают мозг (их местный бард не блистал умом и всё же)? Об этом думать не особо хотелось, за такое, уверенность, небесная кара, метеорит средь бела дня на голову провинившегося — Кэйа. Оставалось так много вопросов. — Надеюсь ты не сказал ему что-то по типу: «Ах, мой друг… связанный не слишком приятными корнями родом прямо из Каэнрии — немного умирает, поэтому я должен ему помочь, правда не знаю как, но в любом случае…», — Альбериха нагло прерывают, прижимая ко рту ладонь, надавливая сильнее, когда капитан пытается сопротивляться. Он даже принимает крайние меры, пытаясь захватить кожу зубами. — Туше, — шипит один Тарталья и Кэйе становится немного смешно. «Прямо так и сказал?» — мысль, идиотизм его друга превышал любые ожидания капитана, он любил его таким, но всё же… Удивительное рядом. Иметь такого самоотверженного друга — нечто, слишком дорого на одного Альбериха, будто судьба выделила на это свои последние деньги, но на остальное благополучие одного капитанишки не хватило. Он почти не жалуется. Служить Мондштадту до топора правосудия, ножа судного дня — лучшее, что можно было пожелать. Счастливая жизнь мниным одеялом укрывала его почти до совершеннолетия, Кэйа смог, он увидел и ощутил, даже если знал изнанку. И тут Аякс. Неужели он был настолько важен, что Аякс за полночи принял решение сбежать от работы, которая сторожевой собакой вынюхивает по округе, вдобавок ещё и от своего по факту возлюбленного, да ещё и с тем условием, что им осталось не так уж и много времени на двоих? Ох, ну Дилюк же не шевелится… Обиженный Тарталья — это нечто. Альбериха пробирает на смех с представлений его возможного выражения лица сейчас, он просто помнит, как оно обычно выглядит в такие моменты. Чайльд возмущается цоком, каким-то бубнежом на диалекте Снежной, пока спиной Кэйа неожиданно чувствует колючую траву, запах леса и пение птиц. Они неожиданно уже за пределами Мондштадта, одуванчики летят в стороны, попадают в нос до чиха, но Альберих задыхается от непроизвольного смеха. Что ж, этот чёрт знает его слабые места. Со времени похожего на детство запомнил, что капитан боится щекотки, позорная слабость. Аякс был чуть ли ни единственным, кто знал, возможно, что даже он вероятно не подозревал об этой особенности, Кэйа малышом умел хорошо скрывать слабости и эмоции, что мешали, улыбаться, он мог бы быть хорошим актером. Тарталья беспощадно щекочет по бокам, пока капитан кавалерии пытается от него вслепую отбиться. И даже дети, играющие за стенами города уже успели обратить на них внимание, смотря недопониманием, ещё немного и этот стыд увидят рыцари: сплетней не избежать. Не каждый день увидишь, как 11-й предвестник Фатуи бегает с капитаном Ордо Фавониус на руках. Сокол, к сожалению, увидел. Но капитан ощущает, что снова его подняли, где-то сзади бубнят голоса о подозрительных молодых людях. Только теперь Альберих перекинутый, как мешок картошки через плечо, и свисающий головой вниз, начинает нещадно и недовольно лупасить предвестника по спине. — Ай! У меня и без тебя спина кривая! — восклицает Чайльд, распугивая своими криками всех голубей. — Так тебе и надо! Поднял бы меня нормально, не получил бы, — его трясёт, пока Аякс носками ботинков собирая и всевозможные камни на мосте, оказываясь на грани падения. Тимми кричит им вслед возмущением, кого-то мама правильно не научила себя вести и вот мальчишка уже кидается камнями. Ох уж этот пацан, кажется Кэйа когда-то случайно — честное слово! — заморозил его голубей и после этого они, ну… Не особо ладят. Кэйа пытается прикрыться руками, особенно свою задницу, пока в Аякса камни летят нещадно, кажется малец нацелился именно на него. Попадание то туда, то сюда, в голову, Тарталья красиво пикирует наземь со своим — почти мёртвым — грузом. Альберих неплохо прокатывается кубарем, набирая в рот травы, выплёвывая её, он не выглядит расстроенным, скорее наоборот. — Хоть зубы на месте, — потирая ушиб, изрекает предвестник, шипит, когда пальцы нащупывают шишку. — А вот права этому мелкому кидаться камнями никто не давал… — Это вроде прерогатива твоего Сяншэна? — хихикает Альберих, кривой линией поднимаясь с травы, впрочем не тратя время на её отряхивание. — Сукин ты сын… — ситуация набирает опасные обороты, когда капитана, пытавшегося совершить побег, ловят за талию и перекидывают через плечо, снова. Аякс сам тратит несколько секунд на то, чтобы убрать с чужих волос зелёные травинки, а потом с насвистыванием отправиться куда ему там нужно. Мнение Кэйи, конечно же, не уточняли. Не в этих ли мгновениях счастье? Думает Альберих безвольной куклой на плече друга, в любом случае он абсолютно спокоен и наслаждается этим странным времяпровождением. Свист сменяется на какие-то мотивы из Снежной, капитан же в расслабленной сонливости слушает бубнеж Чайльда, что явно не способствует бодрости. (Аякс надеялся, что он пел.) — А ну-ка, иди поплавай! — и вдруг со всей силы его кидают в неожиданно появившуюся рядом воду. Кажется они под пиком Буревестника, вода солёная и это явно море, поэтому когда он извернувшись, выныривает на поверхность, то первое, что делает это начинает брызгаться в сторону смеющегося предвестника, чтоб его. Он неприятно стесал спиной дно, и за это виновник должен расплатиться. Так они проводят добрые часа полтора, может меньше, может больше, ощущение время размывается и осознаётся только, когда они сваливаются с отдышкой затылком у самой кромки воды. Аякс правда старается загладить вину, перед которой его поставили, как перед само собой разумеющимся фактом. На том же берегу кривляниями с луком предвестник разгоняет хиличурлов, — если бы капитан мог видеть он был уверен, что это самое нелепое зрелище в его жизни — чтобы отжать у них костёр. Во время процесса он даже случайно тушит его, после чего дальнейшие минут 20 проходят под недовольный бубнеж одного небезызвестного Тартальи. Альберих смиренно идёт с ним под ручку, хоть и чувствует некий дискомфорт… будто птица в небе что-то задумала, своим недоверчивым взглядом, право дело, либо рыцарь поехал головой, либо чайки нацелились на пищу, но те обычно кричат. Додумать не даёт Чайльд, что заинтересовано тянет букву «о» и ведёт в сторону, заботливо усаживает на брёвна и капитан еле улавливает запах костра, обоняние начинает подводить. — Так вот, убили мужика… — протягивает рыжий чёрт, начиная ненавязчивый, будничный диалог о чём попало, они столько не виделись. Альберих слушает его с улыбкой на лице, будто это не история про смерть, дестрой, сумасшествие одного 11-го предвестника Фатуи, а спустя время в его руки вкладывают тарелку с, судя по всему, «экстремальной рыбалкой», адское красное мессиво он бы здесь не приготовил. — Всё для тебя, любимый~ — шепчет Аякс томно и это пиздец нелепо в их случае, что рыцарь готов выронить тарелку, потому что снова смеётся самым отвратительным смехом. В его рот пихают ложку с едой, Кэйе приходиться замолчать, он чуть ли не давится. — Ложечку за дядюшку Альбедо~ — это отвратительно, названный ненавидит это прозвище, Альберих принимает эту порцию с ещё большим аппетитом. — Ложечку за Аякса~ — капитан поддаётся этому ребячеству, сам открывает рот. — Ложечку за малышку Кли~ — тарелка стремительно пустеет. — И ложечку за какашку Дайна~ — эту ложку тоже захватывают в плен рта, но оба уже не сдерживают едкий смешок, и Кэйа, всё же, давится. Они оба надеются, что Дайнслейф где-то в капитанской квартире начал икать, очень надеются. — Приготовь мне фруктовые шашлычки, — требовательно просит рыцарь приказным тоном под звон посуды для путешествий, а кое-кто оказывается подготовился. — Какой мой малыш ненасытный, но так уж и быть, приготовлю~ — таким же отвратительным тоном отвечает Чайльд и под это слышится хихиканье его спутника. — И я ему, значит, говорю… БЛЯТЬ! — Альберих аж вздрагивает от такой резкой перемены, вокруг треск и звуки гидро бойни с костром и сотню ругательств из Снежной, до боли знакомые. Теперь даже капитан чувствует запах гари. Хочется смеяться до коликов в животе, вот только проблема, что его хватают за руку, и он спотыкаясь, куда-то бежит вслед за Чайльдом. — Аякс, ты совсем страх потерял?! — чуть ли не рычит Кэйа, тетива натягивается и пожар тушится издалека с примесью небольшого взрыва на почве стоящего недалеко камня, наполненного электро элементом. Это вызывает ещё больше проблем, да и этот рыжий неудачник буквально не попадает по источнику огня, м-да уж… В конце-концов они же взрослые люди. — Куда дальше? Ты лучше тут ориентируешься, — спрашивает, будто ни в чём ни бывало Аякс, отряхивая ладошки от противных следов углей, гарью от него всё ещё воняет… очень сильно воняет. — Действительно, — фыркает капитан и прикидывает в своей голове маршрут, если с погрешностью рассчитать, где они стоят… — Видишь где-нибудь статую архонта? До неё, там по тропинке и оттуда будет видно дерево Веннессы, вот к нему.

***

— Больше не могуууу… — устало заныл Тарталья, роняя далеко не лёгкого Кэйю на траву, правда упал он вслед за своим другом, рядышком. Тому явно не понравилось подобное обращение, судя по тому, как его щипают за щиколотку, когда предвестник снимает свои сапоги. — Ай, насилуют! — капитан тут же получает белой ногой по макушке, и это совсем незаслуженно, но сил мстить никаких. — Быстро же ты выдохся, предвестником ещё зовётся, — хмыкает Альберих, довольный своим замечанием. — Ой-ой, капитан, Вы кажется забыли, что ваш вес составляет примерно столько же, сколько весит Ваша потерянная кавалерия вместе взятая, — парирует Аякс, улыбаясь слишком противно, рыцарь уверен, поэтому впервые он доволен, что не видит этого, вообще не видит. — Зато я помню, что один одиннадцатый предвестник Фатуи умеет управляться с двуручным мечом и имеет настолько слабые руки? — словесная перепалка, они такие любили, щурясь друг на друга фырчанием от сдерживаемого смеха. Вот только мысли о сильных руках и двуручном мече наводили явно не на того человека, о котором хотелось бы думать. — Как ты думаешь… Он понял? — резко задал слишком серьезный для их перепалки вопрос, это было буквально ни с того, ни с сего, несколько обескураживающе, что выразилось на веснушчатом лице недоумением. Он действительно озадачил Тарталью, заставляя на время откинуть ребячество. — Честно… — начал он было серьёзно, но вдалеке послышался детский восторженный голос. А вот это было не очень хорошо! Нет, не то чтобы капитан не хотел видеть малышку, просто сейчас это было неуместно. Он был на краю жизни и смерти, слеп и через сутки тот, что сляжет парализованным. — Братик Кэйя, дядя Аякс! — кричала радостно девочка, бегущая к ним. Девочка остановилась перед ними такими глупыми, один без ботинок, второй без зрения. Кли сваливается между ними двумя, стараясь двоих сразу обнять за вспотевшие шеи. — Приветствую, рыцарь Искорка, — ласково прошептал Альберих, чувствовалась особенность этого момента, настолько, что не хотелось ни с кем делиться, не хотелось, чтобы кто-то знал. Прикрывая свои невидящие очи, он наслаждался тишиной и компанией близких ему людей. Сзади что-то шептала статуя Анемо Архонта, вперемешку со слабым южным ветерком, что словно гладила траву на зелёной равнине. Солнце слепило глаза и начинался час самого пекла, но под раскидистыми ветвями дерева было не жарко, оттого и не страшно. — Вот мы и снова вместе, — звучит спокойный размеренный голос Альбедо, он стоит там же, где стояла малышка минутами 5 ранее. Возможно она сбежала от него, пока алхимик отвлёкся на что-то. Альбедо был частью их отбившейся от нормальных людей маленькой компашки. Эта связь была очень странной, но на удивление крепкой и все были очень довольны ею. Оказалось, что даже случайно заставшей их однажды Кли можно было доверять, она ведь до сих пор молчала откуда у неё сборник сказок Снежной. — Оооооооо! — резко вскакивает предвестник. — Альбедоооооо, сколько лет, сколько зим, — и капитан слышит хрип алхимика, которого ожидаемо для всех и неожиданно для него самого сжали в объятиях. — Ни привет, ни пока, как грубо, — фыркает Кэйа, его любовь разыгрывать драмы на пустом месте, придирка из воздуха, он уверен, что Альбедо закатил глаза вверх, всё ещё находясь в чужих объятиях. — Что важнее… Аякс, отпусти меня, — просит уже почти без воздуха Принц Мела, хлопая рыжего по плечу. — Или Ваше величество вышел из лаборатории, и ради меня? — восхищённо вздохнул кавалерист. На что Альбедо хмурится ещё сильнее, хотя казалось бы куда, а ну и, слегка тушуется. — Мелочек порозовел. — с ухмылкой гогочет Тарталья и этот самый мелочек переводит на предвестника достаточно красноречивый взгляд, молчаливо, как и всегда. «Главное не смеяться, главное не смеяться над этим непозволительном идиотизмом, плохая шутка от плохого человека, главное…» — проносится мантрой в голове, прежде чем рыцарь начинает сдаваться под натиском доли собственной глупости, он правда смеётся с этой немыслимой ерунды, как не в себя, будто это анекдот столетия. Альбедо раздражённо цокает, пиная одного Аякса под задницу. Это максимум раздражения, на которое он способен. Казалось бы, этого человека невозможно вывести и только эти двое справлялись на «ура». У Аякса особенно хорошо получалось, у него была выдающаяся способность раздражать людей. — Тц, ну ты и противный, — фыркает Чайльд, голыми ногами стараясь лягнуть алхимика, не попадает. — Альбедо, ложись рядом, — предлагает капитан, поглаживая малышку по голове, ту совсем разморило летнем солнцем и она впала в дрёму. Это слишком хорошо, умирать летом не совсем хотелось, всё же оно в анемо регионе замечательное, правда выбор не особо был, а так хотелось средь холодной зимы, тонкого слоя снега и в серость. А вот в такие знойные дни люди будут утомлены и лето возможно будет испорчено. Альбедо не ложится рядом, но садится, доставая свой планшет с маленькими кривыми рисуночками поверх — это дело рук Кли и он убирает этот листочек вниз, под чистый, чтобы не испортить. В тишине всё ещё слышны звуки природы, блеск статуи архонтов, но теперь добавился звук карандаша по бумаге, жаль, что Кэйа его почти не слышал. — Кэйа, — зовёт его тихий голос Альбедо, к своему удивлению, капитан понимает, что поддался атмосфере и тоже задремал. — Держи, пока Кли спит. В его расслабленную ладонь, сонному, вкладывают два бутылька. Пару секунд на осмысление, обезболивающее и ослабляющее симптомы. — Я не могу тебя уверять, что они сработают, но по задумке стать легче должно, — шепчет Альбедо, стараясь не разбудить чуткую даже во сне гиперактивную Кли. — Я улучшил те, что выдавал тебе, ну постарался улучшить, времени проверить и тщательно экспериментировать, понимаешь, не было… — Спасибо, Бедо, — хрипит капитан спросонья, не прочистив горло. Откупоривает пробку большим пальцем и тут же вливает в себя содержимое пробирки, отмечая не очень приятный вкус, но он настолько на заднем плане, что его чувствительность притуплена до ужаса. Любимые зелья от его болезненной связи. Они находятся пару минут в тишине, алхимик с виду очень агрессивно что-то перечёркивает карандашом. — Когда ты ослеп? — Альбедо заглядывает в белый зрачок-звёздочку, что устремлена в пустоту. — Сегодня ночью, бился в горячке, а очнулся уже в темноте, — моментально отвечает Альберих, знамечая под боком движения. — У братика Кэйи что-то болит? — спрашивает проснувшаяся Кли, что протирала глазницы кулачком, кажется её глаза совсем не хотели открываться, но тема разговора её слишком волновала. — Кли, я в порядке, — улыбается ей капитан, чуть ли зубами не скрипя от своей лжи. Но она была во благо, так что… — Это неправда! Ты не смотришь на меня! Неужели Братик Кэйа меня не видит? — она хватает его лицо в свои маленькие кулачки, что даже сквозь перчатки от эмоций нагрелись. Кажется она сама вот-вот заплачет… А этого никак нельзя допустить! Кэйа просто не простит себя, если малышка будет плакать потому что ему нехорошо. — Братец Альбедо уже дал мне лекарства, поэтому скоро мне полегчает, веришь мне, рыцарь Искорка? — он треплет её по голове, предварительно испугавшись возможности не попасть на макушку. — Угу… — та поджимает губу, но слёзы собравшиеся в уголках глаз она вытирает сама и не даёт им покатиться по щекам. С дочерью Алисы было очень сложно. Дар был дан ей слишком рано, особенно взрывное пиро. Эмоциональность, гиперактивность этого ребёнка и невероятная сила делали из Кли той, с которой далеко не каждый справится. Хорошо, что он нашёл к девочке подход и она научилась слушать его и вести себя прилично рядом, в большинстве случаев… Малышка возится пару секунд, прежде чем она протягивает ему в ладони маленький шерстяной шарик. Кэйя недоуменно сводит брови «домиком», пытаясь распознать предмет на ладони, ощупывая пальцами. — Братик Кэйя, Додоко и Кли тебе помогут! — уверено заверила рыцарь Искорка, кажется сейчас её лицо выглядело очень решительно, исходя из того насколько громко она это прокричала — Аякс рядом подскочил, выглядя нелепым, Альберих снова ставил, но это своё состояние. Капитан же смеётся по-доброму, улыбаясь малышке. — Спасибо тебе, рыцарь Искорка, что бы я без тебя делал… И всё такое неважное, его скорая смерть, безразличие, повисшая тоска, непонятный шёпот знакомых. Мягкая игрушка малышки отправляется в нагрудный кармашек рубашки, — Кэйя даже не заметил, что одет не в свою привычную одежду, по-любому дело рук Дайна — что теперь оттуда приветливо торчали ушки и два глаза Додоко. Тарталья с подозрением осматривается. Он хоть и проснулся только что, слежку ощущал достаточно давно, просто времени и идей не было по поводу её устранения. — Кли, зайка, давай сыграем в прятки? — добродушно предлагает предвестник Фатуи, разворачиваясь к девочке с улыбкой. Глаза девочки восхищённо загораются, она прыгает на месте, соглашаясь на всё, лишь бы было весело. Кэйа с Альбедо же прекрасно поняли о чём именно хотел сказать Чайльд. За ними следят. — В пределах Вольфендома, — кивает Альберих, он тут недалеко и территория от монстров там зачищена, может быть удаться даже встретить Рэйзора. — Вы втроём прячетесь, а я буду считать, — предлагает Альбедо, протягивая руку Альбериху чтобы тот смог без проблем подняться, располагала бы ситуация, он бы возмущался о том, что сам всё может. — Давай наперегонки до леса? — шепчет на ушко Кли предвестник Фатуи. — Хочу! — кивает рыцарь Искорка, выглядя несколько озадаченной, — Я помогу тебе, братик Кэйя, бери меня за руку! — она протягивает ладошку Альбериху и тот так тронут этим её поступком, что он сам с себя удивлён. Возможно свою роль сыграла его приближающаяся смерть, заставляя быть таким сентиментальным, а может быть это было всего лишь влияние Кли. Он вкладывает свою ладонь в чужую поменьше, во второй аккуратно сжимая Додоко. Бесценное сокровище, капитан просто не мог её подвести. Не мог её опечалить, но выбрать не дают возможности, осознание этого бьёт поддых болезненно. Ему приходится наслаждаться последними мгновениями, проведенными вместе. Альбедо устремляется за резко ринувшимися с места за Кли, которая за собой вела спотыкающегося Кэйю, а Аякс, что дал девочке фору (из-за одного слепого капитана), наблюдал за этой картиной со смешком и сложенными накрест руками на уровне груди. Идиллия. Оставшись без очевидцев, когда те убежали уже довольно далеко, он тут же натягивает тетиву лука. Глаза щурит, выслеживает жертву, направляет лук в небо. Пальцы на тетиве размыкаются и стрела со свистом попадает в, парящего высоко в небе, сокола, что преследовал их с самого начала прогулки. Следуя за траекторией падения птицы, Аякс довольно — скорее слегка шокировано — расплывается в хищном оскале. Вот только… — Хитрая скотина… — раздвигая кусты, шипит Чайльд, перед ним его же стрела, заряженная гидро элементом, концом в землю и без единой капли крови. Он знал, что является замечательным лучником. Но также предвестник Фатуи уверен, что не впервые — к своему стыду — попадается на уловку этой гадкой птицы. Та притворяясь падающей, скрывала своим телом стрелу, заряженную гидро элементом, а когда охотник потерял бдительность, просто улетела. Почему-то уверенность, что это была та же самая соколиха, которая сидела рядом с хмурым хозяином, что гладил ей перья в задумчивости, средь снежных деревьев его серой родины. Ох, он тогда действительно наткнулся на столь уязвимого в тот момент самого виновника сегодняшнего торжества собственной персоной. Что ж, этот проныра уже успел набрать информацию, поэтому теперь им вчетвером стоит быть гораздо осторожнее, видеть сейчас его никто не хотел, — особенно Кэйа — сталкиваться тем более. Не при ребёнке уж точно выяснять драму, что длилась уже не два и не три года. А ещё у Аякса испортилось настроение, достаточно сильно, чтобы возникало желание драться с виновником на кулаках. Но ему нужно нагнать остальных, и как можно быстрее, оставлять их без его компании казалось очень прискорбным. Находит их Чайльд достаточно быстро, те остановились на поляне у Вольфендома, где Аякс наблюдает довольного Альбериха, сидящего с венком из цветков-сахарков на синей макушке. Рядом с ним и Принц мела перебирал свой в руках с милой и доброй улыбочкой, это было очень ему несвойственно, пугало, хорошо Кэйа не видит этого. Кли же старательно плетёт ещё один, видимо для самого Тартальи, что очень грело душу. — Братик Аякс, это для тебя! — вскакивает девочка, завидев Чайльда издалека. Подбежав к нему, она кладёт красивый веночек в его ладони, пряча свои за спину слегка в неловкости. — Спасибо, Кли, прекрасный венок, — рыжеволосый цепляет венок на свою голову, при этом взъерошив макушку малышки. — Ну, раз все в сборе, начнём игру? — Я начинаю считать, — предупреждает алхимик, поднимаясь с земли, отряхиваясь от грязи. На что малышка начинает задорно хихикать и стремительно убегать с поляны, чтобы спрятаться меж деревьев. — Раз! — начинает громко Альбедо. Кэйю перекидывают через плечо, снова, сил на возмущения просто не осталось. — Что бы ни случилось, Кай, пожалуйста, не находи проблем на свою задницу, — просит чуть ли не умоляюще предвестник Фатуи, под прерывающееся из-за движений фырканье, повезло, что язык не прикусил. — Я серьёзно. Я знаю тебя и знаю, что ты не любишь быть в роли беспомощной принцессы, но… — Кли бежала впереди всех, как всегда, дитя, что невозможно остановить. Поэтому, сейчас было наилучшей возможностью поговорить. — Два! — раздаётся позади спины уже тише. Кто бы мог подумать, что Альбедо умеет так хорошо кричать. — …даже самый искусный боец вряд-ли за пару часов сможет приспособиться к внезапной слепоте, а у нас тут почти поле боя. Поэтому я душевно прошу, не лезь под горячую руку, — Аякс останавливается выдохшийся, а им ещё нужно продолжать следить за рыцарем Искоркой. Вместо этого он, конечно же, смотрит на Кэйю самым своим серьёзным выражением лица и молча ждёт чуть ли не обещания. — Я постараюсь, — сквозь зубы проговаривает капитан. Нет, он действительно не любил чувствовать себя беспомощным, просто терпеть не мог оставаться в стороне в таких сложных ситуациях из-за собственного бессилия. Только тогда Альберих смотрел на умирающего Крепуса, теперь же он вообще ничего не видит и скоро его собственная кончина настигнет его местью. — Три! Малышка останавливается около входа в маленькую пещерку, скрытую кустами, где и находит своё укрытие, тихо хихикая. Аякс внимательно за ней следит, чувствуя свою долю ответственности, убеждается в безопасности, а потом устремляется вглубь леса достаточно быстро. Кэйе хочется его ударить. Ветки хлестают по голове, царапают обоим мужчинам лицо, но Чайльд и не думает останавливаться, даже когда Альберих выплёвывает изо рта листья в попытках возмутиться. — Сиди здесь и не высовывайся, как договаривались, — Аякс усаживает его на ветку какого-то дерева, — если бы разница какое именно дерево имела смысл — кажется, он вкладывает в это все свои оставшиеся силы после бега. Тарталья всегда был серьёзен в этом своём желании защитить. Особенно, когда дело касалось его близких, кажется этот парень просто сходил с ума. Здесь также, ощущалось, что он беспокоился за честь Кэйи больше его самого, грело сердце, но он такого отношения к себе не заслужил. Тут спокойно, жаль только не слышно привычного для леса щебета птиц, как ветер треплет листья деревьев. А южный воздух надувал теплотой щёки, что сразу забывались все беды. Кэйа будто механическая кукла, единственное, что он мог — это удерживать равновесие и размахивать в воздухе ногами. А ещё думать, строить догадки, делать ставки. Чайльд также был серьёзен в своём желании подраться, это можно было говорить с уверенностью. Дело возможно того и не стоило, — всего лишь смерть одного капитана кавалерии. Сейчас же этот рыжий копошится где-то снизу — чуть поодаль — с их преследователем, или преследователями и скорее всего это были либо люди Снежной, либо люди противников Снежной. — Меня ранили, я при смерти! — вздыхает объект мыслей слишком театрально прямо над ухом, что заставляет Альбериха схватиться всем конечностями за ветку после почти падения вниз. Кто ж так внезапно появляется рядом? Сердце, и без этого слабое в своей предсмертной песне, кажется стало биться ещё слабее. — Идиот, — шипит капитан, хватаясь за рубашку слева, сжимая в кулак ткань. — Ммм, может меня спасёт поцелуйчик? Хотя бы в щёчку, — кажется он чуть ли глазками не хлопает, вот только Альберих этого в любом случае не увидит, в лучшем случае… Как и разбитой губы, почти поломанного носа и синяков по рёбрам, Аякс повис на ветке очень опасно, не забираясь полностью. Кэйа давится от возмущения. — А ты не обнаглел ли? — он бы для пущего эффекта сложил руки в самой говорящей о недовольстве позе, но те были заняты удержанием равновесия на этой многострадальной ветке. — Ни грамма, — оскал становится ещё шире. — Ну же, поцелуй своего лучшего друга в щёчку, на прощание, — и под недовольное шипение собеседника подставляет свою щёку, Кэйа пытается нащупать одной рукой куда целовать, совсем неспециально попадает в чужой глаз, вызывает этим ойканье, но довольный своей работой. На ладони остаётся влажный след и тут гадать не нужно, что рыжий дурачина обо что-то успел оцарапаться. — Хорошо, заслужил, — в итоге выдыхает Кэйа и мажет в уголок губ, не совсем хотел, но слепота делает своё дело в неловких ситуациях. Нет, действительно, ему приходилось есть с грязной земли, когда там, под землёй, почти ничего не оставалось, хоть это и было самое детство, а тут его накрывает волна брезгливости, да настолько, что хочется рот чуть ли не с мылом мыть. (Возможно дело просто во вредности.) Влажный звук короткого поцелуя разносится средь деревьев. Сплошной стыд. — Фу… — он явно не проникся традициями Снежной. Перед глазом мутные пятна и это удивительно после целого дня слепоты, вот только он не успевает проморгаться, руками глаза протереть, как дерево на котором они переговаривались пошатнулось. — Гадкий поступок! — возмущается Тарталья откуда-то снизу, видимо его всё же стянули за ногу с дерева. Слышится звон клинков. — Я с тобой не закончил… — говорит кто-то подозрительно знакомым голосом. Кэйа этот голос узнает из тысячи, если не из десятков тысяч других голосов. По спине мурашки, до кончиков пальцев проходится холодок, что те сжимают кору дерева почти до неприятных заноз. Так вот кто был у них на хвосте, не люди зимних корней, а всего лишь один нагловатый владелец самой известной винокурни Тейвата. — Ай-ай! Погоди! — шипит предвестник Фатуи, явно отбиваясь от чужих атак. — Дай венок сниму. Сквозь своё прерывистое дыхание, Альберих может лишь пытаться удержаться от падения и измученно улыбнуться. Аякс, который любил возиться с детьми, всячески старался как можно дольше сохранить в целостности их мечты и надежды, сейчас снимает с себя венок, чтобы не испортить. Дилюк ждёт. Капитан рад, что тот успел привязаться к Кли, правда рад, также сильно, как ему хочется вмешаться сейчас и прервать этот балаган. Получить ответы на свои вопросы. Вот только чёртова связь не даёт банально вздохнуть нормально. «Что ты придумал на этот раз, Дилюк Рагнвиндр?» — усмехается про себя Кэйа, внизу уже во всю идёт бой. Крио энергия накапливается на кончиках пальцев. Ещё немного и он обязательно будет в порядке. Всполохи огня мелькают красными размытыми пятнами перед глазами, пока капитан пытается проморгаться. Гидро клинки разрезают с шипением феникса, он действительно решили сжечь лес? Зачем Рагнвиндр следил за ними? Из-за предвестника Фаути? Из-за связи Кэйи с ним? Стоило быть внимательнее, но ему и так хватало подступающей смерти, чтобы забыть такую очевидную деталь, как заинтересованность Дилюка, а главное его перечень связей. Предвестник хихикает, забываясь в пылу битвы. — Хватит! — резко вскрикивает Альберих, в итоге всё равно падая в кусты. Приземление так себе, его ослабшие кости ноют с двойной силой. Капитан потирает место ушиба, шипит, когда кусты раздвигаются и на него смотрят два ярких пятна, — один рыжий, второй алым налитый — это достаточно неловко, быть в таком положении сейчас при таком раскладе ситуации. — Достаточно попыток поколотить друг друга, мне стыдно будет потом Рэйзору в глаза смотреть, — Альберих отталкивает по протянутой ладони, без разницы чьей, сам справится. Это и так нелепо, настолько глупо лететь с дерева. — Чайльд, оставь нас, пожалуйста, — он явно получает в свою сторону шокированный взгляд побитого щенка, но криво поднимаясь и отряхиваясь от грязи, он полностью уверен в своих действиях. Конечно, Дилюк ему ничего не сделает, потому что даже, если убьёт прямо сейчас — проблем сие поступок не прибавит, да и это настолько маловероятно, что банаоьно прикидывать такой вариант развития событий не имеет смысла. Единственное, он знал про слепоту Альбериха, наверняка понимал причину и свою вину тоже осознавал, совесть у Рагнвиндра всегда работала чересчур. Ну а если Дилюк пришёл за Аяксом, то конечно, ни Кэйа, ни сам предвестник Фатуи не позволят ему просто так получить ответы. Казалось бы обычный винодел очень серьёзный противник, вот только юноша, повидавший пустоты бездны, тоже не промах, и списывать его со счетов из-за возраста — прямая смерть. Эта сумасшедшая битва двух зол средь зелёной листвы никому не сдалась, она должна была остаться посреди белых из-за снега, оттого и замёрзших. — Я справлюсь, оставь нас, пожалуйста, — Альберих складывает руки накрест на уровне груди, просит уже более напирающим тоном, а потом слышит отдаляющиеся шаги Аякса, кажется Дилюк недовольно фыркает, неужели рыжий ему средний палец показал? (Капитан за это его отчитывать уж точно не собирался) «Я тебе этот палец в жопу засуну, отдельно от ладони» — похоже именно это бурчит себе под нос Рагнвиндр, слишком спокойный, что совсем странно для него. — Что тебе нужно? — в лоб спрашивает капитан, никакого желания увиливать, особенно с этим человеком. А смысл? Весь день испорчен, его смерть всё ещё близко и он не устанет думать об этом, тратить время зря на пресловутые интриги — нежелание. — Я заметил, что тебе стало хуже… — начинает уже более неуверенно Дилюк, Кэйе даже видеть не нужно его взгляд не туда, поджатые губы, чтобы это понять, тона достаточно, знаний об этом человеке вполне хватает. «Поздно заметил» — эту ядовитую мысль сдержать он смог, лишь прикусив язык. Пути даже двадцать лет пройдёт, всё узнает, прочитает все эмоции, Рагнвиндр становился слишком неловким рядом с ним. Конечно, чужие мысли теперь не угадаешь, но банальное раздражение и нервозность — запросто. (Альберих не доживёт.) — Ближе к сути, — прерывает его капитан, дыхание непроизвольно заходится неуправляемой песнью, что заставляет нахмуриться в нежелании выдавать своё состояние. Чёртова разорванная связь, это всё так сильно раздражает раскалённый мозг, работающий на износе. Ему действительно паршиво… Состояние рядом с Дилюком всегда ухудшалось, в последний раз он ослеп, сейчас он умрёт. — Я хотел бы восстановить связь, но нам нео… Это последняя капля, точка кипения достигнута, сердце чуть ли не останавливается, когда он замахивается и целится предположительно в чужой нос. Он знает, что не попадёт, ровно, как и понимает: ломать красивый нос Дилюка Рагнвиндра — преступление. — Промахнулся, — размеренно звучит до боли родной голос, пока его ловят подмышками, тяжёлый выдох, это Кэйе нужно так вздыхать, а не ему, в самом деле. Невольной куклой, капитан в самом деле ненавидит свою слабость, особенно показывать её кому-то. Также всем сердцем ненавидит Дилюка. Того, который ставит его на землю, заботливо отряхивает от пыли и грязи, терпеливо, стирает большим пальцем каплю совсем крови с щеки из микроскопической царапины от ветки. Даже на полном серьёзе задерживает свою руку на капитанской щеке, мозолистую, за неё когда-то Альберих хватался, как за единственное спасение в этом мире, ничего не попенялось. Дилюк всё ещё его благодетель, источник жизни. Кэйа Альберих серьёзно ненавидит Дилюка Рагнвиндра. Того Дилюка Рагнвиндра, который разорвал с ним связь, что обычно не делали даже на его жестокой родине под землёй, без света, без любви. Не быть, не пытаться чувствовать — одно, но отказаться — абсолютно другое. Ему так больно, тело горит, будто бы он уже катится вниз по этажам ада, сердце стучит через раз и ощущается так отвратительно, пятна цветной вспышкой меняются кадрами перед не скрытым под повязкой глазом. Тот Дилюк Рагнвиндр, который вернулся и ни разу не пытался исправить их ситуацию, раскаяться, прямо сейчас хватал его за плечи и панически что-то кричал в уши. Кэйа так его ненавидит… Сколько раз сидя в своей комнате, наматывал-наматывал на палец свою обугленную «связь». Брал в руки нож и резал остатки нити, обрезал мосты, последние, иллюзорные, несуществующие уже давно, ведь были сожжены тогда, в ту ночь. Альберих до тошноты ненавидит блевотно-розовый вокруг своего безымянного пальца, но как же жалок в своих нервных взглядах, постоянно проверяет… Изменился ли цвет? Нет. Ни разу. Ни разу за год, два, три, даже перед смертью, когда он молился богам Селестии — его народ горел в своём презрении к ним, Кэйа горел в агонии от мысли о смерти Дилюка Рагнвиндра — о спасении. Но даже тогда, ни на тон нить не поменялась… Для чего мечтал? Когда глаз бога снова горел в его руках, он был жалок в своём обличии, а связь глупым, до тошноты противным, оттенком бледного розового свисала с ладони. Мутная каша перед глазом вспыхивает белой вспышкой с новой силой, капитан жмурится, лишь бы не видеть. Отталкивает от себя Дилюка, зажимает сразу оба, сгибается от боли пополам. А слёзы текут сквозь пальцы рекой, как же дерьмово, отвратительно, почему он даже умереть не может без боли? Больно. Рагнвиндр перед падением — неожиданный толчок в грудь — хватает за ладонь Кэйю, чтобы тот упал на него. — Всё будет хорошо, — нервно говорит он, целуя поверх чужих слёз, потом, он попросит прощения потом, потом они разберутся с дальнейшими отношениями. Лишь бы Кэйа жил, даже если без него, как жил раньше. Теперь Рагнвиндр молится богам Селестии. Вторая рука с перетекает на макушку, поглаживает, губы шепчут какую-то ерунду. Буря проходит в паническом ожидании исхода, пик агонии, чуть ли не пена изо рта. Слабые ладони бьют по чужому телу, куда бы дотянуться, куда бы побольнее. Конечно, он в бешенстве. Крио энергия морозит пальцы, сейчас она без контроля ослабшего хозяина. — Кэйа, — говорит серьёзно Рагнвиндр, когда дыхание названного, гневно нависшего над ним, восстанавливается более менее в адекватное состояние. Кэйа принимает положение сидя, слишком медленно, с тряской в руках, которыми опирался, слезает с чужого тела, поворачивается тут же сгорбленной спиной. Какая же жалость, слабость, размазанные слёзы-ледышки по щекам. — Дай мне руку, — шепчет Рагнвиндр совсем тихо-тихо. — Прошу… Альберих оборачивается на него без желания, к подбородку чуть ли не текут кровавые следы ободранных от ранок слёз, протягивает свою слабую в мандраже ладонь. Такую холодную, синие пальцы почти умершего человека обхватывают белые, ничем не отличающие живого, но тем не менее почти горячие. Аккуратностью ювелира, стараясь не дёргаться в своих чувствах, по тающему льду, за обугленный конец свой замёрзший привязывает очень слабым узелком, искра посыпется. Это единственное, что они могут сделать — то, как трясутся руки Дилюка, Кэйа чувствует, ему почти плохо банально от этой паники. — Прости меня, Кэйа, — говорит в конце-концов Рагнвиндр, выглядя совсем уж уязвимым, оголённым нервом, когда отпускает чужие согревшиеся ладони. Кэйа встаёт, его звезда горит чёрным цветом, он отряхивается, потирает оборванную кожу щёк и… Уходит.