Овсяночка

      С Юнги Чимина познакомил Намджун.       Познакомил, конечно, громкое слово для их внезапной встречи.       Просто Намджуна посреди ночи пришибло гениальным озарением и срочно понадобился голос повыше и понежнее для записи пары куплетов, и несколько часов свободного времени на осуществление этого плана. А у Чимина было и то, и другое, и никакой личной жизни. Потому он даже бурчать для вида не стал, всё равно сам с тренировки вернулся немногим раньше, только в душ сходить и успел.       Так что Чимин не слишком бодро ответил «Да, конечно. Адрес кинь», влез в свежую пару джинсов и поехал на другой конец Сеула. И встретил там Юнги — в студии Намджуна, в его кресле и с его наушниками на голове. С ног до головы одетого в черное, обвешанного металлом и мгновенно сбивающего с ног вайбом бэд-боя. Качественно и надежно, прямо в лоб.       Чимин натурально подвис секунд на пятнадцать, пока темные, прищуренные глаза сканировали его от макушки до пят с индифферентным выражением.       Намджун представил Юнги как своего коллегу-продюсера, подписавшегося на совместный альбом, а Чимин, отвиснув, подумал, что в мешки под глазами этого коллеги без проблем поместится и он сам, и все его страдания о несбыточном.       Видимо, запасы яда продюсер черпал тоже из них, потому что за два часа записи Чимин успел проникнуться к нему уважением и раздражением в равной степени — такой острый, щедрый на критику язык ещё пойди поищи. А Чимин, между прочим, в танцевальных труппах провел три четверти своей жизни, у него уже иммунитет выработался.       На профессиональные доебы — да, на Юнги, как оказалось, нет. И понятно, что доебывался тот по делу, перфекционизм Чимин чует за версту, никаких возражений, сам такой же. Но можно было и помягче как-то. Выдернули посреди ночи хер знает куда за «спасибо», ещё и асфальтоукладчиком щедро прокатились сверху от души.       Наверное, это удел развлечений для одиноких трудоголиков, подумал Чимин, тяжело вздохнул и начал куплет с начала в надцатый раз, пытаясь «чтобы не было похоже на вой мартовского кота». За котов даже как-то обидно стало.       — Ты это, не обижайся на него только, ладно? — у Намджуна наутро был виноватый вид и любимый чиминов баббл ти с зайчиком на крышке. Чимин, не глядя, вонзил трубочку прямо в заячий глаз, не испытав при этом ни капли мстительного удовольствия. Он просто дохрена устал и закономерно не выспался. Ударная доза теплого теанина с белком и тапиокой пришлась как нельзя кстати. — Релиз в этом месяце, Юнги со студии сутками не вылазит. Он резкий не потому, что человек плохой, а потому что хочет, чтобы всё вышло идеально.       — Не надо за меня извиняться, Мон-а, — вмешался хриплый, низкий голос, и Чимин своей тапиокой не подавился только потому, что от усталости реагировал заторможено. Ресурса на эмоции уже как-то не осталось. — Малой в курсе, что такое перфекционизм, он же танцор. Их критикуют на завтрак, обед и ужин, а я вообще был мягок и нежен. Ты отлично справился, Чимин-а.       — Вот потому что в курсе, ты мог бы и поласковее, — вздохнул Намджун. — Кому хочется хлебать критику где-то ещё, помимо работы. Особенно — в тех количествах, в которых ее продуцируешь ты.       Юнги закатил глаза под темную, растрепанную челку, и подвинул к Чимину прозрачную коробку с парой персиковых пирожных. И лениво подмигнул.       О бэд-боев Чимин наебнулся не раз, и не два, в основном — обидно, больно и травматично для самооценки. С перманентным занижением которой он и сам отлично справляется.       Юнги для стопроцентного попадания в шаблон не хватает только Харлея и переизбытка татуировок. Правда, серьезному взрослому продюсеру действительно больше подходит вместительный черный Хёндэ. На мальчика с байком он мало похож. Чимин признает, что Юнги симпатичный, и дохрена талантливый, или просто талантливый и дохрена симпатичный. Но он научен горьким опытом, а опыт говорит, что своя нервная система дороже любого секса с любым парнем, каким бы крутым, симпатичным и талантливым он ни был. Потому что бонусом ко всей этой крутизне обычно идут такие заебы, что страдает Чимин от размеров отнюдь не члена очередного бойфренда. Спасибо, мы со своим комплексами как-то сами тут справимся.       Юнги он, конечно, не обходит по широкой дуге, но предпочитает держать на порядочном расстоянии.       Получается с переменным успехом, поскольку знают его, оказывается, и Тэхён с Чонгуком, и Хосок, и Сокджин. И вообще непонятно, как так вышло, что Чимин с Юнги не пересёкся раньше. Видимо, всё дело в обоюдном трудоголизме обоих — совпадало так, что общие тусовки пропускал то один, то другой, успешно избегая встречи добрые несколько лет.       — Юнги-я, конечно, ворчливый старикашка и любит корчить из себя злобную, ядовитую, неприступную крепость, — со знанием дела говорит Сокджин, ловко заворачивая начинку в кимбап на кухне своего двухэтажного дома, где они обычно тусуются, как выводок неприкаянных студентов. Похер, что практически всем давно подкатывает к тридцати, и ступеней карьерной лестницы за спиной куда больше, чем перед носом. — На самом деле он мягкая булочка. С корицей.       — Но может уебать, — фыркает Чимин, завороженно следя за умелыми пальцами. Сокджин и готовка — это чистое искусство.       — Может, — покладисто соглашается Сокджин. — И буквально, и фигурально. Они с Джуном из андерграунда вышли, оба могут что в морду прописать, что словесно размазать в два счета, никто не спорит. Но со своими он добрый, заботливый и незаконно милый.       — Милый? Мы точно об одном и том же Юнги говорим? Вот этот вот глава мафиозного клана с прокуренным голосом, гардеробом в пятьдесят оттенков черного и машиной для перевозки трупов? Ты вот этого Юнги называешь милым? У него запас матерных слов больше толкового словаря.       — Не спеши с выводами, Чимини, — Сокджин бросает на него лукавый взгляд и улыбается. — К тому же, ты знаешь, что нет семей более любящих и заботливых, чем мафиозные кланы, ммм?       — У меня на плохих парней аллергия, — ворчит Чимин и тащит первый кусок кимбапа, стоит только Сокджину его отрезать.       Плавали мы в этих мафиозных водах, знаем. Сначала «не спеши с выводами», а потом очередное «зови меня папочкой» и прочая кинковая фигня разной степени адекватности. На которую у Чимина тупо не стоит, и мозг начинает сигналить красными флажками. С энтузиазмом смертника. Ещё на подлёте.       Он вздыхает и тянется за вторым куском. Сокджин, посмеиваясь, придвигает ближе пиалу с соусом.       В октябре обнаруживается, что у Юнги в гардеробе есть вещи других цветов, помимо чёрного.       Например, серые.       Красивое темно-серое шерстяное пальто, полы которого зрелищно развеваются от быстрого шага, открывая шелковую подкладку с каким-то замысловатым узором. Вылезший из стильной клепанной косухи, Юнги в пальто выглядит представительнее и как-то заманчиво мягче одновременно.       Ещё есть светло-серый шарф, широкий, теплый и приятно пахнущий парфюмом. Чимин знает, потому что Юнги его в этот шарф заворачивает, когда Чимин однажды забывает дома свой. Молча заворачивает, не раздумывая, спокойно и безо всяких язвительных комментариев. Он вообще вне работы не то чтобы много язвит и совсем не придирается. И не пытается напоказ выглядеть крутым. В уверенных, неторопливых движениях крутизны куда больше, чем в любых выебонах. Юнги не выебывается. Юнги говорит «Простынешь без шарфа, оставь. Я подкину тебя до работы, погода сегодня мерзкая до ужаса.» И покупает ему кофе, с первого раза запомнив, какой именно любит Чимин.       В словах Сокджина начинает просматриваться смысл. Недостаточно четко для того, чтобы пошатнуть убеждения Чимина, но этого хватает на мудрое решение не отпираться от предложений подвезти, кофе, шарфа и чуть более ощутимого присутствия Юнги в его жизненном пространстве.       Юнги меняет черные водолазки на синюю толстовку с белым цветочным принтом. Чимин узнает, что это часть коллекции мерча, который их с Намджуном студия выпустила в коллабе с Национальным музеем искусства. Потому что Намджун любит искусство, Юнги любит поддерживать хорошие проекты, а традиционная техника наджон чильги совершенно не заслуживает такого забвения в эпоху акрила, пластика и дешёвых копий с китайских онлайн-маркетов. Чимин лезет в интернет, потом идёт в музей и любуется на изящные перламутровые цветы, переливчатые под слоем лака. И думает, что плохие парни такими вещами занимаются очень и очень вряд ли. Хотя он все ещё не уверен так, чтобы наверняка.       В гардеробе Юнги, оказывается, полно разных оттенков коричневого.       Например, мешковатые джинсы цвета молотого перца и оверсайз-свитшот — кофе с молоком, которые он носит вместе, подтягивая к локтям широкие рукава. Контраст мягкой ткани приятного тона, собранной складками, и увитых проступающими венами, красивых рук заставляет Чимина залипать совершенно неприличным образом. На запястье металлический браслет-цепочка, сползающий вверх-вниз, когда Юнги жестикулирует. Длинные пальцы обвивают стаканчик с кофе, механически отбивая на бумажном боку какой-то ритм. Чимин пропускает мимо ушей половину разговора, предложение поесть в любимом кафе и вопрос, какой десерт он хочет к своему латте. Чимин отчаянно пытается переварить обновленную версию Юнги. Получается паршиво.       Образ типичного выебистого бэд-боя уже больше похож на полупрозрачную переводную картинку, наклеенную на стекло миллион лет назад. Выцветшую и, в целом, мало значимую.       Чем ближе к декабрю, тем светлее становится одежда Юнги, и тем меньше трезвого ума остается в несчастной чиминовой голове. Потому что нельзя выглядеть вот так преступно горячо и уютно одновременно.       В бежевом свитере грубой вязки с высоким горлом. В серо-коричневых брюках и ореховом кашемировом пальто. В огромной дутой куртке цвета капуччино со светлым меховым воротником. Чимин, не удержавшись, тянется к нему пальцами. Мех настолько мягкий и нежный, что хочется урчать от удовольствия. Урчать и орать, чтобы хоть как-то сбросить напряжение. Потому что Юнги в ответ улыбается, преступно близко и преступно завораживающе, и предлагает поделиться курткой с Чимином, раз ему так понравилось. Чтобы было что трогать.       Чимин, кажется, не против трогать самого Юнги. Желательно — безо всякой одежды.       Ноябрьским утром Чимин жует любимую горячую овсянку, щедро сдобренную медом и миндальными хлопьями, сидя на сокджиновой кухне. По огромным панорамным окнам безжалостно хлещет дождь, создавая монотонный фоновый шум. Потому он не сразу различает чужие шаги. А когда различает и поднимает голову, то роняет со звоном ложку в тарелку и решает, что он совершенно точно поехал крышей от усталости, недосыпа и, что наиболее вероятно, недотраха. И у него галлюцинации.       На Юнги, — сонном, немного опухшем, растрепанном, глаза то и дело слипаются обратно, путаясь длинными ресницами, — кремовые пижамные штаны, широкие, явно больше него на пару размеров, и свитер. Огромный такой, сползающий с бледного плеча, даже на вид невероятно уютный свитер. Цветом как чиминова овсяночка. И Юнги в этот свитер трогательно кутается, натягивая рукава на кончики пальцев и зажимая их в кулаке. И зевает.       Чимин совершенно, абсолютно точно не в себе.       Из ступора его выводит мягкий толчок в плечо.       — Ну что такое? — беззлобно посмеиваясь, спрашивает Юнги, уже успевший добыть откуда-то чашку кофе. Чимин просидел, бездумно таращась на него сколько? Час? Полгода? — Я понять не могу, тебе слюни подтереть или скорую вызвать?       Чимин тоже без понятия, что положено делать в случае окончательного и бесповоротного краха жизненных ориентиров.       — Как? — мучительно-вопрошающе стонет он, во все глаза пялясь на нежное, совершенно не жесткое лицо с кукольно-розовыми губами и кнопочным носом. На тонкие косточки ключиц, ряды сережек-колечек, длинные пряди тёмных волос, неаккуратно заправленные за уши. — Как ты, блять, умудряешься одновременно быть гребанным мафиози и вот такой овсяночкой? Это просто выше моих сил, Юнги-я!       Слегка опешивший поначалу от драматичности, Юнги вдруг расплывается в совершенно незаконной, широченной улыбке и начинает смеяться, глухо и тепло.       — Овсяночкой, Чимини? Ну, пусть будет овсяночка, если этого достаточно, чтобы ты себя чувствовал комфортно в моей компании. Мафиози не в твоем вкусе?       — Да ты любой в моем вкусе, просто привыкнуть никак не могу, что не в чёрном, а вот в этом всём, — Чимин неопределенно машет рукой, краснея от смущения. И возмущения. И вообще. — И все равно горячий до ужаса. Серьёзно, это читерство какое-то.       — Читерство — это получить свидание сразу после записи, а не спустя четыре месяца планомерных ухаживаний, — улыбается Юнги. — Я даже не думал, что впечатление на тебя произведут не забота и внимание, а мягкий свитер.       — Мягкий свитер меня просто добил, — обречённо признается Чимин и утыкается носом в грудь старшего. — У меня хрупкая нервная система, я требую компенсации. И тех персиковых пирожных.       Юнги гладит его по волосам и низко, мурлычуще смеется.