Лён трепал да пропал

Дома у Чанбина пахнет пылью и черничным пирогом. Стоящие на полочке для обуви нестройным рядами поношенные ботинки и кеды сразу выдают присущую мужской половине семьи небрежность, несмотря на все старания госпожи Со поддерживать порядок и приобщать к этому других. Впрочем, зеркало в прихожей натёрто до скрипа, и, смотрящемуся в него Хёнджину всегда кажется, будто кожа у собственного отражения становится на пару оттенков светлее и чище. На крючках для одежды потихоньку начинают появляться ветровки и плащи, теснящие выгоревшие под безжалостным солнцем летние кепки и панамы. Часы в гостиной спокойно отмеряют секунды, сливаясь звуком с их шаркающими шагами. На кухне — вот так сюрприз — и вправду пирог, а поставленный на газ чайник доверительно обещает приятное угощение. В животе урчит. Тишина, столь необычное явление для этого места, по субботам волшебно окутывает двухэтажный дом. В подобные дни здесь никого не бывает: госпожа Со на работе, отец семейства на базе, а Минсу отчаливает к подруге на еженедельную ночёвку. Как-то так невольно и получается, что свободные и от школы, и от других забот парни вдвоём проводят время, привычно встречаясь около десяти утра у гастронома. Их «посиделки» пестрят и просмотрами фильмов, и ленивыми лежаниями с книжкой в руках у Чанбина, и тетрисом — у Хёнджина, и шуточными перепалками, и, если слишком чешутся руки, направленными на благо семьи Со делами во дворе, а ещё, если теперь уже страдают зудом ноги, неожиданными походами на речку в теплый сезон, попытками выклянчить у Кихёка алкашку (Чанбин, кстати, после совершеннолетия вполне законно может её покупать, но по привычке начинает с порога выводить продавца на коррупционную сделку, над чем Хван всегда посмеивается), велосипедными прогулками… Словом, суббота является одним из тех дней, ради которых не грех отпахать неделю, полную занудства в школе и навалившихся дел дома. Хёнджин вытягивает ноги, привычно устраиваясь на табурете, и наблюдает за перемещениями старшего по кухне. — Что делать будем? — Я у Чана диск новый стрельнул, давай глянем? — А давай, — Чанбин, поставив кусок мяса из морозилки в воду оттаивать, как просила перед уходом мама, возвращается к ящикам, раскрывая деревянные дверцы и пробегаясь взглядом по полке с чаями: зелёный, ягодный, чёрный… Чайник кипит. Заварник споласкивается под краном, и сушёные листья заливаются кипятком. По кухне течёт малиновый аромат. Чанбин заваривает его для Хвана, хотя сам ягодные чаи пьёт с горем пополам. Как вообще всё к этому пришло?.. Они устраиваются в гостиной на полу, подпирая спинами бежевый диван. Тарелка с кусочками пирога ставится между ними. Кружка слишком горячая, чтобы пить из неё и не обжечься, поэтому Хёнджин выжидает некоторое время, чтобы она остыла, и потихоньку начинает вникать в посредственно снятую драму о женщине, находящейся в поисках места для себя в большом городе. Где-то на получасе просмотра в звуки голосов актёров начинают вплетаться вялые обсуждения деталей и декораций. От пирога на тарелке остаются только крошки. Всё-таки, госпожа Со может потягаться в искусстве выпечки с известной своей булочной тётей Мин. Чаинки сбиваются и кучкуются, когда он отпивает, а волокна малины приятной кислинкой оседают на языке. –… и вообще, этот серый цвет скоро повалит на нас из экрана. — Хм? — отвлечённый чужими размышлениями от просмотра, Хван в какой-то момент переводит взгляд на экран и давится напитком, а Чанбин забавно замирает, захлебнувшись не высказанными словами. Там женщина извивается в удовольствии, шепча чьё-то имя и — камера уползает вниз на несколько секунд, выхватывая то, что Хёнджин предпочёл бы не видеть — преувеличенно стонет. Кровь заливает щёки. Что за эротику им Чан подогнал? Шлепки и дыхание разрезают воздух в комнате, заставляя смутиться и отвернуться от телевизора. Чай забыто оставляется на пол. Сцена обрывается басистым мычанием и ракурс переводится на людную площадь, лишая, наконец, парней сомнительного зрелища, но разговор не возобновляется. Красный как рак Чанбин сидит, не шевелясь, ничем не лучше младшего, и Хван с него такого сконфуженного прыскает в кулак, чем вызывает чужое негодование и ощутимые тычки в плечо, но ничего поделать с собой не может. Оставшийся час просмотра как-то вынуждает их невольно включиться в разворачивающиеся на экране события.

🍂

Тиканье стрелок в какой-то степени убаюкивает, раздаваясь с равными интервалами. Чанбин отстранённо подхватывает пальцами его ритм. Витиеватая люстра приковывает взгляд Хёнджина каждый раз, когда он оказывается в этой гостиной, вот и сейчас, праздно развалившись на диване, он пресно пялит в потолок, отходя от концовки всё-таки вернувшего их внимание фильма (главная героиня умерла, кто бы сомневался). Откинувший голову на обивку Чанбин нарушает молчание. — Сейчас бы картошки жареной навернуть, — он лениво ковыряет трещину в паркете. — Так а в чём проблема? Полный огород, копай — не хочу. — Да блин, руки отваливаются после вчерашнего прицепа с досками. Хёнджин переводит взгляд на грустный даже с его положения затылок. В принципе, он сегодня толком ничего не делал, а привыкшее к свершениям тело начинает недовольно ныть, и парень ворчливо сыпет: — Ц. Ладно, показывай где у вас тут лопаты. Энтузиазм, с которым обычно вялый Хёнджин принимается за работу, вполне может превзойти энергию двух гидроэлектростанций. Ну, или лишить семейство Со всех имеющихся лопат. Чанбин еле поспевает выбирать из земли клубни и беззлобно подтрунивает над младшим, уже примерно прикидывая, какую доску сможет обточить для замены треснувшего черенка, когда ломается первая. Но его задорный смех резко обрывается, когда спустя пять минут раздаётся сомнительный хруст уже второй, более новой и крепкой, лопаты. Старший подозрительно оглядывает заполненное на четверть железное ведро и лопнувшую деревянную рукоятку. Он неуверенно предлагает: — Может, я дальше сам, Хёнджин-а?.. — Да нормально всё, просто у вас земля плотная. — Да вроде как у всех… Но Хван почти не слушает и снова налегает. Осенний ветер приятно холодит кожу, на улице взрывается лаем чей-то пёс, и ему тут же поголовно отвечают соседские, стремясь переспорить в своей собачьей дискуссии. Облака молочной кашей заволакивают небо, не давая жарившему их всё лето солнцу пробиться. Хёнджин на несколько секунд останавливается, переводя дух, и вновь принимается переворачивать груды земли. Рядок плавно движется к завершению, и сейчас уже в принципе можно остановиться, но младший хочет добить до круглого числа, не сбавляя оборотов. Последнюю ни в чём не повинную лопату искренне жаль. С неё отец пылинки сдувал, хвалил острый штык и крашеный корпус. Приобрели они её в прошлом году на городской ярмарке, выбрав самую хвалёную и дорогую в надежде, что срок службы продлится многие года. И инструмент действительно служил верой и правдой, но господин Со не учёл одного угрожающего обстоятельства: нерадивого друга своего сына. Что ж. Чанбин неверяще уставляется на матёрую деревяшку, слишком фантасмагорично треснувшую под загребучими руками Хвана. Тот на его взгляд только шмыгает носом и виновато ковыряет носком палёного найка почву. — Ну Хёнджин, если твоя картошка не стоила этих трёх лопат, то я даже не знаю… Вопреки ожиданиям и на радость подсчитывающему потери Со, картофель выходит отменный: мягкий, ароматный, в то же время с золотистой корочкой сверху, всё как положено. Жареный лук добавляет вкуса, а специи являются финальным штрихом композиции. Они на пару сметают половину чугунной сковороды. — Ты же не особо любишь овощи. — Картошка — хотя бы не баклажаны, тем более когда сам готовишь, всё вкуснее кажется, — Хван нравоучительно откусывает от длинного ломтика. — Инфа-сотка, — Чанбин, набивший живот до отвала, всё равно тянется к общему блюду и подкладывает в тарелку ещё ложку. Явное наслаждение от вкусного обеда отпечатывается на его лице, и он громогласно добавляет, — За такое не грех и замуж тебя взять! Всё это — шутки смеха ради. Они и гогочат на пару, стараясь поддержать настроение. Только вот Хёнджину требуется уж очень много усилий, чтобы не брякнуть: «Так бери», сбивая ненавязчивую атмосферу. И подобных моментов в последние месяцы наваливается всё больше, погребая Хвана под тысячей и одной попыткой не дать опрометчивым словам или действиям вырваться наружу. Нет, он не посмеет развалить то, что долгие годы вырасталось сначала в приятельские отношения, а затем в крепкую дружбу. Потому что Чанбин полностью раскрепощается только в его присутствии, оставляя свой образ парня-кремня для всех остальных, потому что на общих сборах не видит смысла помогать кому-то, кто не Хёнджин, потому что именно ему доверяет свои даже самые глупые мысли, потому что всегда искренне восхищается его умением гонять мяч, когда шпана от нечего делать собирается дружной гурьбой месить пыль и снискивать на свои головы ругань старых кошёлок, потому что в зимние морозы на катании с горки честно признается, что замёрз, и совсем не отбрыкиваться от предложения согреть руки в его, Хёнджина, карманах, и потому что не злится никогда по-настоящему, хотя давно стоило за все косяки прибить; потому что у Хвана от старшего слишком яркий смех, глаза-полумесяцы и ужасно глубокое чувство чего-то, что он совсем не хочет расшифровывать, и потому что всех этих «потому что» бессчётное множество, которое не уместить ни в предложение, ни в главу многотомной эпопеи. После сытного обеда желания нет даже сидеть — они вдвоём распластываются по кровати и лениво обсуждают новую машину старосты, гадая, когда Чонин решит похвастаться ею перед друзьями и прокатит их на пробном заезде. Даже больше: Чанбин с Хёнджином выдумывают целый маршрут с запланированными остановками, споря о том, есть ли смысл заезжать на ромашковое поле или стоит брать шире и направиться сразу в город. Примерно в четыре часа приходит домой госпожа Со. Старший провожает его до калитки, а потом возвращается на окрик матери. Около школы Хван здоровается с заносящим книгу в библиотеку Сынмином, смешно повязавшем платок на шее. То, в каком поиске стиля находится Ким, иногда пробивает их всех на хихиканье, потому что как бы парень ни старался, даже будь он трижды лицом какого-нибудь модного городского журнала или моделью подиума, любая тряпка с претензией на наличие вкуса приравнивается, наоборот, к его полному отсутствию в их деревенской среде. Но и Сынмин не дурак. Собственно, поэтому он и не рискует лишний раз давать волю фантазии, хоть иногда его натура так и пробивается наружу, выливаясь в такие мелкие детали, как, например, сегодняшний платок. Да, у всех них есть черты, порицаемые окружением, и чем больше Хёнджин об этом думает, тем горче становится. Хоть Чонин никогда не признаётся, им и так известно, что его отец совсем не приветствует любовь сына возиться с маленькими детьми, и при любом удобном случае носом тыкает в это, как глупого котёнка. Бан Чан, каким бы спокойным и рассудительным ни казался, имеет привычку линять из дома и выкуривать по полпачки за гаражами, а потом полоскать рот чуть ли не с хлоркой, чтоб пахан не учуял. Ёнбок втихаря шьёт одежду для кукол малышки Хаён, хоть это и не «пацанское» занятие. Чанбин… Чанбин, пока никто не видит, может милашничать и строить из себя кисейную барышню, когда Хван каким-то образом задевает его чувства, а ещё красить мизинец телесным, чтобы не было заметно, лаком, стащенным у сестры, потому что, ну, эксперимент (повторяющийся с завидным постоянством), но эту его сторону знает только Хёнджин. Небезызвестный Ли Минхо вообще бьёт все рекорды по умению снискать неблагожелательность на свою голову. Точнее, ему даже не нужно уметь: природа сделала это за него, наделив нетипичным для корейцев цветом глаз и оставив прозябать в их чёрством к старинным обычаям поселении. И хоть тот совсем не отличается от других людей, никакими делишками не промышляет, и, более того, исправно появляется на большинстве общих сборов, стариков этим совсем не пронять: как косились подозрительно, так и продолжают по сей день. А что насчёт самого Хёнджина?.. Того самого вечно-витающего-в-облаках-парня? Ни одна живая душа не может сказать что-то нелестное о нём, помимо отстранённости и неуклюжести, которые сквозят в каждом движении. В глазах людей он выглядит как самый обычный подросток, такой же, как и все остальные, но сам-то Хван знает, что мысли, надёжно спрятанные в его черепной коробке, гораздо более непотребные, чем кто-либо может себе представить. Далеко ли он ушел от того же Вону?.. Мелкий камешек, попавший в кед, неприятно упирается в ногу, но парень не останавливается, чтобы поправить его на улице — ишь чего, остановка около клумбы тёти Ынтак приравнивается к подписанию себе смертного приговора, выражающегося в стремлении старушенций завалить и без того несчастную душу кучей вопросов и нравоучений, абсолютно бессмысленных. Расстояние до дома коротается ужасно быстро, возможно, в связи с тем, что он ускорился, но, уже стоя у забора, Хван понимает, что заходить совсем не хочется. Он присаживается на порожки, не обращая внимание на пыль, и сутулится, опираясь локтями о колени. Голова укладывается на скрещенные предлечья, а глаза закрываются. Хёнджин чувствует отголосок какого-то щекотного чувства, оставшегося терпким осадком после их привычного времяпрепровождения.

🍂

В этот раз Новый год выпадает на последние числа января. Мама усиленно старается привести дом в порядок, готовит кучу блюд, гоняет Хёнджина по поручениям. За два дня до празднества приезжает тётя Сохи с детьми, и их раскидывают по разным комнатам: старшего двенадцатилетнего сына селят у Хёнджина, предоставляя вторую односпальную кровать, простаивающую как раз для таких случаев, а матери с младшей дочерью выделяют диван в гостиной. Поначалу все кажется нормальным: гости не мельтешат сильно перед глазами, позволяя без помех выполнять возложенные на Хвана обязанности, к которым относится перетаскивание дров, расчистка снега с дворовой дорожки и помощь на кухне. И лишь в первую ночь он понимает, какую свинью ему подложили: пацан во сне разговаривает, из-за чего приходится подниматься посреди ночи и прятать голову под подушку без возможности нормально выспаться. Хёнджин вообще никогда не предполагал, что у него чуткий сон, но, видимо, всё можно узнать впервые. Таким образом, за те дни, которые он провёл дома, парень успел так измотаться и из-за работы, наваливающейся днём, и из-за отсутствия нормального отдыха, что, когда наступает третий день празднования, в который родители ему любезно позволяют отчалить на хату к Ёнбоку, уже собравшиеся там парни при виде его заёбанного лица удивлённо присвистывают. — Хёнджин, ты чего такой убитый? — Чан отвлекается от расставления закусок и со смешком оглядывает его. — Да блин, — Хван снимает пальто и стряхивает хлопья снега, успевшего облепить одежду даже за тот короткий промежуток времени, который ушёл на преодоление расстояния в четыре дома, отделяющих не обнесённый забором двор семьи Ли и его собственный. На вешалке еле-еле находится место среди заполнивших все крючки курток-пуховиков-жилетов, — тётя Сохи с детьми прикатила. — И что? — Ёнбок принимает из его рук пакет с рисовыми лепёшками и парой бутылок соджу, — Кровь по вечерам пила? — Что? — Хван заторможенно хмурится, — А, нет, её мелкому у меня постелили, а он, зараза, лунатит. Выспаться пятый день не могу. — Жесть. Надолго они у вас? — Да вроде ещё пару дней и всё, мечта-свобода. — Ну, крепись, мужик, — Ли хлопает его по плечу и проводит в гостиную, усаживая на диван. С кухни слышится негромкий разговор. Сидящий в кресле у камина Чонин изредка переворачивает поленья кочергой, а Сынмин скучающе крутит крышку от газировки между пальцев. — Я последний? — Ага, опаздун, — Чанбин выныривает из кухонного проёма, неся противень с жареной уткой, и запах приправленного мяса заставляет живот требовательно заурчать. Следом за ним выплывает Минхо с подносом рюмок, кивком здоровающийся с новоприбывшим. На разложенном невысоком столе всего понемногу: кто-то принёс чапче, кто-то маринованные овощи, кто-то не поленился притащить кастрюлю супа ттоккук, который всегда варят в избытке. Сынмин вообще ухитрился угнать из отцовского погреба банку вишнёвой наливки, гордо возвышающейся по середине действа. Приборы резво раскладываются по периметру, тесня пиалы с рисом, а парни кучно усаживаются. Чонин придвигает себе кресло, Чанбин приземляется на небольшой диван, а для остальных Ёнбок выносит раскладные табуреты. Хёнджин первым делом нападает на суп, когда все наконец начинают накладывать пищу в тарелки. Он шумно жуёт клёцки и вылавливает кусочки говядины, бросая все силы на то, чтобы не дать ни одной луковой дольке попасть на язык. Сидящий бедром к бедру Со фыркает, прекрасно зная о его нелюбви к большинству овощей, и забирает палочками большую часть луковой горки, сиротливо сбившейся к краю пиалы. Пока все самозабвенно занимаются уничтожением представленного ассортимента, Чан тянется к бутылке соджу и разливает по рюмкам. Немного утолив голод, Хёнджин тянется к утке и отламывает сочную ножку, обращаясь к Ёнбоку: — Где родители? — Ушли к Канам кутить на Садовую. — Неплохо, то-то я думаю где-то колонка гудит. — Да-а, они как на городской рынок съездили в том году, так теперь по любому поводу закатывают у себя диско-шоу. — Ага-ага, только репертуар времён моей прабабки, — Сынмин сварливо бурчит. — Ничего-ничего, Чонин оценит. — М? — Ян мило округляет глаза, застыв с набитыми щеками, и, проглотив всё, невозмутимо кивает, — Ага. А что, могу вам прямо тут концерт устроить. — Не-ет, пожалей мои уши. — Сынмин, не канюч, дай нам развлечься, — Ёнбок тянется к наполовину опустевшей бутылке лимонада и, плотно завинтив крышку, передаёт её вставшему с табуретки младшему. Ян прочищает горло, настраиваясь на лад, и криво усмехается перед тем, как затянуть первую дрожащую ноту, тут же выбивающую из присутствующих смешки. В его песне поётся про неудачно женившегося рабочего, во всём жалующегося на свою благоверную, то пересаливающую рагу, то портящую тяпку об камни, то вообще изменяющую ему с соседом, а само исполнение наполнено такими неподдельным эмоциями, что даже Минхо начинает хихикать со своего крайнего местечка. По окончании импровизированного концерта все шесть парней взрываются аплодисментами, а Чан громогласно припечатывает: — Пусть будет вместо тоста! И они дружно опрокидывают, не глядя. Алкоголь согревает пищевод, заставляя потянуться к лепёшкам, чтобы оторвать кусочек и закусить. У Хёнджина непроизвольно слезятся глаза. Утиная ножка с наслаждением обгладывается до кости. Ёнбок с Чонином завязывают какой-то одним им интересный разговор, обсуждая малышку Ян Хаён и шестилетнего Сунана, который в последние недели проявляет к ней уж очень явный интерес. Вот уж не шутка ли, но в какой-то момент даже Сынмин вливается в незатейливую беседу. Чан подливает всем ещё по стопочке. Это действие заставляет Кима отвлечься: — Э, я что, зря наливку под куртку прятал? — Дойдём мы до твоей наливки, весь вечер впереди. Чанбин отрывается от втягивания чапче и невнятно предлагает: — Сейчас по стопочке, и потом разливай наливку, корчмарь. Бан дёргает бровями. — Без б, поросёнок. — Э-э! — Да шутка, кушай-кушай. Кстати, Минхо, я слышал, что у вас в этом году все помидоры жуки поели… — старший переводит внимание на методично расправляющегося с мясом Ли, вынуждая того прекратить жевать и пролить свет на мучившие его вопросы, а задетый за живое Чанбин негодующие поворачивается к сидящему рядом Хвану. — Я грязный? — Что?.. Нет, — тот оглядывает его лицо, — просто… — палец тянется к уголку губ, измазанному в соевом соусе, — У тебя вот тут… — парень легко касается кожи, стирая коричневую каплю, и только по удивлённому взгляду Со понимает, что, возможно, лучшие друзья-мужчины так не помогают. Они указывают на пятно, в крайнем случае вытирают салфеткой — господи, да рядом с ним целая стопка –, но, блять, не лезут сами, не касаются чужих губ и не задерживаются на полсекунды дольше, чем требуется для такого простого действия. Хёнджин, да что с тобой не так?! — Пусть кто-нибудь что-нибудь расскажет. — Ёнбок требовательно оглядывает сбившихся по группкам людей, стремясь настроить их на одну общую волну, и Хван безумно благодарен ему за то, что он таким образом неумышленно отвлёк Чанбина от молчаливого созерцания его краснеющего лица. Парни выныривают из своих обсуждений, переводя взгляды на Ёнбока, и на несколько мгновений воцаряется тишина. На лицах каждого отпечатывается сложный мыслительный процесс, возникающий всегда, когда нужно чем-то по чужой просьбе поделиться, но ты просто не понимаешь, чем, тут же лишаясь даже самых крохотных мыслей. Ян поднимается с кресла, как бы говоря, что ему сказать нечего, и подтапливает камин. Наконец, заговаривает Минхо: — Вам нравятся страшные истории? Довольный оскал расползается по его лицу, когда гудит согласное «да» хором, и он прокашливается, важно подбираясь. — Что ж, тогда… — парень задумчиво хрустит пальцем, — Слышали ли вы когда-нибудь о Дзёругумо?.. Плавное повествование, разбавленное элементами жути, заставляет парней как-то скучковаться, ища поддержку другого человека. Минхо рассказывает о монстре-паучихе с таким смаком, будто у самого от паронормальщины ни капельки волосы дыбом не встают, а ещё сыплет такими деталями, что начинает казаться, будто он всю эту ересь не вычитал в какой-нибудь книжке или не услышал от кого-то, а по-настоящему сталкивался с чудовищем с восьмью волосатыми лапами и серо-зелёной кожей, вживую. Сидящий в кресле Ян поджимает под себя ноги, в ужасе приоткрывая глаза на том моменте в истории, когда паучиха съедает охотника, а Сынмин с Чаном неуловимо подвигаются ближе к сидящему посередине Ёнбоку, облепляя того с двух сторон. Минхо смешливо щерится. — Ах, чуть не забыл: у неё ещё бывают коконы с множеством мелких-мелких детёнышей, которые после вылупления разбегаются дружной оравой искать пропитание, не гнушаясь толстым слоем облепить человека и высосать всё питательное, что в нём вообще можно найти. Хёнджин рвано выдыхает, на секунду представив себе эту мерзкую картину, но мимолётный образ тут же стирается из головы, когда тёплая ладонь опускается на колено. Он оглядывается. Чанбин сидит, как ни в чём не бывало, и продолжает слушать рассказ, а его рука успокаивающе поглаживает сквозь ткань плотных джинсов. Щёки повторно за вечер заливаются краской, хотя в этом прикосновении нет абсолютно ни-че-го особенного. Телесный контакт для них — вообще обычное дело: тут похлопать, там столкнуться, здесь поздороваться. И всё-таки… И всё-таки обычно он не длится так долго. Под конец повествования Чонин чуть не испускает дух, побледнев лицом и щедро опрокинув полстакана наливки. Нагнанная атмосфера смутной боязни рискует свести тональность вечера в минор, и чуткий до окружения Ёнбок сразу берётся её разбавить. Бутылочка не обходит их компанию стороной. Поначалу в затее не видится ничего путного, можно сказать, народ принимает её только потому, что делать особо нечего, но по ходу игры интерес подогревается всё больше. Заданием, с которого начинается круг, можно по праву забить последний гвоздь в крышку гроба Ёнбока: его заставляют съесть столовую ложку васаби, после чего Ли почти десять минут полощет рот и еле ворочает языком. Почему-то после него раз через раз бутылка с непостижимым рвением выбирает жертвой Сынмина, и парни изворачиваются, придумывая для него какие-то абсолютно припизднутые вопросы, начиная от любимого цвета трусов и заканчивая тем, что выводят на чистую воду, вызнавая, читает ли главный ботаник в тайне от всех что-то помимо научных статей, и, к всеобщему ошеломлению, чуть накинутый Ким бросается пересказывать трёхтомный сюжет какого-то абсурдного любовного романа. Чана вообще оправляют к дому Хёрин петь серенаду, не поленившись дружно одеться и доковылять до конца противоположной улицы, а потом глупо гогочат, когда из окошка выглядывает не семнадцатилетняя красавица, а её семидесятилетия бабка, матерящая ночных визитёров своим беззубым ртом. Выпить пять стопок соджу без закуски предназначается без того заливающемуся с гораздо большим энтузиазмом, чем у остальных, Хёнджину. После данного опыта его взгляд заметно плывёт, а улыбка почти не сползает с лица. Он шальной, неотфильтрованной мыслью поручает Минхо поцеловать Чонина, стремясь отомстить за себя, но старший умело обходит его желание, воспользовавшись тем, что подробного уточнения не было. От чмока в макушку ничья гордость не страдает. А жаль. Чанбину везёт как никогда: ему выпадает пройтись по снегу босиком. Пятки от мороза заледеневают до ярко-алого, пророча ангину. По окончании действа Ёнбок гонит старшего обогреваться в тазике с горячей водой. С увеличением градуса в крови гостиную заволакивает вялая расслабленность. Нестройные переговорки через стол неуловимо возвращаются, затягивая каждого в какую-то непонятную систему тут начинаешь-здесь отвечают-а на противоположном конце через пять минут дискутируют о том же самом, но по новой. Завидно, но Ёнбока алкоголь не берёт совершенно, и он как был до бессчётного количества залитых стопок трезвовзирающим, так им и остаётся. Остальных же постепенно развозит. Ким, наперекор образу занудного недотроги, начинает неконтролируемо щериться и громко смеяться с нелепых анекдотов категории «Б», щедро выдаваемых Баном, хотя в обычные дни презрительно фыркает на них. Чонин сползает по креслу, укладывая ладони под голову, и отключается минут на двадцать, до самого ухода Минхо. Тот, методично отказавшийся ещё в самом начале от последовавших после третьей рюмок, линяет первый, ссылаясь на то, что дедушка не велел поздно возвращаться (то, что время уже давно перевалило за полночь, видимо, недостаточно «поздно», раз он только сейчас спохватился), а затем где-то через полчаса уплывает Чан, смехотворно нахлобучив шапку набекрень и немного заплетающимся языком пожелав спокойной ночи. Вопреки ожиданиям, Сынмин остаётся с остальными дольше обычного, а потом даже просит Ёнбока постелить для него матрас. Ли не отказывается, расчехляя сразу два: для Кима и для Чонина, а вот на Хёнджина спального места не хватает. Тот бесформенной лужицей расплывается по обивке, находясь в пограничье между реальностью и пьяными грёзами. Ёнбок спрашивает, что с ним делать, и Чанбин мысленно прикидывает: до дома дойти всего ничего, за пять минут по снегу можно, но, как только Хван окажется в прихожей, он обязательно снесёт полочку с обувью, по злому стечению обстоятельств задевая её даже в трезвом состоянии, что говорить о текущем?.. А ещё парень рискует перебудить всех домочадцев, или, того хуже, развязавшимся от алкоголя языком начать недовольно бухтеть на того пацана, которого с ним поселили, и поневоле напугать его. Всё-таки, человек в пьяном состоянии — не лучший собеседник для подростка. И, хоть Хёнджин не буйный, Чанбин всё равно решает лишний раз перестраховаться. В итоге Ёнбок великодушно разрешает ещё двум неприкаянный душам остаться на свою голову. Приносит несколько пледов с подушкой и отправляет Хёнджина выпить пару стаканов воды. — Тебе точно нормально тут спать? Вместитесь? Могу хотя бы пару старых одеял на пол постелить, — Ёнбок с сомнением оглядывает диван. — Всё отлично, не думай. Сынмин вместе с Чонином на автопилоте потихоньку уносят остатки еды со стола, а Со помогает всё это упаковать и убрать в холодильник. Ёнбок сиротливо устраивается у раковины, и к тому моменту, когда гостиная становится более-менее порядочно выглядящей, осиливает всю гору посуды. Его родители шумно забиваются в прихожую часу где-то во втором, когда парни уже выключают свет и разбредаются по своим спальным местам. Возня слышится всего минут десять или около того, затем полностью перекрываясь. От камина доносится тихое сопение, принадлежащее то ли Чонину, то ли Сынмину — это находится вне его юрисдикции. Зато Хёнджин, улёгшийся головой на его, Чанбина, колени и пьяно бормочущий что-то про мягкую подушку — уже ближе. Чужие ноги торчат с противоположного подлокотника. Со откидывается на спинку, притираясь лопатками к мягкой обивке, и накидывает на Хвана теплый пуховый плед, сложенный вдвое из-за обширной длины, а себе оставляет колючий. Поленья редко трещат, истлевая, и убаюкивают. Ветер за окном свищет, поднимая клубы белоснежной ваты и закручивая в вихре. Та облепляет окна и стены зданий, предвещая утреннюю зарядку в виде очистки дорог и дворовых лужаек. Хёнджин засыпает на его коленях. А Чанбин, не боясь быть осмеянным внезапными свидетелями, позволяет себе вплести пальцы в его волосы и наслаждается тем, как каштановые пряди мягко скользят меж ними.

🍂

Шумное течение несёт в своих водах горную свежесть и опасность быть погребённым заживо под прозрачной толщей. Цикады в кустах трещат, перебивая все звуки, а солнце греет, не решаясь выжигать следы на защищённой тенью деревьев коже. Хёнджин внимательно следит за парящим над ними коршуном, высыхая после утомительного заплыва, а устроившийся рядом Чанбин насвистывает лёгкую мелодию. Ёнбок уехал к бабушке в Даан-ри на месяц, Чонин по уши завяз в домашних заботах, стало быть, Сынмина без него из комнаты и клешнями не вытащить. Чан ошивается где-то со своей Хёрин, Минхо и след простыл. Вот так страна и теряет героев. Хёнджин вздыхает и садится, откупоривая бутылку и отпивая лимонад. Экзамены позади, солнце приятно напекает макушку сквозь хлопковую панаму, лесные тропы заволакивает бурной растительностью. Целое лето маячит впереди, взрослая жизнь просится на порог, а он… Он совсем не чувствует себя хоть на каплю готовым к ней. За столом родители всё чаще обсуждают варианты трудоустройства, бабушка не отстаёт с извечным вопросом: «А девчушку себе когда присмотришь?», но его голову занимают мысли совсем другого толка. И, если честно, лучше бы у него их никогда не было. Чанбин поворачивается набок. — Уже думал, куда после учёбы податься? — М-м… — Хван пожимает плечами, — Отец хочет в местное самоуправление пихнуть. — А сам ты чего хочешь? — Со изучающе вцепляется взглядом в его профиль. Младший задумчиво пожёвывает губу. — Чего хочу?.. — твои руки, твой голос, твои щёки, твой взгляд на себе, твою шею, тебя, всего, от ногтей до кончиков волос, — Мне всё равно, лишь бы куда-то деться. — М-м. А мне отец отдаёт свою базу по вырубке. Не прям сейчас, конечно, я ещё зелёный, чтобы ей управлять, но в перспективе. — Вау, круто. — Ага, с опилками возиться и занозы загонять, а ещё гаркать на работяг, чтоб не филонили. Сказка. — Та чё ты, нормальное дело. Зато своё. — Мгм. Река звучит как фоновая музыка, заставляя расслабиться и прикрыть глаза. Прохладный бриз от неё повисает в воздухе, успокаивая тело. Изредка налетающий ветер вяло тревожит кроны деревьев и незафиксированный камнем край покрывала, на котором устроились парни. Хёнджин зарывается пальцами в песок. — Знаешь, я недавно видел кое-что очень странное, но никому пока не рассказывал. — М-м? — По-моему, Минхо говорил с яновским котом. — Что? — Чанбин сонно моргает, и Хван на секунду забывает, что он вообще хотел сказать, — Да многие с котами иногда сюсюкаются, и что с того? — Нет, ты не понимаешь — Хван ворочается на бледно-жёлтом махровом пледе, — он именно разговаривал с котом, как будто понимал его, а яновский ленивец в ответ мяукал, и, когда Минхо попросил его слезть с крыши, тот сначала зашипел, а потом, клянусь, этот старый хмырь-переросток сам спрыгнул ему в руки. — Серьезно? — Без базара. — Охренеть, — Со переваривает услышанное, сводя брови к переносице. Его лицо становится похоже на карикатурного персонажа из мультика, нарисованного с помощью одних прямых линий, — Типа правда это все, что бабки про него говорят? Хван тяжело вздыхает. — Не знаю, Бин-а, просто говорю, как видел. — М-да. Шум цикад заволакивает разум, погружая в глубокий мыслительный процесс, а Хёнджин засматривается на перистую тень, тонким кружевом ложащуюся на чужое лицо. Со чешет бровь. — Знаешь, с другой стороны, да даже если так, он же ничего никому не делает. — Угу. И всегда на общих сборах помогает, хотя по его лицу обычно кажется, что ещё чуть-чуть, и его стошнит от всего вокруг. Или что он съел что-то ужасно кислое и теперь ходит кривится. Чанбин на яркое сравнение гогочет. — Да, но и мы-то не лучше. Кому вообще хочется направо налево всем помогать? — Никому. Это родители в основном заставляют. — Вот и я о чём. Поэтому не пеняй на пацана. — Как будто бы я так когда-то делал. — Знаю, что не делал, и это правильно, — он тянет уголки губ в улыбке, щурясь от внезапно попавшего в глаз солнечного зайчика, а Хёнджин просто кончается от такой открытости на месте. Ни воспоминания о родителях, ни мысли о работе, ни странности Минхо больше не беспокоят, напрочь вылетая из головы. Всё, что остаётся — это наслаждение от разделённого только между ними двумя момента и приятное тепло, расплывающиеся под кожей. Только Хёнджин знает: оно вовсе не от солнца.

🍂

Неприкрытые футболкой мышцы Чанбина, загребающего косой внушительные пучки травы, маячат перед глазами даже тогда, когда Хёнджин бросает все силы на их игнорирование. Луговые насекомые жжужат, макушку знатно напекает, пот градом струится по спине, пропитывая майку-алгоколичку, а он всё старается подгребсти будущее сено в аккуратные кучки. Рукоять вил натирает на ладонях противные мозоли, пальцы закостеневают от неменяющегося положения. Но даже так, вид оголённого торса Со, за которым он собирает скошенную траву, определённо не даёт проклясть наконец этот день. Пользуясь моментом, когда Чанбин ненадолго берёт передышку, Хван обмахивается панамой. Вообще, хоть старший и обладает безумно привлекательным спортивным телом, всё же нечасто позволяет себе ходить топлес. Ни из-за возможного неодобрения, хотя по такому поводу оно бывает крайне редко, ни из-за желания предоставить своей будущей избраннице некий «приоритет». Просто не любит оголяться перед другими, вот и всё. А если уж и делает это, то в крайностях: или при купании в реке, если пачкает одежду и её нужно отмыть, ну, или в такую удушливую жару, как сейчас. И не то чтобы Хёнджин любил ультрафиолетовое излучение, но если оно любезно лишний раз предоставляет ему возможность полюбоваться чужим телом, то почему нет? Из созерцания его вырывает как раз голос старшего, журящего Хвана за посредственно проделанную работу. Он ненадолго останавливается, стирая краем майки пот, струящийся по вискам, и умело парирует, уже готовясь закрыть тему, как в диалог вклинивается Минхо, снявший пропитавшуюся влагой кепку и насмешливо бросающий будто только для него: — Не пизди, если бы Чанбин тут не появился, ты бы сам хрен пошёл. А так хоть повод был. Быстро найтись с ответом не получается — Хван хрипло выдыхает: «Что?», ненадолго теряя почву из-под ног, но ситуацию неожиданно обрывает Чанбин, отшучиваясь и возвращая их к косьбе. Хёнджин подозрительно косится сначала на Со, незаметно выискивая малейшие перемены в лице, сообщающие что-нибудь о его мыслях, но никаких следов в мимике не находит, а после переводит полный негодования взгляд на Ли, не до конца понимая, в шутку та фраза была сказана или же нет, имела ли под собой что-то ещё. Но лицо Минхо остаётся непроницаемо до самого конца сенокоса, только неизменные искринки блестят в глазах. Хёнджин какой-то частью сознания вдруг ужасается самому себе. Неужели он в своей слепой привязанности к Со настолько очевиден?.. Или это у Минхо третье око и ворожба в полнолуние, как бабки говорят, раз он вытаскивает наружу то, что Хван годами старательно погребает внутри, не подпуская ни одну живую душу?.. Он недовольно обкусывает губу, тревожа недавно начавшую заживать ранку, полученную как раз из-за привычки всё жевать, и старается сделать лицо попроще, не выдавая себя. Работа возобновляется в том же темпе, в котором шла и до этого, и хоть сначала кажется, что объём выделенного участка совсем не уменьшается, спустя минут пятнадцать трио вместе с некоторыми другими косцами заканчивают со своей частью. Староста с важным видом проверяет их работу, но, поскольку он никак не выражается касательно умения Хёнджина скатывать траву в кучки, они дружно делают вывод: глава семейства Ян ни черта не понимает в искусстве сенокоса. Им же лучше. Хорошо, что не старого Кима на контроль поставили, а то всем тут мало места было бы. Минхо плетётся с ними до посёлка, двадцать минут обсуждая с Чанбином минусы грунтовых дорог для автомобилей, а Хван лишь изредка вставляет пару слов в поток взаимного негодования по поводу поломок, сопровождающих вождение в их скромном населенном пункте. Ли покидает скромную компанию, попрощавшись и свернув на свою улицу, и в идеале Хёнджину было бы конечно дойти с ним, потому что соседи и вообще так быстрее, но он на автомате провожает до дома сначала Чанбина, а уже потом планирует свернуть к себе. Хван косит взгляд: старший бодро шагает на уровне с ним, насвистывая, и лишь чуть сгорбленные плечи выдают его усталость. Господи, какие плечи… Оба предпочитают помолчать, разморенные солнцем, и лишь когда по правой стороне улице начинает маячить двухэтажный дом семейства Со, Чанбин обращается к нему. — Пойдём ко мне ополоснемся? Пахан недавно поставил бочку с водой, чтоб грелась на улице, летний душ, все дела. — Да мне дома водой из-под крана удобнее. — Да чё ты! Совсем не понимаешь в дачной романтике, — Чанбин выжидательно сканирует взглядом, а потом прибавляет, — ну пошли-и, всё равно делать нечего, я знаю, твои сегодня тоже заняты, так что дома никто не ждёт. Шестерёнки в голове усиленно вращаются, выискивая, за что зацепиться. Хёнджин до последнего не понимает, стоит ли соглашаться, но, не выдержав ожидающего выражения лица старшего, сдаётся. — Ладно, уговорил. Но мне всё равно нужно будет к себе сгонять за сменкой. — Что? Это ж до края пиликать. Ну уж нет, я тебе лучше дам что-то из своих вещей переодеться, чай, не обеднею, — Со мотает головой, мол, с дуба рухнул? И целенаправленно топает к знакомой с малых лет калитке, отпирая. Хван припускает следом. Пока парень берёт пару полотенец и вещи, он отрешённо рассматривает розы на клумбе тётушки Со, такие яркие и непохожие на те, которые можно увидеть у других хозяек. Потому что эти цветы заполняют пространство абсолютно разными оттенками, порой неожиданными. Сиреневые, пурпурные, голубые, с каймой, жёлтые, с рваными краями… Притягивают взгляд и словно бы не смеют отпускать. Наконец, Чанбин появляется в дверном проёме. Они огибают внушительных размеров дом, выныривая на заднем дворе, и добираются до самой долгожданной вещи за сегодняшний день. И вроде всё как обычно — ну правда, сколько раз они видели друг друга в совершенно нелепом положении, нагими так вообще –, но у него нервно дёргается кадык, когда Со скидывает бельё. Душевая кабина на улице тесная, совсем не рассчитанная на двух человек, но старшего это, похоже, ни капельки не смущает. Он выкручивает ручку, давая нагревшейся за день воде пролиться из отверстий, специально проделанных в бочке над головой, и первый подставляет голову под струи, смывая пот. В это время Хван просто пытается осознать себя в пространстве, теряясь между тем, что видит наяву, и образами, подсовываемыми воображением. Чанбин тянет его за руку, заставляя встать под тоненькие потоки воды, а сам отступает, дотягиваясь до мыла. Он принимается тщательно намыливать руки, добиваясь скудной пены, и касается сначала плеч, обмазывая, а затем просит повернуться, уделяя внимание ещё и спине. У Хёнджина от такого прилива тактильности щёки чуть не горят, а уши того и гляди скоро задымятся, рискуя подпалить кончики волос; старшему всё нипочём. — Давай я тебе тоже натру? — Хван пытается не пялиться так уж откровенно. — М? Как хочешь. Он забирает кусочек мыла, растирая его в ладонях, после чего убирает на полочку. Пальцы плавно скользят сначала по плечам, потом по крепкой спине, описывая рваные окружности, затем переходят на бока и предплечья. Вода равнодушно стирает все плоды стараний, и Хёнджин тянется за мылом повторно, намереваясь сделать всё как можно лучше. Чанбин фыркает от щёкотки, когда он ногтями проходится по загривку, и совсем не обращает внимание на то, как всё это действие странно затягивается. Хван наконец может вдоволь насладиться натурой, приковывающей взгляд точно те самые розы у входа, от которых отойти просто не позволяет совесть, так и тут: руки сами оглаживают, сминают медовую кожу, щипают, очерчивают изгиб каждой мышцы. Когда же старший оказывается к нему лицом к лицу — совсем истирается из памяти. Хёнджин просто вдруг понимает, что уже водит задумчиво не по спине, а по подтянутому животу, ныряя пальцами в выемки едва проглядывающего пресса. Глаза блуждают, проскальзывая сначала по ключицам, шее, и задерживаясь на губах. Господи, как же хочется… Но это всё — не для него, не для его рук, не для его глаз, не для его любви. Он просто самозванец, занимающий чужое место подле друга и отчаянно жаждущий того, что светит какой-нибудь Чхарим или Минджи, но никак не чёртовому Хёнджину, засыпающему с мыслями о старшем и просыпающимся порой только для того, чтобы просто увидеться с ним. Ранка на губе кровоточит, не выдержав давления прикусивших её зубов. На языке отчётливо ощущается привкус металла. Лицо у Чанбина вдруг делается озабоченно-потерянное, и он протягивает руку, спрашивая: — Ты в порядке?.. У тебя тут… Кровь. И Хёнджин не может ничего поделать: заранее проклинает себя. Жалкие сантиметры между их лицами исчезают. Капли барабанят по голове, а кровь багряным пятном отпечатывается на чужих губах, смешиваясь в ту же секунду с водой и прозрачными струями стекает вниз. Прикосновение выходит резким и коротким: Хёнджин тут же отпрянывает, случайно стукнувшись затылком о край лакированной деревяшки, и готовится получить в живот, хуже — в рожу. Но почему-то ожидания не срабатывают. Взамен всего этого Чанбин свободно протягивает к нему руки, заставляя чуть склонить голову и поцеловать иначе, теперь уже по-настоящему. Языки сплетаются, сталкиваются, стараясь отвоевать территорию, а замершие пальцы оттаивают, жадно сжимаясь вокруг мягких щёк. Они на секунду отстраняются, чтобы отдышаться, и вновь приникают друг к другу. Чужая ладонь движется от шеи к затылку, не отпуская долгие минуты. Голова от столкновения со стенкой кабинки побаливает, но Хван почти не удостаивает это чувство внимаем: отдаётся моменту. Галактика будто сжимается до размера зрачка, а неведомое доселе ощущение затапливает, девятым валом разбиваясь о грудную клетку изнутри. Сама его суть походит на долгожданное освобождение, на полёт в вышине, на конец жатвы, когда все скапливавшиеся обязанности, наконец, отпускают, и можно сбежать от деревенской суеты, скрыться среди изумрудных зарослей, прихватив книгу, если повезёт — похоронить себя в безмятежности до самого-самого вечера. Потому что с Чанбином всегда так: сначала вы дурачитесь и смеётесь, спорите, распаляетесь, но неизменным остаётся то спокойствие, которым пропитывается воздух вокруг. Руки обвиваются вокруг его торса, приближая сильнее, больнее, крепче. Ресницы под градом теплых капель трепещат. Чанбин отстраняется. — Ты в меня втрескался? — Ага, как же. Много чести. От стенок кабинки отражается хриплый смех. — Да что ты, Хён-а. Даже повода мне не даёшь пошутить, что за молодёжь пошла?.. Хван со смешком кусает его за плечо, вырывая ойканье, которым прерываются причитания, и в противовес своему же действию обнимает. Обрушивающиеся на них струи воды начинают надоедать, и вскоре импровизированный душ перекрывается, мокрые тела друг от друга отцепляются, сменяясь полотенцами. На смежном огороде среди растительности маячит красное пятно, и Чанбин зычно здоровается с глуховатой старушкой Лаын, копошащейся среди своих азалий. Хёнджин внезапно заливается краской при мысли о том, что кто-то из соседей мог их заметить, но тут же успокаивает сам себя: в зеленеющем разнотравье, деревьях, понатыканных слишком бессистемно для таких прилежных людей, как Со (отец Чанбина, высаживавший их, успел в своё время снискать гнев супруги за халатность в отношении обустройства сада) и с другого края, где начиналась длинная теплица с клубникой, сделать это практически нереально. Парни переодеваются на заднем дворе (они стараются не смотреть друг на друга, чтобы не смущать, хотя, по сути, всё самое постыдное уже произошло) и плавно перемещаются на установленную здесь же, в тени навеса, садовую качелю. Хёнджин с наслаждением вдыхает запах светлой хлопковой футболки, услужливо пожертвованной ему, и приваливается к крепкому боку, притираясь. Пальцы сами собой находят друг друга, переплетаясь. Качеля медленно покачивается, приводимая в движение чужой ногой, а развеивающаяся с каждой секундой эйфория перестаёт заволакивает сознание, возвращая ясность мыслей. — Что… Мы будем с этим делать?.. — А что мы должны, как считаешь? — Ну… Эм… — Хван растерянно шмыгает, неуверенный в том, что от него хотят услышать, — Ну, матушка точно будет не в восторге, узнай она о том, что я целуюсь со своим лучшим другом-парнем у него на заднем дворе, пока никто не видит. Отец… Пристрелит… — он ёжится. Отдалённо слышится грузное тарахтенье самоликвидатора, который отчаянный любитель мопедов и мотоциклов –двенадцатилетний Угём — выпросил-таки себе пару месяцев назад на день рождения. С тех пор тишина деревне только снится: каждый день этот чёрт великодушно позволяет окружающим насладиться чудесной мелодией бэушного выхлопа. Проблем с этими еле дышащими драндулетами из прошлого не оберёшься. Хотя, надо признать, с наполовину поломанным мотоциклом совладать гораздо проще, чем с окончательно раскрошившимся до состояния песочной трухи Хёнджином, который спустя месяцы тихих воздыханий и изорванных по лепесткам ромашек (и причина вовсе не в глупом «любит-не любит» — это гадание в сущности бессмысленно при данных обстоятельствах, ведь всё казалось гораздо проще: на каждый лепесток — по одному железобетонному «не любит», потому что как можно его такого неправильного, повисшего разочарованием на шее родителей, и любить?..), наконец, пробует на вкус жизнь, которой у него никогда не будет, и тут же разшибается лепёшкой о то, что для него уготовила реальность. Потому что у него не может быть всё, как в сказке: нет доброй феи, нет исполняющего желания джина, даже возможности открыто показать свою привязанность — и то нет. Зато имеется куча заветов «мужчина должен», расписывающих его будущее чуть ли не посекундно, и где-то в начале списка — семья, дети, работа, родители… Резь в глазах обидная, да, это правда, но он не собирается ничего ни скрывать, ни играть из себя сильного: Чанбин знает, что он далеко не самый мужественный человек, Чанбин видел его в до стыдного странных ситуациях, и, более того, Чанбин принимает его слёзы, кто бы что ни говорил. А вечно сдерживать начинающий сдавливать горло с каждым днём всё сильнее ком — задача не из лёгких, однако Хвану как-то неожиданно хорошо удаётся. Со просовывает руку за чужую спину, обхватывая сзади и прижимая к себе, а свободной утирает соленые дорожки. На самом деле, Чанбин считает Хёнджина одним из самых стойких людей тут. Младший слишком самокритичен, чтобы примерить на себя чью-то точку зрения, отвергает любые слова. Но Со не то чтобы когда-то прекращал попытки достучаться и изменить его мнение. Со Минсу возвращается около пяти в сопровождении громкого хлопка калитки. Она сразу шмыгает в дом в стремлении урвать ещё немного одиночества до прихода родителей, а парни, как только со второго этажа начинают доноситься звуки оживления, направляются к воротам. Чанбин не боится быть увиденным: сестра вряд ли караулит у окна. От посторонних же глаз с улицы ограждает высокий забор. Чанбин безапелляционно устраивает руки у него на щеках и крепко целует. Колени тут же идут ходуном, угрожая предать, но Хёнджин держится молодцом — а когда он не? — и первый спустя затянувшееся на долгие секунды прикосновение отстраняется. Разбитое состояние — не то, чем он планировал закончить сегодняшний день, но кто-нибудь у него спрашивал?.. Конечно же нет. Остаётся всего несколько часов до возвращения родителей, которые он тратит на то, чтобы стереть с лица все признаки чего-то неправильного, чего-то постыдного, например, слёз, оставивших отпечаток в виде чуть припухших глаз, и призрачных поцелуев, о которых не узнает никто. Не узнает. И вроде бы сон смаривает как обычно, может, с лёгким запозданием из-за долгих втыканий в пошедший трещинами потолок, но ему приходится пару раз проснуться посреди ночи, растерянно меняя местами бока промокшей насквозь от соли подушки.

🍂

Поначалу он избегает старшего — в этом особого смысла нет, но кто и что может заставить его вести себя иначе, когда все мыслимые задвижки-преграды стёрты, желание увидеться как обычно колется ежом внутри, но реальность нисколечко не меняется в их пользу. Хотя, конечно, намеченная с целью подавить в себе любые возможные порывы вынужденная отчуждённость ожидаемо обрывается вместе с приездом Ёнбока. Тот, не теряя времени, сразу загребает их всех в охапку (даже канючащего Сынмина в покое не оставляет, а ещё вылавливает Минхо, хотя незыблемая традиция гласит: когда тот очень нужен, никто не может до него достучаться), на буксире притаскивая к извечной реке, и чуть ли не саморучно окунает в воду с головой, являясь как бы метафорическим спасителем прозябающих под гнётом деревенской жизни парней. Чан с Чанбином сразу активизируются в заплыве на перегонки, поначалу не горевший желанием заходить больше, чем по щиколотку, Чонин спустя десять минут уже плескается с Минхо, иррационально не боясь окатить его волной и тут же ошпаренным рябчиком отплывая, чтоб не получить по шапке; присоединившийся к ним Ёнбок выкручивает сумбурность предприятия на максимум, загребая в игру и остальных. Только Сынмин остаётся сварливо бубнить на летящие в его сторону брызги и отряхивать вздувающийся мелкими пузырями кроссворд. Именно сейчас Хёнджин осознает, что погруженность в то сонное состояние, в которое он сам себя загнал, снимает. Чанбин тоже выглядит оживлённым, и это отчего-то греет. Вымокший до волосинки, наглотавшийся речной воды, с заложенными ушами Хван выползает первый, отлучаясь отлить. Чан с Ёнбоком укладываются на поджаренные камни, соревнуясь в том, кто дольше протянет, а Минхо невозмутимо открывает брошенный недорешанным кроссворд, пользуясь тем, что Чонин набрасывается на мечущегося от него, точно полевая мышь, Сынмина, горланящего маты про «мокрую склизкую сволочь». Хёнджин уходит достаточно далеко, чтобы не слышать их возню, и какое-то время просто дышит моментом. То, насколько он чувствовует себя в своей стихии, когда их незатейливая компашка, собравшаяся как-то косо и непреднамеренно, пребывает в полном составе, походит на что-то такое важное, фундаментальное, что иногда просто не достаёт слов. Частички пыльцы высветленными звёздочками парят в воздухе, видные только в тех местах, где солнечный свет струится сквозь ветви тонкими лентами. Он удивлённо озирается, уловив обрывок чего-то отдалённо похожего на человеческую речь, выискивая пришедших по его душу парней, но никого не подмечает. Хван приваливается спиной к сухому стволу, поросшему мхом, и чувствует шкорябонье коры о спину. Прикрывает глаза. За листвой улавливается шум горного потока, трели птиц, шуршание мелких зверьков. Внутри наконец восстанавливается равновесие. Ведь он увидел, убедился: вот он, Чанбин, такой же сильный, улыбчивый, надёжный, совсем как будто не выбитый из колеи. Будто не заметивший его отстранённости. Тело покидает усталый вздох. Плавки неприятно липнут к коже, пробуждая зыбкие мурашки. Руки сходятся на груди в попытке согреться. Откуда-то слева шебуршит трава, заставляя подумать о пробежавшем поблизости еже. Смешно, но когда дрожащие от скользящей прохлады губы Хёнджина накрывают чьи-то ещё, он совсем не пугается, не дёргается от прикосновения. Приоткрывает глаза, встречаясь с тёмными озёрами, а затем блаженно жмурится. Пальцы скользят по голому торсу, задевая соски, и устраиваются на шее. Чужая же мозолистая рука мягко отстраняет от грубого ствола, даря защиту раскалённых объятий, балуя касанием кожей о кожу. Со впивается в губы до боли жадно, сам случайно сдирая заживающий рубец, а потом ласково-ласково, словно извиняясь, вплетается пальцами в каштановые волосы, сбавляет обороты. Отстраняется, напоследок чмокнув в холодный нос, и смотрит с такой всепоглощающей грустью в глазах, которая никогда не будет предназначена кому-то, кто не Хёнджин. Даже тут он единственный. — В последние дни… — Да. Хван отвечает утвердительно, даже не дослушав фразу. Он и так знает. Избегал? Конечно. Чанбин мычит. Его пальцы в последний раз ведут по щеке, большой стирает кирпичный развод с нижней губы. Руки безвольно повисают вдоль туловища. Они оба стоят, как провинившиеся школьники, опустив головы, но каждый ощущает себя так, будто глотнул свежей колодезной воды после бесконечной жатвы. — Я, если честно, скучал по тебе. — А я солгу, если скажу, что не скучал. И… — Хван заламывает пальцы, — И если все мои старания перестать испытывать что-то к тебе за прошедшие месяцы, ещё до того, как мы, ну… — «поцеловались», — с таким хрустом обламываются… Если я не могу просто выкинуть из головы то, что между нами было, и если сейчас ты делаешь… — он чертит в воздухе расхлябанную фигуру, не подобрав слов, –… Тогда как мы планируем создавать видимость нормальности?.. Я совсем запутался, Чанбин-а, просто не могу… — Я… Я сейчас думаю над кое-чем, но это… Мне понадобится время, чтобы это провернуть, и я должен быть уверен, что ты согласишься уехать со мной. Хван вопросительно вскидывается. — Что? Куда? — Не хочу загадывать раньше времени, пожалуйста, дай мне пару месяцев в долг. — Чанбин аккуратно берёт чужие руки в свои. Младший вглядывается в глаза, в которых недалеко захлебнуться, и долго обдумывает реальность. В конце концов, когда пролегшая между бровями морщинка разглаживается, медленно кивает. Со облегчённо вздыхает, благодарно притягивая его к себе ещё раз, и просто прячет голову в изгибе шеи. У Хвана сердце стукается о грудную клетку, рискуя образовать в ней червоточину, а руки чешутся от желания сделать что-то ещё, но он просто застывает, ловя последние секунды наедине, без страха быть раскрытыми. Он говорит: «Нужно возвращаться». В противовес себе же, жмётся ближе.

🍂

Теперь любая шабашка воспринимается ещё более мучительной, чем могла бы месяцы назад. Потому что они знают: все их прикосновения, объятия, шутки перестали быть сугубо дружескими, оттого возможны только за закрытыми дверями. Конечно, желание в любой момент времени прижаться-похлопать по плечу-взять за руку никуда не девается, выливаясь в оборванные переглядки и глупые попытки урвать секунды близости, пока никто не видит. Так было на ферме у Кимов, когда пришлось колотить новый загон для свиней. Чанбин остался в сарае пилить деревяшки, а Хёнджина отправили за инструментами. В тот день он убедился на собственном опыте: поцелуи оказываются не совсем удобными при наличии впивающегося в поясницу напильника и гвоздей под ладонью. В следующий раз, они прошмыгнули за теплицы на перерыве во время сбора помидоров. Солнце пекло нещадно, а Чанбин невесомо клевал его в сгоревший нос. Потом, уже в сентябре, Хёнджин по неосторожности сломал руку: неудачно сползал с чердака. Навещать приходили всей компашкой, но Чанбин — Чанбин в первую же ночь пролез через окно и рассказывал ему смешные истории до умопомрачения, чтобы отвлечь от боли. Хёнджин тогда сдавленно хихикал в подушку, боясь разбудить родителей, доверчиво подставлял лоб под поцелуи, и смотрел до ломоты в костях грустно, когда в четвертом часу утра старшему нужно было уходить. А ещё продолжение получила стародавняя привычка прятать руки друг у друга в карманах, невозмутимо при этом взирая на всё происходящее вокруг, будь то соревнование Минхо и Чана в том, кто поймает больше рыбы, воскресная ярмарка или препирания разукрашенных девиц посреди улицы. В середине осени Чанбин с отцом уезжают на базу, находящуюся в трёх часах езды от их посёлка, и застревают там на долгие недели. Хван впервые познаёт, что это значит по-настоящему не иметь возможность встретиться и элементарно переплести пальцы; в полной мере открывает для себя чудеса общения через сотовый, коротая октябрьские вечера, сидя под мягким одеялом и слушая любимый голос. И в итоге как всё так получается, Хёнджин совсем не понимает, но в один день отец заходит к нему и говорит: — Мистер Со предлагает тебе место у себя. Уж не знаю, как ты к этому отнесёшься, но я бы такую возможность не терял. Советую собирать вещи. Буквально через полчаса к нему заныривает уже Чанбин, уставший с дороги и как будто ещё более повзрослевший, и наконец сгребает в объятия. А через неделю они уже находятся за многие ли вдали от родного поселения, Чанбин в качестве главы предприятия, Хёнджин — как его помощник. Ему сначала кажется, что это всё сон, а ещё, что он может не оправдать надежд, не справиться со своими обязанностями. Но благодаря старшему, терпеливо вводящему в курс дела и объясняющему всё на пальцах, неуверенность пропадает. Чанбин мотается по лесным точкам, а Хёнджин стремится скоординировать работу в цеху, выполняя поручения на максимум. Теперь каждое утро начинается не с крика петуха старика Гванука, который будил всю округу, а с чужого заспанного лица и хриплого голоса. Неуёмная нежность, затапливающая с каждым разом всё больше, едва ли не заставляет пищать. А потом как-то Чанбин говорит: — Зима близко, самое лучшее время для вырубки. И действительно: морозы ударяют совсем скоро. Зимняя древесина ценится больше всего: из тканей испаряется влага, болезнетворные бактерии, несущие ущерб на пару с насекомыми-вредителями, погибают, переставая угрожать товарному виду. Холода заставляют кутаться в благоразумно захваченные из дома теплые вещи. С родителями он созванивался раза три, но долго они ничего не обмусоливали: как дела, жив-здоров, не филонишь, ну и хорошо, до связи. И всё равно в их голосах он слышал радость: конечно, как тут без неё, ведь, во-первых, они пристроили сына, во-вторых, в очень даже престижное место. И ничего страшного, что бо́льшую часть времени он проводит вне дома, взрослый уже, так? А Хёнджин и сам счастлив, что лишние глаза-уши вот так незатейливо отпали. Небольшой деревянный домик, построенный мистером Со как раз для того, чтобы не думать о жилище во время «командировок», в котором они и обустроились, укрывается снежным покрывалом. Однажды вечером, когда метель стучится в заледеневшие окна, а камин греет изо всех сил, Хёнджин укладывает голову на колени устроившемуся на диване с книгой Чанбину и спрашивает: — А почему вы выбрали именно этот лес? Почему нельзя было использовать тот, который есть у нас? — Хм? — пальцы тут же зарываются в отросшие волосы, перебирая их. Ненадолго воцаряется молчание. — Ты же знаешь, что это ещё дедовский бизнес? — мычание в ответ, — Ну вот. Получилось так, что однажды старикан строго настрого потребовал от отца того, чтобы мы не смели расширяться в сторону деревни. Он прям слово с него взял. Мол, тут территория и так большая, есть куда расти, а в местный лес чтоб ни ногой и ни листочка с ветки не срывали. На самом деле, нам и правда здесь забот хватает, и прибыль достаточная, чтобы не думать о дополнительном заработке. Ну, только мамина инициатива клубнику выращивать, но это уже она сама захотела. — Но почему дед такое странное условие поставил? Разве там не ближе и проще? — Это может показаться сумасшедшим, но он всегда твердил, будто у нашего леса есть хозяин, и тот совсем не жалует самоуправство на своей территории, — рука выпутывается из каштановых прядей, ненавязчиво массируя шею и переходя на плечи, — В это особо никто не верил, но перечить дедушке было себе дороже: он был несгибаемым и всегда делал так, как считал нужным. В любом случае, мужик сколотил целый бизнес, прокармливающий семью, в одиночку, так что, беря во внимание всё, что он для нас сделал, было бы херово его не уважать. Такие дела. — Афигеть… — Хёнджин мягко зарывается носом в складки чужой худи, — Я никогда о таком не слышал. — Ну, у каждого свои тараканы, нам не понять, пока мы сможем в чью-то голову залезть. А мы не сможем. — Угу. Уютная нега окутывает тело, постепенно обмякающее в тепле поглаживаний по спине и убаюкиваемое потрескиваниями поленьев. Ночь сыплет плотной ледяной стружкой, предвещающей бодрое утро в сопровождении совковой лопаты. Шелест переворачиваемых страниц заставляет требовательно промычать в подставленные бедро, и Со его без слов понимает: прокашливается, начиная читать вслух с нового предложения. Повествование окунает в детективное расследование, происходящее где-то в захолустье Англии, и Хёнджин держится из последних сил, стараясь не вырубиться хотя бы из интереса узнать, что же произошло с блондинкой и почему труп нашли в библиотеке, но приглушённый голос срабатывает лучше колыбельной. В конце концов, сон его смаривает. И только в полудрёме он слышит сдавленное кряхтение, почему-то теряя под собой диван, а потом чувствует мягкость матраса их кровати и тёплое одеяло на плечах.

🍂

— Хён-а, иди сюда, — крик из ванной перекрывает работающее радио, отвлекая от зашивания дырок в носках: у Хвана их порванных накопилась целая куча, поэтому он решил за раз расправиться и со своими, и с чанбиновыми. Иголка отправляется в игольницу, свет на кухне потухает. Тапки шаркают по коридору, вплывая в пропахшую дегтярным мылом комнату. — Что? — Подстриги меня. Чанбин протягивает электрическую машинку. Хван с секунду ошарашенно смотрит на неё, после чего растерянно берёт в руку. — Ты уверен? Может, лучше оставить это нашему цирюльнику? — Ага, и ждать ещё месяц до возвращения домой, пока они в глаза лезть не начнут? — Ну, они довольно милые, почему нет? — Хван со смешком касается пальцем кудрявящихся прядей. — М-м, нет, непрактично. Всё, давай, бритву в руки и вперёд. Кнопка щёлкает, и комнату затапливает механическое жужжание. Хёнджин мешкается, снимая немного волос около шеи, и плаксиво тянет: — Бинни, я не хочу, чтобы ты был лысым, — Со закатывает глаза, встречаясь с полным ужаса взглядом через зеркало. — Да я шестёрку выставил, не ссы. — Всё равно коротко, — Хван выключает машинку, решительно откладывая её на раковину. — Ну так поставь насадку. Хёнджин, я в любом случае должен сделать с ними что-нибудь сегодня, от этого никуда не деться. Хван на такую решительность обидчиво выпячивает нижнюю губу, а потом как-то внезапно находится с идеей. — Бинни, а что, если я тебе ножницами подравняю? Или боишься? — Хм? Делай, как посчитаешь нужным. Больше Хёнджину и не нужно: он вновь нажимает на кнопку включения и под мерное гудение аккуратно выравнивает затылок, а затем тянется к лежащим на полочке ножницам, не совсем парикмахерским, но достаточно острым. Он заставляет Чанбина вновь намочить только высушенную голову, а затем приступает к стрижке. Расчёсанные гребешком волосы выглядят непривычно приглаженными, а рука, срезая первые пряди, дрожит, но вскоре и это проходит. В конце концов, весь пол устилают клочки тёмных волос. Хёнджин тащится за веником, пока Чанбин удовлетворённо оглядывает своё отражение. — Да у тебя талант, Хённи. — Что? — младший немного тушуется, а когда разгибается, намереваясь вынести совок, получает чмок в щеку. Лицо пунцовеет ещё сильнее. Носки двумя нестройным кучками украшают столешницу, напоминая о своём существовании. Хван как-то неодобрительно фыркает на них, но всё равно со вздохом усаживается на стул. Из спальни он слышит шелест застилаемых простыней и мягкое взбивание подушек, уже предвкушая, как свалится в пахнущую чистотой постель и вырубится сном младенца в теплом кольце рук. Мистеру Со лучше не знать, что они сдвинули две односпальные кровати вместе. Игла ожидаемо несколько раз вместо ткани подхватывает кожу на пальцах, заставляя шипеть. Чёрная нитка в какой-то момент сменяется на белую, а потом вообще на зелёную, когда на очереди оказываются носки с динозавриками, купленные Чанбином для него больше в качестве шутки на Большой ярмарке ещё год или около того назад. И как так получилось в итоге, что из них Хёнджин почти не вылезает — вопрос совершенно другого толка. Со ныряет в комнату как раз в тот момент, когда катушки с нитками укладываются в коробочку вместе с надёжно спрятанными иголками. Он подхватывает носки в охапку, относя к тумбочке, а Хван наконец разгибается, хрустя спиной. Вода из графина заполняет стакан едва не до краев, и он вместе с ним шагает в направлении спальни, по пути вылакивая половину. Старший тушит свет, взамен него включая ночник. — Ты когда хрустишь позвоночником мне страшно становится. — Да ладно, просто спина затекает. — Хван отставляет стакан на прикроватную, немного разминая плечи, а потом делает несколько поворотов корпуса. Позвонки тут же как по цепочке звонко скрипят, заставляя Со прикрыть руками уши и построить жалобную гримасу. — Да нормально всё, что это за лицо такое? — Хёнджин-а, ты специально? — Кх, с чего ты взял? — парень озорно косит глазами. — Тц, не испытывай моё терпение. И вообще, ложись давай, будем тебя лечить. — М-м? — Хван падает на матрас, со смаком вытягиваясь. От противоложной тумбочки звучит шуршанием, а затем его футболку требовательно тянут вверх. Младший вздыхает, но позволяет оголить торс, и с оживающим интересом наблюдает за тюбиком увлажняющего крема, мелькающим в чужих руках. Чанбин не заставляет себя долго ждать: вылавливает в ладошку побольше жирной субстанции, и, усевшись на узкие ягодицы, размазывает её по спине, начиная массировать задубевшие мышцы. Хёнджин под ним с непривычки ведёт плечами, подстраиваясь под прикосновения, и мычит от удовольствия в подушку, когда отёк с шеи благодаря умелым пальцам уходит, а поясница перестает ныть. Широкие ладони с нажимом ведут дальше, разминая бока, а после переходят на плечи. Чанбин посмеивается с его сдавленных хрипов и звучного «М-м», прокатывающегося по комнате, и растягивает манипуляции ещё на несколько минут. К тому времени, когда он сползает с вдавленного в матрас тела, Хёнджин едва ли не лужицей, преисполненный любовью к жизни, растекается по своей половине кровати. В порыве благодарности он неуклюже приподнимается на локтях, дотягиваясь за поцелуем, и будто благославляет Чанбина, когда их языки сплетаются. Потому что за время их отношений — Господи, неужели у них правда всё получилось? — Хван успел выучить вдоль и поперёк, как его любимому нравится, и не терял возможности лишний раз своё знание применить. А Со просто плавился: неказисто, с полным повиновением и вытащенным из окопа белым флагом, мол, крепость не выстояла, забирай со всеми трофеями. Младший плавно перемещается, ластясь к крепкому телу и посасывая нижнюю губу. Из комнаты в то же мгновение будто выкачивают весь воздух, и у Чанбина щёки пунцовеют с претензией на то, чтобы перекрыть шрамик, оставшийся на скуле от инцидента с арматурой на стройке у Кимов. Руки медленно ведут по торсу, оглаживая и пробираясь под футболку. Очерченные мышцы встречают обжигающим теплом. Почему-то желание лечь пораньше в этот момент начинает испаряться, сменяясь завязывающимся в низу живота узлом и покалыванием на кончиках пальцев. Хёнджина не останавливают: футболка с лёгкостью теряется в изножье, а широкая грудь призывно поблескивает бронзой под светом лампы. Он ненадолго замирает, просто чтобы запомнить, а после накрывает пальцами горошины сосков, щипая их небольно и возвращаясь к зацеловыванию губ. Буран свищет снаружи, заставляя деревья пригибаться под слоем снега, а у них в перспективе только прогретая постель и ленивое утро предстоящего воскресенья. Мозолистые ладони в ответ на ласку проходятся по плечам, впиваясь короткими ногтями, когда чувствительный сосок обнимает влажность рта и простреливает ощутимое покусывание. Хёнджин зализывает широко ареолу, перемещаясь ко второй, а рукой щекотно ведёт ниже, спуская резинку штанов. Парень под ним ёрзает, прикрывая глаза и размазанно вздыхая от неторопливых движений. Хван никуда не спешит: дарит мелкие поцелуи по всему телу, легонько прикусывает кожу на внутренней стороне бедра, вызывая тихое мычание, ведёт носом по дорожке волос под пупком, шепчет милости-вкусности, с упоением сжимает бока, пока тщательно вылизывает рот, и потирается дразняще возбуждением о чужое. — Ты можешь… — Чанбин обрывочно замолкает, встретившись с заволоченными мглой омутам, и с недосказанным смущением откидывается на подушки. Хёнджин усмехается ему в ключицу, оставляя сухой чмок. Не спрашивает, ждал ли близости, планировал ли, раз успел подготовиться, понимая всё по недосказанности фразы. Он ненадолго встаёт, лишая тепла и приятно отягчающего веса, а возвращается уже со смазкой и презервативами. Со зачарованно наблюдает за уверенностью, разгладившей черты его лица, и прячет глаза в сгибе локтя, почувствовав надавливание на головку. Предэякулят выступает на белье расползающимся неровным пятном. Хёнджин хмыкает, а затем опускается, смачивая ткань слюной и обхватив губами самый кончик. Он посасывает с тихим усердием и, наигравшись, стягивает трусы, освобождая налитую кровью плоть. Та как нельзя лучше ложится в ладонь, твердея от нескольких надрачиваний, а после прилипает к животу. — Бинни, не прячься, — парень нависает над ним, касаясь легонько носом под челюстью, после чего втягивает нежную кожу, оставляя бледный след. Чанбин прикусывает губу. Он знает, что если повернётся, если заглянет в горящее накатывающей страстью лицо, если позволит себе опрометчиво сплести губы, пальцы, тела — совсем потеряется, без шансов быть спасённым. Темнота под веками идёт трещинами. Грудь расцветает отпечатками зубов, соски набухают до болезненного состояния, а настойчивый шёпот пробирается в ухо, будя мурашки. Он не выдерживает: подчиняется, молясь не утонуть. Губы слишком быстро оказываются смяты более пухлыми, будто разбирающими на атомы. Хёнджин возится с флаконом, щёлкая крышкой. Пара прохладных капель скатывается по животу. Чанбин почти не чувствует; стонет, когда пальцы требовательно давят на вход, погружаясь в тесноту. Хван растягивает его медленно, совсем не боясь потерять запал, потому что от созерцания того, как узкие складочки мышц нехотя принимают сначала по фаланге, потом до упора, а затем и несколько пальцев, собственный член твердеет ещё больше и болезненнее, не находя разрядки. Он собирает капельки соли, застрявшие в чернильных ресницах, и трётся о бедро, пытаясь унять зуд. Парень вынимает пальцы только чтобы налить ещё смазки, и тут же возвращает их внутрь сжавшегося колечка, сгибая, вырывая громкий полустон-полухрип. Со вьётся волчком, совсем не подобающе образцовому сыночку приличных родителей насаживаясь, когда начинает чувствовать себя достаточно свободным для этого, и удивлённо сопит, потеряв наполненность. Презерватив раскатывается по длине, обильно смазываясь. Хёнджин выдыхает по ощущениям воздух с поверхности какого-нибудь гейзера, опаляя ухо, а ещё вынуждает сплести ноги на пояснице, зацепиться покрепче, потому что, ну. Он начинает двигаться. Чанбин трижды благодарен за то, что он не срывается, давая понемногу привыкнуть, за неспешный темп, благодаря которому он ловит секунды на подышать, за нежные поглаживания, снимающие напряжение и позволяющие раствориться без остатка. У старшего на каждый выверенный толчок поджимаются пальцы на ногах, а в голове сквозняк и табличка «Перезвоните позже». В висках пульсирует от наращиваемого темпа, а Хёнджин только обхватывает бёдра, прижимая их к груди, и открывает себе пространство для творческой мысли. Ладони мнут простынь, не зная, куда девать весь жар, скапливающийся внутри, а чувствительная точка внутри пульсирует жадно при каждом толчке. — Ты… Всё время… Её касаешься… — слова обрубаются сбитым дыханием и звонкими шлёпками, смущающе звенящими в тишине комнаты. Хёнджин ненадолго возвращается к его рту, кусая, затем слизывает стекающую по виску капельку пота и заботливо зачёсывает кудрявящиеся волосы назад. У Чанбина от разности ощущений — твёрдости, с которой в него вбиваются, и нежности, сквозящей в каждом движении — взаправду ноет сердце, разгоняясь в какой-то декаданс вместе с парнем над ним. Член сочится смазкой, поблёскивающей на коже, и Хёнджин возвращает внимание к нему, надрачивая в такт себе. Дрожь покрывает Чанбина с головы до пят, и где-то между закушенной мочкой и фразой: «Мне хочется тебя съесть» он заканчивается, как личность. Тело подбрасывает, а остаточное возбуждение толкает дальше насаживаться, даже когда сам уже излился. Хёнджин добивает себя в несколько более медленных, по сравнению с предыдущими, движений, кончая внутрь, и хрипло стонет. Его брови грустно заламываются, заставляя выглядеть жалобно, прямо как когда ему достаётся что-то настолько восхитительное на вкус, что парень строит эту милую моську на грани удовольствия и иррациональной обиды. Оттого, что лакомство закончилось, а ещё, если с кем-то нужно делиться. Он какое-то время просто выравнивает дыхание, смотря на них, сцепленных вместе, и будто бы не желая выходить. Чанбин притягивает к себе, покрывая любимое лицо поцелуями-бабочками, и доверчиво сплетает пальцы. Разочарованный вздох покидает его, когда младший всё-таки выходит с жидким хлюпом. Грудная клетка всё ещё неровно вздымается и опадает, мыслей нет — только их обрывки, пляшущие где-тo на переферии. Взгляд то и дело плывёт, не способный сфокусироваться ни на чём, кроме полумесяцев-глаз, лукаво взирающих сквозь пряди чёлки. Со хочет сказать: «Пойдём в душ». Хочет спросить что-то до ужасного глупое, хочет шепнуть похвалу, но его не хватает: от ощущения скользкого мазка по засыхающей плёночкой сперме воздух снова выбивает. — Вкусно, — Хёнджин мычит в живот, посылая вибрацию, а Чанбин несильно отталкивает его лицо. Потому что не вкусно. Совсем нет же. Может, солёно, никак не… Всхлипнув, Чанбин пытается свести ноги, но не выходит. — З-зачем?.. — Хочу. Он решительному тону может лишь повиноваться, на секунду застывая опасливо, когда встречается с внимательно следящим за ним взглядом. Кадык ходит туда-сюда, а колени подрагивают. Со поднимается на локтях, наблюдая за стремительно исчезающими белёсыми следами и дёргается в сторону от щекотки. Хёнджин напоследок закусывает легонько кожу на выпирающих тазовых косточках и выпрямляется, сильнее сжимая широкую ладонь, клюя куда-то в макушку. Жар потихоньку отпускает скулы Чанбина. В душ выползают нехотя, на одном лишь желании не марать свежие простыни. Старший выжатым — выпитым — досуха фантомом повисает на чужой шее, утыкаясь в бьющую пульсом артерию носом. Он послушно подстраивается под ласковые руки, следя за мыльными струйками, утекающими в слив. — А ведь если бы не точно такой же душ, мы бы так и не признались друг другу тогда. — Хм? — Хван нежно проводит по поясничным ямочкам, оглаживая кожу с мелкими несовершенствами ниже, и напоследок чертит линию вслед за дорожкой воды, стекающей по предплечью. — Да, мы должны сказать спасибо моему лопнувшему терпению. Полотенце из бамбуковых нитей моментально оборачивается вокруг плеч, впитывая влагу. Хёнджин от пасторальности картинки не сдерживает порыв чмокнуть в нос. Они подбирают одежду с пола, возвращаясь в дефолтное состояние, и заваливаются на уже остывшую кровать. Хван жмётся ступнями-ледышками, ища тепла и с наслаждением его получая: сильные руки наконец обвиваются вокруг, загребая в тёплые объятия, а ноги переплетаются, путаясь в складках одеяла. Почему-то вспоминается кособокий отчёт, прочитанный на работе, и он шепчет полусонному Чанбину в грудь: — Нужно будет высадить новые деревья взамен вырубленных. — Угу, займёмся этим по весне, — пальцы рисуют на спине кривые линии, а путающееся в волосах дыхание погружает в умиротворение. Он ещё какое-то время возится, прижимаясь ближе, и успокаивается. Вскоре чужое сопение накрывает комнату, а Хёнджин не может сдержать расползающейся по лицу улыбки. Кто бы мог подумать, что его подростковая мечта воплотится в реальность?.. Кто мог вообще предположить, будто ему ответят взаимностью? Он жадно вдыхает запах дома, выражающийся в смеси чистого белья, приправ, а ещё в том единственно присущем коже Чанбина аромате. Он вспоминает почему-то времена, когда они были совсем зелёными, любившими пугать лягушек и строить шалаши, потом вытягивает эпизоды из разряда и-смех-и-слёзы (случайный поджог половины огорода, разбитый плафон, три лопаты на картошке, крашенный мизинец) и осязает такую всеобъемлющую любовь, такое поражающее в своей широте чувство, что глаза без повода мокреют. С Чанбином Хёнджин проживает действительно самые яркие эмоции, и это ценнее всех золотых сокровищ и нефтяных залежей мира. Никакая условная Наён, Кара или Сонми не сможет заменить старшего. Этот факт уже был принят как данность давным-давно, будто в другой эпохе, в другой вселенной. Ну, а в этой сейчас только островок безопасности посреди бушующей стихии, ищущие приют на чужой груди одинокие слезинки и само воплощение беспримесной идиллии, опутывающей нитями долгожданного покоя.