Кенши никогда не был лжецом

Кенши просто язык не поворачивался назвать таким вопиюще оскорбительным словом, как лжец. Кенши был кем угодно, но только не лжецом. И этот, казалось, неоспоримый факт в какой-то призрачной мере придавал мужчине излишней, слепой уверенности, какая, впрочем, по сущей случайности и личной удачливости, все-таки, да помогла ему в жизни. Такахаши искренне верил в старое, избитое выражение, сравнимое с: «Сила в правде» — и всем своим естеством, едва ли не с далекого детства, стремился как можно успешнее искоренить из себя сие неизменно чувство, да с таким упорством, что сравнимо было лишь с теми потугами, с которыми пытаешься вырвать чертов сорняк вместе с корнями. Возможно, именно это чувство, и подтолкнуло, наивно стремящегося избавить от лжи этот мир, Кенши сначала с чистой совестью и с переполненным гордости видом уйти в армию, благополучно отслужить там, а после поступить в полицейскую академию Токио, чтобы как выпуститься, так сразу же словно по волшебству преобразиться, надевая столь желанную, полицейскую форму, и конечно же тотчас начать благородно ловить злостных преступников, опрометчиво посмевших нарушить законы. Однако стоит ли говорить, что наивные мечты тогда ещё двадцатилетнего сопляка, гонимого чувством справедливости и желанием взять от жизни все, отнюдь не оправдались. Жизнь вполне настойчиво и прямолинейно дала понять, что система государственных служб далеко не столь радужна и чиста, какой она была в тех доверчивых грезах юнца. И Кенши в то время с ещё не прошедшим юношеским максимализмом пускай и попытался напролом пойти против всей чертовой системы, подразумевавшей под собой бесчисленное взятки, подкупы, безмерную лень и алчность полицейских, да все достойные уважения усердия его жестоко пали, стоило только понять, что он один против всей насквозь прогаженной системы, как бы того не желал, но не выстоит. И стоило Кенши признать сей ненавистный факт, как тотчас человеческий низменный стадный инстинкт хотел было взять над ним верх, да только то самое серьезное стремление к честности и благородству не смогли покинуть юношу, что в конце концов решил действовать так, как ему вздумается. Кенши с заметным упорством шёл наперекор всему участку, который к слову, хоть поначалу и не возлюбил напыщенного, горделивого юнца, бывшего в каждой бочке затычкой, да со временем принял его со всеми заморочками, какие все равно, рано или поздно, но прошли бы. Посему средний состав полиции, включающий в себя уставших от всего, что они повидали на своём немалом веку, лейтенантов, наперебой с капитаном, лишь безразлично отмахивались от всех сказочных порывов сопляка, а потом даже позволяли себе снисходительно посмеяться над наивными ожиданиями, чтобы настоятельно напомнить Кенши о том, что всему есть предел. И тогда юнец внутренне воспрял духом, горделиво думая, что именно он станет уперто следовавшим своей цели революционером, да обременяющий груз жестокости мира и людей свалился на широкие плечи совсем зелёного парня, какой с каждым шагом по крутым ступеням карьеры чувствовал, как ценности кажутся не такими уж правильными и стоящими, как раньше, а желание сделать хоть что-то лучше бесследно пропадает, стоило все чаще видеть те нескончаемые зверские убийства, на удивление совершенные человеком. И пускай Кенши не опустился в омут отчаяния, однако с каждым годом он неминуемо замечал, что начинает все больше и больше черстветь, воспринимая всё скорее как данность и нечто такое, что невозможно изменить. Подобно стремящейся к своей цели стреле и пролетели все 30 лет жизни Кенши, что теперь со снисходительной усмешкой вспоминал о прошедших днях бурной, пропитанной наивными ожиданиями молодости, да каждый раз неизменно приходил к единому факту того, что когда-то он потратил столько времени и сил на то, чтобы поспеть за недосягаемой мечтой, а теперь самолично пустил их всех насмарку, превратившись в того, кого он всячески презирал, считая слабыми, бесхребетными и неспособными выстоять ударам жизни людьми. Какова же все-таки ирония жизни! В прошлых годах он так рьяно пытался стать лучше тех грубых, алчных полицейских, которых и полицейскими трудно было назвать, а сейчас он ни на йоту не отличается от них. Казалось, что как только на погоны Кенши упало две звезды, так тотчас же быстротечно время словно остановилось. Или может быть сам мужчина перестал прилагать усилия к чему либо, целиком и полностью отдавая предпочтение тошнотворной выпивке, да редким случаям развязывания преступлений, какие к слову новоиспечённый младший лейтенант развязывал с холодным прагматизмом и безразличием, отчего когда-то блестящая карьера его висела на самом волоске. Возможно, явно потерявшегося мужчину и поджидало увольнение, да вовремя высокопочтенный генерал-майор настойчиво напомнил Кенши о том, что уходить в отставку в столь раннем возрасте пока что ещё рано. И то-ли громогласный, зычный голос орущего во всю глотку начальника, то ли взыгравшая совесть на самого себя взыграла в Такахаши или же перспектива остаться безденежным, но все же вовремя мужчина взялся за себя, вновь возрождая карьеру доблестного полицейского, будни которого были до ужаса скучны. И до того была его жизнь непримечательна, что Кенши вскоре и нашёл в себе силы признать, тот неоспоримый факт, что он безнадежный неудачник. Мужчина никогда не был лжецом, посему без всяких усилий ему удалось это признание, да только лучше от этого не становилось. Пускай у него и есть какая никакая но все же работа, пускай не живет он в нищете, да неясное, едва заметное, но всегда преследующее чувство того, словно чего-то не хватает все не отпускает его. Казалось, что и не одинок он, ведь друзей у него немало, да и у женщин он явно пользуется популярностью, однако неправильное чувство постыдного посещает его мысли, стоит ему вновь и вновь развлекаться с какой-нибудь очередной женщиной. И кажется что это странное чувство въелось в саму кожу, растеклось по венам, а может быть оно всегда было неотъемлемой частью Кенши, однако стоит начать ростку сомнений расти душе, как мужчина незамедлительно подавляет его и всей душой стремится пасть в не такие уж и желанные объятия женщин, какие никогда не задерживались надолго в жизни младшего лейтенанта. Кенши отчаянно, с абсолютной, безумной остервенелостью всячески пытается уничтожить в себе эти одурманивающие, обременяющие мысли, Кенши отчаянно пытается лгать самому себе, и в той или иной мере у него это успешно получалось, да только вот глупый проигрыш в карты и так долго встраиваемая безоблачная жизнь стремительно летит в самую бездну, из которой, он знает, никогда не сможет выбраться. Кенши никогда не был лжецом, но когда он, неспешно переставляя ватными ногами, целенаправленно бредет по бесконечным улицам ночного города, то непременно, с удивительной наглостью лжет самому себе. В легкой, насквозь пропитанной дымкой безразличия голове мужчины обрывками мелькают события сегодняшнего вечера и каждый раз приходит к одному единственному выводу, казавшимися истинной, — никогда и ни при каких условиях он больше не будет играть в карты вместе с чертовым старшим лейтенантом, который наверное всю свою карьеру только и делал, что предавался утехам с азартными играми. И Кенши конечно же знал, что у него нет никаких шансов против маэстро обмана, да алкоголь, подбадривающие крики таких же вдрызг пьяных друзей, задетая гордость — и он тотчас, подобно глупой малолетке, согласился на безумную партию, на кону какой стояло желание. Напряженные минуты игры, казавшиеся для Такахаши вечностью, едкая, не сходящая с полных губ старшего лейтенанта, ухмылка, так и светящийся победой, наглое жульничество с обеих сторон и мужчина с треском проигрывает. Кенши тогда сначала не смог ничего осознать, однако сконфуженный свист друзей за спиной привел его в чувства, заставляя вновь приложится к бутылке в надежде на то, что победитель окажется намного милосердней, чем обычно, и он сможет как можно быстрее пойти домой, чтобы наконец-то уснуть. Да ожидания Кенши не оправдались. Старший лейтенант тогда довольно откинулся на спинку вечно скрипящего стула, задумчиво почесал внушительный, выпирающий живот, и деланным, самым важным видом известил спокойно ожидающего Кенши о том, что видите ли долг младший лейтенант ему так и не вернул, посему шутки ради, да ради собственной утехи, маэстро обмана простит другу долг, лишь после того, как проигравший изволит пойти в гей-клуб, склеить там какого-нибудь «педераста», так ещё и предоставить после знакомства фотографии, послужащие доказательством. Только от слова «педераст» и скорчившегося от отвращения лица старшего лейтенанта у Кенши все чаще барахлящее сердце предательски пропустило удар. Поражающее чувство неизбежного поглотило тогда полностью растерянного младшего лейтенанта, что тотчас, сбиваемый с толку, обрушился на гадко ухмыляющегося полицейского такими отборными нецензурными словами, что можно было и удивиться безграничному красноречию Такахаши. И возможно, мужчина бы и впрямь наотрез отказался от этой глупейшей идеи, да странное, глубоко засевшее переживание все не покидало его, а стоило старшему лейтенанту известить о том, что в противном случае долг он не простит, так Кенши ничего не оставалось, кроме как с психами, матами и громким возмущением, но все же согласиться на подобную авантюру. Ведь он не был каким-то грязным «педерастом», ведь не о чем ему было волноваться, ибо в собственной гетеросексуальности мужчина ни капли не сомневался, однако неясное томление в тиски сжимает сердце, а ноги уже не с такой уверенностью идут в сторону первого подвернувшегося гей-клуба. Но Такахаши все продолжает самозабвенно лгать самому себе, посему лишь с силой засовывает вот-вот норовящие замёрзнуть руки в прохладные карманы пиджака и упорно шефствует по едва освещенному переулку, по обе стороны которого возвышались безликие многоэтажки. И кажется, что в этот момент он ненавидит абсолютно всё. И самого себя, по дурости согласившегося на игру, и старшего лейтенанта, в чью безмозглую голову пришла столь абсурдная идея, и всех немногих людей, встречаются по пути, что пускай были примерно также пьяны, как и он сам, но вели себя настолько шумно, что хотелось разок вдарить им меж глаз. Возможно, одурманенный алкоголем, он и впрямь мог по пути ввязаться какую-нибудь пьяную драку, но безликие фигуры с возбуждёнными криками и заливистым смехом бесконечное проходят мимо младшего лейтенанта, и не остается ему ничего кроме того, чтобы с все более нарастающим раздражением внутри ускорить шаг и едва ли не на пятках резко развернуться сторону неоновых вывесок, что ослепили его тотчас, как Кенши вынырнул из темного переулка. Всего на миг мужчина в нерешительности остановился, но в момент, быстро двинулся к пестрящему входу клуба и облегчённо вздохнул, замечая, что позориться ему придется не перед таким уж и большим количеством людей, как он себе представлял. Такахаши даже не взглянул на ослепляющую, едкую вывеску, а только ссутулился ещё больше, в никудышней попытке облегчить свою судьбу, хотел было пройти по крутым ступенькам вниз, чем-то напоминавшие ему вход в ад, как крепкая рука неожиданно преградила путь. — Прошу прощения, но не могли бы Вы на минуту остановиться? Стоило глухому голосу раздаться по правую сторону от остановившегося Кенши, неотрывно глядящего на свои пыльные и грязные ботинки, да на широкую ладонь, легко касающейся помятой рубашки, как мужчина ощутил как раздражённость все сильнее разгорается в нем. Алкоголь пусть и ослабил свое чудотворное действие, но острое желание как можно скорее покончить с этим абсурдом и вернуться домой до того желанное, что любое слово или действие вызывает лишь гнев и непреодолимое желание вмазать кому-нибудь по морде. Однако Кенши уперто сдерживает резкие порывы и отступает на шаг назад, чтобы в ожидании водрузиться тяжелым взглядом карих, раскосых глаз на незнакомца, с чего-то остановившего его. Стоит ли говорить, что непробиваемое лицо охранника отчего-то ещё больше подначивало хваленое терпение Кенши трещать по швам? Правда, стоит сказать, что поначалу острая настороженность скользнула в сознание лейтенанта, ибо мужчина напротив него вполне мог оказаться таким же «педерастом», как и те, кто поджидают его внизу, однако по мнению Такахаши крупный, высокий и мускулистый охранник никак не был похож на голубого. В какой-то мере полицейский с чисто мужским скепсисом заметил тот прискорбный факт, что от мужика напротив так и веет чистой гетеросексуальностью и без сомнений пользуется он дикой популярностью у женщин, отчего Такахаши ещё больше насупился и нескрываемой претензией глядел в темные глаза напротив. — К сожалению, Ваш внешний вид не подходит под посещение данного клуба, потому Вам придется покинуть это место. Рослый, с Кенши ростом, охранник монотонно вещает вопиющие бредни и для пущей серьезности скрещивает руки на груди, обтянутой черной футболкой. Взгляд его холодный и пойми ещё, что там у него в голове, но Такахаши кажется, что все сговорились против него. До ужаса хочется пройтись кулаком по напыщенному лицу мужчины напротив, да понимает лейтенант, что ничего хорошего из этого не выйдет, оттого лишь скептически выдерживает темную бровь, нагло приговаривая: — Серьёзно? Я сюда ненадолго, потому давай без этой херни, лады? Лейтенант по старой, фамильярной привычке хотел для пущей уверенности хлопнуть охранника по широкому плечу, но вовремя сдержал в себе этот порыв, предпочитая просто перебирать пальцами старые, изъятие чеки, вместе с копейками в карманах пиджака. Уверенность так и плеваться в спокойном взгляде Кенши, посему он только позволяет себе снисходительно хмыкнуть, когда мужчина напротив после долгого, отчего-то заинтересованного взгляда все же с едва заметной улыбкой говорит: — Так уж и быть. — Вот так бы и сразу. Премного благодарю! — незамедлительно отвечает лейтенант, вновь собираясь разворачиваться в сторону ступеней, но охранник все никак не унимается: — Только попрошу Вас вынуть руки из карманов куртки. Кенши так и застыл словно на блаженного глядя в темные глаза охранника, на чьём лице неожиданно скользнула понимающий усмешка, а сам мужчина развел руки, будто показывая что он ни в чем не виноват. — Осматривать нужно. Правила такие. Мужчина в попытке переварить слова охранника иступлено замер, пока острый взгляд его хмуро скользнул из-под густых бровей по всей громоздкой фигуре напротив, какая теперь уже была до того непосредственна и по-дружески спокойна, что Кенши с присущей ему легкомысленностью даже позволил себе криво усмехнуться. Грубое, сухое лицо лейтенанта разгладилось, словно смягчилось и в этом минутном облегчении, он с хриплым смешком в мирном жесте едва приподнял руки. — Я целиком и полностью чист, — молвит он с заинтересованно наклоненной головой в бок и сразу же его пухлых губ касается едва заметная ухмылка, — правда, немного пьян. Охранник отчего-то решил смолчать. Лишь довольно хмыкнул, в один шаг приблизился к покорно ожидавшему лейтенанту и крупные ладони его заскользили по истрепанной и потрескавшейся коже пиджака Кенши, голову которого неожиданно посетили отголоски странной, до ужаса настораживающей мысли. Она метко пронзила все его тело, заставляя тяжело, с желанием не верить это, водрузиться на ладони охранника, что незаметно проникли под пиджак, огладили бока и стремительно заскользили к ремню, по пути изредка грубо похлопывая по рубашке. И до того незамысловатые движения рук размеренны, что лейтенант позорно теряется, не в силах понять, что же ему предпринять. Вроде бы и ничего постыдного не происходит, но чувство возникает, словно грубые прикосновения обжигают и кроется в них тайный смысл, который Такахаши не то, чтобы не в силах понять, а крайне стыдится принять. Метания настолько сильно охватили так и застывшего с приподнятыми руками мужчину, что от его растерянного взгляда ускользнул тот неуловимый момент, когда охранник ловко присел на корточки и с самым непроницаемым, серьезным выражением лица громкими похлопываниями проверил карманы джинс, дабы тотчас скользнуть по упругим бедрам. Одно непозволительное движение чужих рук выбивают из Кенши весь дух. Он отчетливо чувствует как его ягодицы грубо сжимают ладони мужчины, бесстыдно облапывая, и всего лишь мгновения хватает ему, чтобы с одолевающим гневом и пожирающим стыдом грубо, со всей силы оттолкнуть охранника в широкие плечи. — Какого, твою мать, хера ты творишь?! — едва ли не захлебываясь собственным гневом, разъяренно шипит Кенши и с верху вниз глядит на неспешно встающего мужчину. Лейтенанта буквально распирает от всепоглощающей злости и неудержимого желания собственным кулаком стереть с ненавистного лица ничем неприкрытую едкую ухмылку, от которой он ещё пуще прежнего сжимает кулаки и с настоящей ненавистью неотрывно глядит в тёмные, довольно прищуренные глаза напротив. — Что Вы имеете ввиду? — полный удивления взгляд и наигранный тон получает в ответ разгневанный лейтенант и он тотчас срывается, с рыком подается вперед, грубо хватая намеренно охнувшего мужчину за грудки. — Ты, херов урод, только что лапал мой зад! — прямо в ухмыляющееся лицо цедит Кенши, едва сдерживая яркий порыв прямо сейчас отправить всю крупную тушу урода в нокаут. И когда охранник вновь ошеломленно вскидывает черные брови, тогда лейтенант лишь сильнее сжимает кулаки на футболке мужчины, какой внезапно сменил деланное удивление на спокойный взгляд. — Прости, — с ошеломительной простотой отвечает охранник, и Такахаши пускай изначально и опешил от неожиданно сменившегося поведения, однако все же от затопившего удивления немного поумерил свой пыл. Хватка лейтенанта ослабла и на тонких губах охранника вновь показалось острая усмешка, — не смог удержаться. У Кенши напрочь все слова пропали от подобной наглости. Медовые глаза его удивлённо расширились, неаккуратный рот приоткрылся, а сам лейтенант так и замер, глядя в хитро прищуренные глаза. — Скажу честно, ты в моем вкусе. Так что, — многозначительно замолчав, мужчина бросил сверкающий взгляд из-под ресниц на отступившего назад в немом шоке лейтенанта и уже сам, всем гибким телом подался вперед, останавливаясь вплотную к нему, — может как-то встретимся? Кошачий взгляд темных глаз с насмешкой уставился в подёрнутые дымкой непонимания глаза Кенши, что хотел сказать до ужаса много, но сейчас не мог вымолвить и слова. А охранник лишь скользит взором по всему напряженному телу и в конце концов усмехается, чтобы тотчас опасно наклониться к шее лейтенанта и жарко прошептать: — Позвони мне. Рука его ненароком скользнула в нагрудный карман рубашки лейтенанта, с ловкость вора засовывая туда визитку с собственным номером телефона. Такахаши исподтишка наблюдает за сим действом и только сейчас словно оживает. Оцепенение сходит, а рассудок затапливает такой искренний гнев, что будто глаза кровью заливаются. Гонимый непомерным желанием наконец высказать напыщенному уроду все слова в его напыщенное лицо, он вновь хватает охранника за грудки. — Ублюдок! — едва ли не взревел, отчаявшийся мужчина, уже заносящий кулак в твёрдом намерении убрать насмешку со взгляда напротив, однако вовремя он вспоминает о том, что ни к чему хорошему не приведёт это. Завяжется драка, скорее всего вызовут копов, а если в лучшем случае, то обычные люди разнимут, но при любом исходе его бы, младшего лейтенанта полиции, запомнили и не хватило бы всей жизни, чтобы убрать с себя клеймо «педераста». Посему лейтенант напоследок цепко глядит в темные глаза напротив и кулаки его на чёрный футболке ослабляет свою хватку. Они медленно, словно вот-вот все-таки сорвавшись и обещая встретиться с насыщенным лицом охранника, опускаются вдоль всего напряженного тела Кенши, что едва сдерживает в себе кипящую злость и непреодолимое желание научить ублюдка вежливости. Мужчина на мгновение задерживается прямо напротив ухмыляющегося охранника, однако немедля устремляется по крутым ступеням вниз, из последних сил отговаривая себя от драки с охранником. — Буду ждать звонка! — вскрикивает мужчина и ответом ему служит лишь громкий хлопок двери, вот-вот норовящей сойти с петель, от того с какой силой и ненавистью Кенши закрыл её за собой. Оглушающие басы электронной музыки нахлынули сшибающей волной на застывшего в недоумении лейтенанта, какой замер от узрения того действа, что сейчас развивается перед его растерянно бегающим взором. Не было в клубе ни оргии прямо посредине зала, ни полуголых целующихся парней, ни БДСМ- игрищ — ничего из того, что было в беспокойных мыслях Кенши до сего момента. И как же он был рад ошибиться в собственных напускных ожиданиях чего-то поистине чудовищного. Облегчение и впрямь легкой прохладой скользнуло в его сердце, однако настороженность и раздражение поглотили это чувство, беспощадно напоминая о охраннике, который по первому впечатлению также походил на достойного человека. Презрение вновь вспыхнуло в усталых глазах мужчины, какие мельком обвели полутемное, изредка рассекаемой ярким светом прожекторов, помещения с хаотично двигающими на манеру неспокойного моря людом, и заприметили громоздкие диваны удобно размещённые прямо подле дальней стены. Не мешкая ни секунды, Кенши бросился к скрывающимся в тени месту и не смог сдержать облегченного стона, когда наконец откинулся на мягкую спинку кожаного дивана, противно скрипнувшего о кожу его пиджака. Гудящая голова его бессильно упала назад, открывая вид на мощную шею, а руки безвольно опустились вдоль тела, и старая привычка от пережитого потрясения внезапно застигла мужчину, отчего жилистые пальцы устало прошлись по неопрятной щетине, очерчивая неаккуратный рот. Крупная фигура лейтенанта распласталась на уютных сиденьях и не было уставшему мужчины дела до каких-либо приличий. Кажется, что ненавидит он себя, по дурости решившего сыграть в карты, и старшего лейтенанта с его пропитанной алкоголем безмозглой головой, в которую на старости лет пришла столь абсурдная идея. Кенши с чувством проклинал все на чем свет стоит, однако, как бы он не пытался, да не покидало его странное, робкое чувство томления, засевшее в его душе. И до того оно было неумным мужчине, даже казавшееся ему неправильным, что он вновь и вновь лгал самому себе, жестоко подавляя в себе сие низменное чувство, отчего лейтенант пока что так и не смог найти в себе силы, чтобы исполнить желание друга. Сидит младший лейтенант в сторонке, и карий взгляд его опасно сверкающий из-под хмуро насупленных бровей с неприкрытым презрением проводит всех мужчин, посмевших заинтересованно взглянуть на него. Ненавистная электронная музыка беспощадно давит на голову, обещая разорвать ушные перепонки, яркий свет то и дело мелькает в кромешной тьме, ослепляя редкими, но точными вспышками, а неприветлива фигура Такахаши все также непреклонна пред всеми заискивающими взглядами, каким нет конца. Мужчина едва сдерживает в себе порыв, чтобы позорно не сорваться с места и не выбежать из этого ненавистного места, и все-таки священное терпение его трескается сразу же, как только молодой парнишка, едва ли не юнец нагло и прямо изволил сообщить свое желание провести ночь вместе с ним на верхнем этаже. Стоило лейтенанту в непроницаемой маске глянуть на смазанное лощеное личико, с вызовом глядящие на него в ответ, как все силы разом покинули его, подначивая тотчас вскочить на едва держащие ноги и немногословно дать юноше отрицательный ответ, после которого со всех ног броситься к выходу. Кенши твердо намерен пойти домой и вновь забыться в алкоголе и становится уже все равно на тот долг, который все же ему придётся отдать, однако слепая решимость его нещадно колеблется, когда до слуха лейтенанта доносится резкий крик и звучный звон стекла. Громкий звук разбивающихся стаканов и бутылок слышится со стороны бара, неясный гул собравшейся в одну кучку толпы жужжит на манеру встревоженного роя пчел, а Кенши полностью уверен в том, что подле стойки развернулась заурядная драка людей, не знавших мере в выпивке. Кенши знает, что ему это совершенно не нужно, знает, что может вернуться домой и сделать вид, что не слышал этого, да давно позабытое чувство благородства, с юношества казалось умершее в нем, внезапно ярко прояснилось во всей красе, уперто не давая сделать и шага к выходу. Он с полным невысказанного томления вздохом закатывает глаза, колеблясь между призрачной чашей весов, и с очередным донесенным громогласным матом, безоглядно бросается в толпу, тихо проклиная самого себя. С удивительной упорством он прорывается через тела заинтересованно галдящих людей, и когда толпа наконец отпустила его, тогда не желая тратить и секунды, Такахаши, гонимый чувством справедливости и желанием выпустить всю ненависть на охранника, четким ударом кулака в челюсть незнакомца отправил того в нокаут. До этого галдящая толпа людей удивленно умолкла, а двое мужчин, также участвующих в драке, ошарашенно замерли, в полуобороте глядя на словно из ниоткуда появившегося лейтенанта, какой с высока своего роста сурово глядел в расстроенные глаза бугая, лежавшего подле его широко расставленных ног. — Полежи-ка смирно, пока охрана не пришла. — тоном, каким родители вещают очевидные вещи своим детям, молвит Кенши, какого так и опьяняет чувство собственной крутости и благородства, однако он тотчас беспощадно подавляет их, и надменным, уверенным взором обводит оставшихся бугаев, в чьих подёрнутых думкой алкоголя глазах, мужчина видит ясное удивление. Лейтенант уверен в собственной силе и все же позволяет себе победную ухмылку, какая медленно угасла, стоило расширенным от видения глазам его зацепиться за до этого лежащую фигуру, что сейчас резко поднялась во весь внушительный рост. — Какого… — только и может выдавить из себя сбитый с толку лейтенант, да растерянно глядеть на неожиданно вставшего незнакомца, что одним метким ударом в скулу ничего не подозревавшего бугая заставил его как подкошенного упасть на пол. Громкими кулаками мужчина вновь нанес сокрушительный удар в застонавшего под ним человека, чтобы резко подскочить на длинные ноги и с громким: «You ruined my face!» — и настойчивостью устремиться к оставшемуся бугаю, что кажется язык проглотил от неожиданности. Он испуганно сделал шаг назад, поднимая руки в жест перемирия, но незнакомца похоже это ничуть не останавливало, ибо занес он кулак в твёрдом намерении продолжить драку, да вовремя подоспел запыхавшийся лейтенант. Руки его схватили сопротивляющегося высокого европейца поперек груди, заключая в стальную хватку. — Да угомонись же ты, — сквозь крепко сжатые зубы цедит Кенши и прилагает до того много усилий, чтобы удержать яростно разбрасывающегося речами на иностранном языке и сопротивляющегося незнакомца, что невольно удивляется тому, сколько силы в поджаром теле. И пускай лейтенант знает, что мог не останавливать его, что мог наплевать на все это, но не было сомнений в том, что незнакомец просто стал жертвой трех пьяных людей и сейчас, такой же опьянённый, лишь пытался дать обидчикам по заслугам. И конечно можно было дать ему сделать это, да только он, ослеплённый злостью, может наворотить столько делов, что потом не оберется. Посему, тихо проклинающий самого себя, младший лейтенант, лишь перехватывает неугомонного мужчину покрепче и как только охрана наконец прорывается сквозь толпу, а сам Кенши облегченно вздыхает, тогда незнакомец особенно сильно вскидывает руку и локоть его удивительно удачливо метит прямо в нос, тотчас же отшатнувшегося лейтенанта. — Твою мать, — тихо шипит мужчина, хватаясь за нос. Острая, резкая боль пронзила так сильно, что в ушах противно зазвенело, а из глаз едва ли не слезы брызнули. Лейтенант, вновь тихо простонав, сгорбился и в голове его укоренилась ясная, непоколебимая мысль того, что он никогда в своей жизни не будет помогать незнакомому человеку, тем более, что в драке. Раздражение на себя вновь укололо сердце, а желание отомстить старшему лейтенанту за его идиотскую идею просто-таки на миг ослепило своей яркостью. Радовало его лишь то, что охрана наконец уводит пьяных уродов из клуба, и лишь сейчас до сознание Кенши доносится тот факт, что он все еще в гей-клубе. Толпа зевак незаметно рассеялась, вновь смешиваясь в единую волну, двигающуюся под ритмичные басы музыки и Такахаши уже предался мысленно мечтам о том, как он покинет это чертово место, приносящее одни неудачи, сразу же как только надоедливый звон в ушах пройдёт. — Damn, buddy, how bad am I? You okay? Глубокий, с проскакивающими приятными нотками беспокойства, доносится до слуха застывшего лейтенанта, что тотчас резко вскинул голову, хмуро глядя из-под насупленных бровей на выразительное лицо иностранца, неожиданно отразившееся в искреннем переживании. В недовольстве глядит Кенши на широкоплечую фигуру иностранца, изредка исказившуюся от ярких вспышек света, однако все же скользит непроницаемым взглядом по русым, растрёпанным волосам, прядями спадающими на высокий лоб с едва заметными нитками морщин появившимся, ибо светлые брови его в беспокойстве поднялись вверх. Скользит к широко раскрытым пронзительным, карим глазам и, когда взгляд мужчины привлекает струйка крови, стекающая с правой брови незнакомца, тогда он с неясным, охватившим его интересом проводит ее вплоть до четко очерченных губ и волевого, мягкого подбородка. Глубокие тени играют на симпатичном до той меры лице, что словно бы вышел он с обложки журнала, незаметно, едва ли не призрачно сменяя ускользающий образ и отчего-то лейтенант глаз не может отвести от мужчины, явственно чувствуя, как робкое влечение на неуловимый миг прострелило его сердце. И до того секундный интерес был явным, что Кенши устрашился, отбрасывая его куда подальше в опьянённое сознание. — Чего? — немного запоздало спрашивает лейтенант, заторможенно глядя в глаза напротив, чтобы тотчас хмуро опустить голову. Такахаши к собственному стыду не понимал ни единого только что сказанного слова, однако подозрения о том, что примерно мог спросить незнакомец, явно показывающий свое переживание, были едва ли не очевидным. Неловко почесав коротко стриженный затылок, он сложил пальцы в всем известном жесте: «Ок». И кажется мужчине, что незнакомец наконец отстанет, да похоже что не удовлетворил его такой ответ, ибо перевел взгляд на руку, удерживающую нос лейтенанта. Кенши бросает недовольный взгляд из-под ресниц, не понимая отчего же иностранец такой любопытный, да все же не находит он в себе силы грубить ему. С тихим вздохом отнимает руку, и на секунду в его голове мелькает абсурдная мысль того, что будет досадно, если его ровный нос будет испорчен. Однако ладонь оказывается чистой и лейтенант позволяет себе усмехнуться, дабы после удивленно уставиться на облегченно выдохнувшего незнакомца. -You're a goddamn samurai! And I guess I should buy you a drink in return! Надоедливый голос тараторящего иностранца пускай и звучит громко, да лейтенант не в силах понять хотя бы слово из того, что ему только что сказал излишне экспрессивный мужчина, отчего-то с острой, обворожительной усмешкой глядящего на него. И лейтенант вновь хмурится, рот его смыкается, а сам мужчина разводит руками, показывая, что на этот она даже приблизительно не понимает американскую речь. И надеется лейтенант, что иностранец наконец потеряет к нему интерес, да неожиданно светлые брови его игриво взлетают на самый лоб, а тонкие губы вновь искажаются в улыбке и мужчина манит Кенши к себе, тотчас разворачиваясь и стремительно исчезая в толпе танцующего люда. — Эй, подожди! — удивленно вскрикивает лейтенант, пытаясь ухватиться за цветастую рубашку, однако лишь кончики пальцев успевают коснуться ткани. Понимание того, что Такахаши и сейчас может просто уйти отсюда, полностью проигнорировав странного незнакомца до того явное, что кажется едва ли не очевидным, однако мелькнувший интерес и алкоголь в кипящей крови заставляют мужчину вступить в море двигающихся тел людей. Кенши не знал зачем он идет за иностранцем, почему не пошел домой, но все же словно завороженный пробивается сквозь толпу, пытаясь не упустить из виду яркую рубашку, обтягивающую широкую спину. Мужчина всем своим духом пытается не глядеть на высокую фигуру незнакомца, однако все же исподтишка наблюдает за крепкой шеей, за мышцами, перетягивающимися на спине и видневшиеся даже сквозь ткань рубашки, за длинными ногами в темным брюках и в конце концов вновь неизменно списывает все на алкоголь. И все-таки стыдливо опускает взор на замшевые ботинки, неожиданно отделившиеся от всей толпы. Иностранец устремляется по небольшому коридору, открывает двери и на секунду останавливается, чтобы искоса бросить заинтересованный взгляд, а после исчезнуть в светлом помещении. И Кенши в неясном оцепенении наблюдает за медленно закрывающейся дверью, не понимая самого себя, он неловко оборачивается, словно в поисках помощи, и вроде бы знает, что этот человек вполне может быть «педерастом», однако все-таки рука его резко перехватывает дверь и мужчина, не думая, исчезает в туалете вслед за незнакомцем. — Those bastards came out of nowhere! God, I have a shoot tomorrow and my beautiful face is scratched! What an idiotic situation! Незнакомец вновь удивительно быстро говорит и в нотках его голоса, и в экспрессивно вскидывающихся руках так и виднеется возмущение и злость. Он то и дело бросает на неспешно подошедшего к нему лейтенанта возбуждённые взоры, будто пытаясь удостовериться что его слушают, и как только сталкивался с хмурым взглядом неприветливого мужчины, так сразу же отворачивался к большому зеркалу и пытался водой смыть засохшую кровь с лица. С облегчением Кенши бедрами привалился к мраморной стойке, наконец отдыхая от бьющей по мозгам музыке, что в туалет доносилась всего лишь слабыми оттенками. Желанную тишину прерывал только приятный голос иностранца, пытавшегося убрать кровь с воротника рубашки, но размеренный тембр незнакомца отнюдь не раздражал, а удивительно гладко ложился на слух. Оттого лейтенант на мгновение расслабленно прикрывает тяжелые веки и также разворачивается к зеркалу. Мельком лейтенант встретился с собственным уставшим выражением лица, обезображенного поросшей щетиной, синими кругами синяков, да глубоко засевшими морщинами подле вечно сведенных бровей, и сразу же перевел непроницаемый взгляд карих глаз на соседнее отражение. Отчего-то невозможно было сопротивляться непомерной тяге вновь взглянуть на иностранца, и как бы Такахаши не корил себя, да все же изподтишка наблюдает за тем как крупные, длинные пальцы оттягивают край цветочной рубашки и беспардонно приоткрывают вид на беззащитное основание длинной шеи с ритмично бьющейся жилкой. Едва Кенши сдерживает в себе неясный порыв тяжело выдохнуть, однако неизбежно чувствует легкий привкус интереса, что подначивает скользнуть к насупленному лицу иностранца, какое в ярком свете оказалось немного старше, чем казалось при первом взгляде. И когда лейтенант замечает за собой то, что он не может отвести глаз от искривленных губ с тонкой кровоточащей раной, тогда с пожирающим стыдом и злостью на самого себя вновь глядит на собственного неприветливого двойника. Кенши смотрит в собственные глаза, чувствует как его тело пошатывает от алкоголя, и четко понимает, что ему нужно идти домой и наконец распрощаться с этим мужчиной, присутствие которого вот-вот, да могло перевернуть все с ног на голову. Лейтенант если и знал, что он подразумевает под словом «все», то тщательно спрятал истинный смысл от самого себя. — That's right, samurai, I forgot to introduce myself. My name is Johnny Cage! Кенши вновь устало смотрит на мужчину, какой вновь открыто уставился на него с белозубой улыбкой на тонких губах, и только устало качает головой, показывая, что он вновь ни черта не понял. Лейтенант даже не прислушивается к бархатному голосу и, не желая продолжать и так затянувшееся знакомство, пытается учтиво попрощаться с иностранцем, однако он не успевает даже раскрыть рта, как незнакомец прикладывает руку к груди и медленно, сладко растягивая гласные, проговаривает: — Johnny Cage. Странное, подобно псевдониму имя скользнуло в опьянённое сознание лейтенанта, крепко оседая там. Оно норовило, так и рвалось, чтобы вырваться из губ мужчины, давая попробовать себя на вкус, но стойкость Кенши непреклонна. Его жестоко хлещет неугасающее влечение, от которого он уже не может сдержать тяжёлого полного усталости вздоха. Пугающее чувство неизбежности буквально кричит о том, что нужно поскорее уходить из этого места, отчего лейтенант медленно проводит подрагивающими пальцами по впалым, колючим щекам. — Хорошо, меня зовут Кенши Такахаши, — лейтенант отзеркаливает жест Джонни, прикладывая руку к груди, — но послушай, — отчего-то слова даются ему тяжело, словно на языке целая тона камней, но Кенши крепко сжимает зубы и пытается как можно понятнее объяснить иностранцу, что ему уже нужно уходить. — конечно, веселая выдалась ночка, но думаю, что нам нужно прощаться. Кенши всем сердцем надеется на понимание Джонни, но все его напускные надежды рушатся, когда мужчина нахмуривается и задумчиво скрещивает руки на груди. Не нужно было никаких слов, чтобы признать тот факт, что не суждено им понять друг друга, и тяжело вздохнувший лейтенант потерял уже всякие ожидания, однако все-таки с неотрывно смотрит за сильными руками на груди и неизбежно понимает, что чувства его откровенно идиотски и неправильны. Потому со все теми же раздирающими эмоциями, лейтенант глядит на иностранца, какой до ужаса медленно проводит ладонью по точенным скулам, а после устало прикрывает глаза и запрокидывает голову, с хриплым стоном разминая крепкую шею. Всего от короткого, но до ужаса проникновенного, звука словно по ошибке вырвавшегося из приоткрытых губ иностранца, сладкий жар томления лавой проходится по телу вздрогнувшего лейтенанта. Он не знает, абсолютно понятия не имеет, отчего же кипящая в жилах кровь приливает к паху только от лицезрения низко стонущего мужчины и пускай в грешном подсознании Кенши неумолимо понимает давнишнее забытые переживание, да страшится принять это низменное, неправильное влечение. Такахаши никогда не был лжецом и стоило бы признать, что сей факт был неоспоримой правдой, однако так или иначе в собственной слепой уверенности, до того сильной, что полностью заволокла сознание мужчины, лейтенант и не заметил, как едва ли не всю жизнь лгал самому себе, превращаясь в фееричного глупца, посмевшего обмануть собственные желания. И мужчина с достойным уважения упорством и удивительным везением успешно отворачивался от неизменного факта на протяжении тридцати спокойных лет, да только вечное правила того, что ничего не вечно, в который раз играет в злую шутку, отчего Кенши сейчас только и может, что откровенно таращиться на томное лицо иностранца и с пожирающим стыдом ощущать, как собственное возбуждение едва упирается в ширинку потертых джинс. Пристыженного лейтенанта не покидает странное чувство, словно бы он находится в дешевом порно, но Кейдж вновь щемяще медленно проводит руками по аккуратной укладке, открывая волевое лицо, приглушенные басы музыки все продолжают доноситься из зала, а Кенши пытается соврать самому себе, да только вот врет он из рук вон плохо. Оттого и отступает назад и нервно одергивает рубашку в никудышней попытке скрыть собственный позор, какому уже не было предела. С судорожным вздохом Такахаши словно отражает жест незнакомца — дрожащей рукой проводит по коротким, черным волосам и неизбежно понимает, что нужно бежать, бежать без оглядки, потому как не сносить ему капли оставшегося достоинства, если не предпринять хотя бы что-нибудь. — Всё, — пересохшими губами обреченно шепчет мужчина, устало прикрывая глаза, — бывай, Джонни. В скомканном прощании на неуловимое мгновение проскальзывает нотка сожаления и лейтенант решает просто закрыть на это глаза. Он лишь растерянно поднимает руку в глупый знак прощания и как только встречается с заинтригованным взглядом Кейджа, что заинтересованно наклонил голову, на манеру преданного щенка, то бросается к двери, со стыдливым облегчением понимая, что с грехом пополам, но все же выдержал незамысловатую пытку. — Hey, samurai, don't run away! Let's drink! Иностранец с громкими высказываниями подается вслед за метнувшимся мужчиной и резко преграждает путь, не оставляя Кенши ничего, кроме как остановиться и бросить хмурый взгляд из-под темных бровей на удивленное лицо напротив. У лейтенанта уже заканчивается хвалёное терпение и он хочет сдержанно покачать головой, показывая, что ему в любом случае нужно уходить, однако звонкий, раздражающий звук внезапно резанул по ушам, сбивая с мысли. — Shit! Лейтенант вздрагивает, но мельком бросает взгляд за источником звука, которым оказались ключи, вывалившихся из брюк Кейджа. И Такахаши неотрывно следит за резко развернувшимся мужчиной и едва ли не взывает, когда иностранец рывком наклоняется к полу, словно специально выпячивая задницу. — Блядь, — иступлено шепчет младший лейтенант и мельком проходится взглядом по длинным ногам и аппетитным бедрам, чтобы тотчас с выскакивающим сердцем в груди отвернуть голову, едва ли не до хруста, и зажмурить глаза, в глупом желании развидеть только что увиденную сцену. Не было сомнений что Джонни пытается соблазнить его, и Кенши уже и не знает чего он хочет на самом деле. Собственное достоинство уже до того упирается в ширинку джинс, что становится тесно и от этого чувство желание лишь еще сильнее бьет по нервам, лавой растекаясь по венам. — Did you say something? Низкий баритон повернувшегося мужчины принимается Кенши лишь приятной вибрацией, подначивающей потерять остатки здравого смысла. В опьянённой голове младшего лейтенанта удивительная, едва ли не звенящая пустота, какая прерывается лишь реальным образом иностранца, в чьи хитро прищуренные глаза неотрывно глядит он, не в силах сдвинуться с места. От сознания его беспощадно ускользнул тот миг, когда Джонни сровнялся с ним ростом и напускная озадаченность призрачно сошла с выражения лица, незаметно сменяясь на лукавый прищур с острой усмешкой на очерченных губах. Что-то в разгорячённом сознании Кенши шепчет, что он по собственной воле и вине попался в незамысловатую ловушку и мужчина позорно теряется, вновь разворачиваясь к двери, да только не успевает он сделать и шага, как чувствует стальную хватку на плече, насильно разворачивавшую его. — Какого хера ты творишь?! — разъяренно шипит растерянный лейтенант и бурное восклицание его резко обрывается из-за того, что квадратная челюсть была грубо взята в тиски чужих ладоней, силком толкавших мужчину в первую попавшуюся кабинку туалета. Хриплое дыхание, щекотавшее приоткрытые губы лейтенанта, шорох одежды, короткие стуки ботинок о мраморный пол и громкий хлопок закрывающейся двери совсем тесной кабинки — все звуки словно стали в сток крат ярче и Кенши едва нашел в себе силы, чтобы удержаться на ватных ногах и не потеряться во всем сумасшествии, что сейчас происходит с ним. Такахаши не знает, что с ним происходит, но не может отвести удивлённого взгляда от ухмыляющегося мужчины напротив, какой с таким жаром прижимает его к холодной стене, что дурно становится от грубого давления на возбуждение. И хриплый стон вырывается из его горла, когда Джонни медленно толкается бедрами вперед, в намерении показать, что и он также до предела распален. И все же младший лейтенант, так долго и чутко лгавший самому себе, пускай и пытается убедить себя в том, что нужно дать отпор, да не может он, казалось бесконечно изнываемый от порочных желаний, отказаться от этого безумия. Горящий гнев утихает, мгновенно сменяясь на дикое желание, и когда чужие губы оставляют жаркий, смазанный поцелуй на шее, то Кенши и вовсе теряет голову. Грубая хватка все продолжает удерживать его за челюсть, вынуждая поднять подбородок, и Кейдж пользуется этим, оставляя бесчисленные поцелуи на длинной шее, чтобы после легко прикусить челюсть вздрогнувшего лейтенанта. — Твою же мать, — обреченно хрипит он, отнюдь не сопротивляясь руке Джонни, какая нагло скользила по широким плечам, оглаживала нервно вздымающуюся грудь и пробиралась сквозь мятую рубашку, чтобы длинными пальцами грубо затронуть соски. Словно заряд тока пробивает разморенное тело лейтенанта, что с силой зажмуривает глаза и с вылетавшим сердцем в груди с удивительной для него же самого смелостью ладонями в ответ оглаживает крепкую талию довольно улыбнувшегося мужчины. Рука Кейджа отпустила челюсть лейтенанта, напоследок скользнув вдоль шеи, а после уже двумя ладонями провести от ключиц до самого пояса и едва коснуться вздымающейся ширинки джинс. Несколько мгновений во время которого Кенши ожидает продолжение безумства, но басы музыки эхом доносящейся в кабинку, едва ли успевают на самом деле ударить в голову, и мужчина уже исподлобья в ожидании глядит на остановившегося в миллиметрах от него томно ухмыляющегося иностранца. Чужое дыхание касается губ и каждый легкий вздох до того раздражает лейтенанта, что гонимый собственной нетерпеливостью и страхом вновь возвратить здравый смысл, он рывком хватает мужчину за шею и притягивает к себе. В темных глазах напротив он явственно видит лукавый блеск и он лишь еще больше подначивает всколыхнуться раздражение, отчего Кенши прямо глядя решительным карим взглядом в глаза напротив, грубо цедит: — Будь уж любезен закончить то, что начал. Такахаши удивительно непоколебим в своих словах и когда иностранец сквозь несколько долгих секунд неотрывного взгляда, все же прыскает со смеху и склоняется к его губам, то лейтенант не терпящий и секунды, вскидывает руку, останавливая удивленно распахнувшего ресницы мужчину. — Давай без этой разнеженной херни? — хрипит младший лейтенант, сурово насупив брови. Конечно, он знает что им с этим мужчиной друг друга не понять, но сейчас, когда нервы напоминают оголенный провод и все ощущается в миллионы раз ярче, возможно, им удастся наконец добиться общего понимания. И похоже, что Джонни и впрямь понимает — недовольно сводит брови и поджимает тонкие губы с все так же едва кровоточащей раной, едва вздёргивающей правый край. И Кенши заворожено глядит на эту кровавую трещину и в который раз за вечер глаз не может отвести от неё. Словно в издёвку по губам проходится язык Джонни и мужчину словно кипятком обливают. Страсть заволакивает помутневший взор лейтенанта и в едва ли не в беспамятстве он позволяет мужчине покрывать бесчисленными поцелуями свою шею и томиться в ожидании того, что он спустится наконец вниз и сделает то, что должен. А Джонни все продолжает восполнять безумными поцелуями так и не тронутые губы мужчины и медленно опускается на корточки, напоследок расстегивая пару пуговиц на рубашке хрипло застонавшего Кенши. Мощные ноги иностранца широко разведены и он, удерживая равновесие, исподлобья мельком бросает заинтересованный взгляд на верх и тотчас встречается с захмелевшим, раскосым взором, кой словно в неверии в ответ таращился на него. Джонни замечает легкую растерянность в нем и только едкая ухмылка касается его губ, прежде чем он с нажимом прикусил возбужденный член сквозь жёсткую ткань джинсов. — О Боже мой, — сипло постанывает лейтенант и разрывая зрительный контакт, тяжело запрокидывает голову. Кажется, что он вот-вот все же упадет, не устояв от сшибающего ног желания, но крепкие руки иностранца крепко удерживают его за бедра, уже ловко расстегнув ширинку джинс и приспустив лямки нижнего белья. Долгое давление наконец отступает, уступая место сжигающему желанию, затопившему все естество Такахаши. Вялая, совсем робкая мысль того, что это все безумие последний раз отголоском показывается в голове мужчины, да тотчас утопает в единственном желании наконец полностью броситься в сумасшедшее пламя. И оно немедленно заволокло его, стоило лишь мягким губам в невесомом поцелуе коснуться его члена. Сумасшедшая, до умопомрачения сладкая дрожь пробила вскинувшееся тело лейтенанта. И до того она была невыносимой, до того непривычной, что мужчина сдавленно стонал, что-то неразборчиво шептал и в раздирающих чувствах прикрывал дрожащими ладонями пылающее лицо. Глаза Кенши покрыты дымкой желания, они в немом удивлении уставились на висящий аккурат над головой светильник и тотчас же скрылись за уставшими веками, стоило иностранцу взять в жаркий рот его член. Кенши никогда не был лжецом, посему, разрываемый чувствами, и нашел в себе силы признать то, что Кейдж отсасывает дьявольски хорошо. Старательно обводит каждую венку, надавливает на уретру и вновь берет в жаркий рот, чтобы вновь и вновь повторять сводящие с ума движения, заставляющие стоящего мужчину теряться в собственных желаниях. Ноги Такахаши позорно дрожали, а руки его то и дело в отчаянном жесте вскидывались, норовя прикрыть пылающее лицо, однако гортанный стон иностранца, сладкой томящейся вибрацией прошедшийся через все естество мужчины, и лейтенант сладкой вздрагивает, словно ударенный током, неразборчиво стонет и неконтролируемо вскидывает бедра, глубже толкаясь в глотку едва ухмыльнувшегося Джонни. Лейтенант окончательно поддается собственным, так долго скрываемым желаниям и полностью отдается сумасшествию, кладя руку на затылок иностранца, а после грубо сжимая жесткие волосы, он норовит самолично насаживать Джонни на себя. И вот-вот забывшийся мужчина блаженно прикрывает глаза, да иностранец отстраняется и хмуро глядит на него с низу в верх. — Что еще, блять, не так? — хрипло спрашивает Кеншии даже не находит в себе силы, чтобы по настоящему злиться. Возбуждение до того яркое, что кажется, словно вот-вот оно лишит его здравого смысла, а когда мужчина опускает рассеянный взгляд на Кейджа, то оно и в самом деле достигает своего пика. Медовые глаза недовольно сверкают из-под темных ресниц, что томными тенями прячутся в маленьких морщинах, скользят по ровному носу и укрываются в сурово сжатых, тонких губах с капризно одергивающей их раной. В который раз за этот вечер Такахаши глаз не может отвести от кровоточащей нити, от затуманенного сознания его беспощадно ускользает тот момент, когда Джонни убирает руку с затылка и недовольно качает головой. В выраженном лице так и виднеется яркое, отнюдь не скрываемое недовольство, и лейтенант откровенно понятия не имеет, что послужило причиной недовольства. С губ иностранца так и не сорвалось ни единого слова, мужчина лишь хмурил светлые брови, в странной привычке проходился ладонью по точенному подбородку, чтобы в неуловимый миг прижать бедра Кеши к стене и, бесстыже глядя тому в глаза, языком пройтись по всей длине члена. — Что же ты творишь. — исступлённо хрипит Кенши и отчаянно метается, да только все его попытки беспощадно сведены к нулю, ибо Кейдж крепко удерживает его, не давая и шанса на освобождение. Но лейтенанта и не стоит держать, ведь все равно последнее чего хотел бы он, так это чтобы этот безумный вечер закончился здесь и сейчас. До ужаса хотелось продолжения — Кенши все же смог признать сей ненавистный, но до того желанный факт, что в голове нет ни единой мысли, кроме той, где он вколачивается в поджарое тело глухо стонущего под ним Джонни. И настолько страстная картина реальна, что мужчина словно наяву чувствует под своими ладонями жаркое тело, а когда до его слуха доносится очередной низкий стон мужчины, то Такахаши едва сдерживает себя, чтобы позорно не кончить ему прямо в рот, лишь от представления безумного секса. Как назло вспоминается тот желторотый паренек с его предложением провести время на верху, и пускай Такахаши и до этого понимал, что в этом клубе можно уединиться в более интимном месте, да только сейчас его мозг пробило яркое желание подняться туда и окончательно пасть перед самим собой и собственной гетеросексуальностью. — Джонни, — хрипит он и тотчас же сталкивается с заинтересованным взглядом карих глаз, какие похоже надолго еще запомнятся ему. — Как насчет того, чтобы пойти в комнату и там уже нормально потрахаться? Абсурдные слова слетают с губ мужчины прежде чем отчаянная мысль отрицания этого затопила его сознание. Непосредственный в своей манере, Кенши нерешительно уставился на Кейджа, в глупом жесте руки указывая вверх. Где-то в отголосках сознания лейтенант безнадёжно надеялся на то, что мужчина не поймет его слов и жестов, однако секунда, вторая и тонких губ Джонни касается широкая усмешка. Глаза его опасно блеснули из-под ресниц, опаляя застывшего, казалось вовсе и не дышащего, мужчину страстным взглядом, прошедшимся от самой темной макушки до кончиков пыльных ботинок. Кенши с замирающим сердцем в груди наблюдал за явно согласившимся иностранцем и когда он напоследок поцеловал кончик сочащейся головки, дабы после рывком встать вплотную к нему, тогда лейтенант вновь запрокинул голову, пытаясь совладать с остатками здравого смысла, а после, когда блаженное марево рассеялось перед глазами, мужчина опустил взор на остановившегося в миллиметрах от него иностранца. Словно у блаженного с его губ так и не сходит острая усмешка. Хитрый прищур завораживающих глаз так и глядит будто в саму душу лейтенанта и когда разгоряченный, опьянённый не столь алкоголем, скольком самим Джонни, мозг его и впрямь со страхом начинает верить, словно бы мужчина и впрямь знает всю его подноготную, тогда иностранец внезапно разворачивается, открывая двери кабинки и неспешно идет к выходу из санузла. Кенши же, не терпящий и секунды, последовал за ним, на ходу кое как пытаясь уместить собственный возбужденный член в штанах. В голове его сплошной туман, сквозь который он только и может, что видеть смазанную, широкоплечую фигуру впереди в цветастой рубашке и то и дело мазать расфокусированным взглядом по упругой заднице. Ничего уже не стоит внимания лейтенанта, кроме чертового Джонни с его воистину дьявольским обаянием. Открывается дверь, вновь мужчину оглушают ненавистные басы музыки, что впрочем в данный момент не слишком его и раздражали. Все те же проектора, в ритм мелодии разрезающие темноту ослепляющими вспышками, какие словно подзадоривали двигающийся одной волной людей. Безликие фигуры людей проходят мимо уверенно идущего лейтенанта и он все упорно следует за мужчиной, уже поднимающимся по лестнице. Кенши знал куда он ведет его, ведь сам предложил это безумие, но в голове его всего на миг проскальзывает глупая мысль того, что даже если бы не он не знал куда они идут, то все равно слепо следовал за Кейджем, что лишь изредка искоса бросал на него многообещающие взгляды. Каждая встреча взглядами казалась лейтенанту яркой вспышкой молнии, буквально электризующей все пространство вокруг них, и в этом призрачном моменте он все продолжал идти на непослушных ногах вперед, полностью освобождаясь от лжи. Вновь вспышка проекторов, восторженный крик люда, смазанный облик Джонии и мужчина сам не замечает, как в два широких шага бросается от лестницы до хлипкой двери комнаты, хватает ухмыльнувшегося иностранца и с громким хлопком дверей, скрывается вместе с ним в маленьком помещении. Одно сбивчивое дыхание на двоих, приглушенная музыка, жар чужого тела и мерцающий взгляд медовых глаз — все словно в тумане и будто происходит совсем не с ним, но Кенши буквально ведет от одного взора мужчины, что сейчас прижат им к стене. Его цветная рубашка наполовину расстёгнута, давая вволю насмотреться лейтенанту на мощную грудь, по которой неожиданно словно в издевку проходится ладонь Джонни. Словно заворожённый Такахаши глядит как она очерчивает крупную шею, спускается к лихорадочно бьющейся жилке, проходится по ключицам и затрагивает соски. Незамысловатое соблазнение, до того желанное и страстное, что невозможно удержаться от пьянящего искушения, и лейтенант поддаётся ему — бедрами вжимает хрипло застонавшего мужчину в стену и, подгоняемый собственным нетерпением, склоняется к шее, грубо прикусывая её. Руки лейтенанта словно и не его вовсе, оглаживают каждую клеточку поджарого тела, до которой могут дотянуться. Они грубо сжимают бока, оглаживают торс, вновь грубо давят на бедра и в этом сумасшествии Кенши окончательно теряется, забывая обо всем. Перед глазами только потемневший взор, с под опущенных ресниц глядящий на него, яркий образ Джонни и его руки, снимающие с плеч затасканный пиджак, а после сжимающие ягодицы. Кенши упускает от момент, когда ему по настоящему начинает нравится напористость мужчины, что уже расцеловывает все до чего может дотянуться и подталкивает к узкой кровати, упорно наступая на него. И лейтенант и впрямь пятится назад, хватаясь за яркую рубашку, как утопающий за спасательный круг. Вновь смазанный поцелуй куда-то в шею и Джонни отстраняется, чтобы тотчас толкнуть охнувшего Кенши в грудь. Земля уходит из-под его ног, лейтенант отчаянно жмурит глаза, но все равно перед взором призрачный облик Кейджа, и не покидает его чувство, словно весь мир кружится в едином танце под идиотские басы музыки, доносящейся даже сюда. Однако мгновение, и мужчина не успевают потеряться в этом блаженном чувстве, ибо с глухим стоном он падает на мягкую кровать. До его слуха доносится шорох одежды иностранца, который уже с обнажённой грудью нависает над ним, норовя вновь приложиться к приоткрытым губам. — Даже, черт возьми, не думай, — угрожающе шипит Кенши, хватая мужчину за шею. Лейтенант сам не знает, чем обусловлено столь отрицательное положение к поцелуям, да ничего не может поделать с самим собой, и ради Кейджа он не сможет предать собственные, пускай и глупые, но принципы. Оттого и сурово глядит тому прямо в глаза — такие же недовольные как у него, и все же ослабляет хватку, когда с тихим шипением мужчина опускается ниже, вновь оставляет бесчисленные поцелуи, по пути помогая снимать одежду. Лейтенант в спартанские сроки снимает с себя нещадно помятую рубашку и отбрасывает её куда-то во тьму комнаты, тотчас же вплотную приникая к нависающему над ним телу Джонни. Кожа к коже чувствуется до ужаса жарко, едва ли не обжигающе, и Такахаши пускай и хотел бы продолжить разнеженные прелюдии, да только собственное возбуждение до того давит, что дурно становится. Посему, раздираемый чувствами, он оглаживает торс низко застонавшего мужчины и пытается опрокинуть его, однако попытка заканчивается крахом. Джонни удивительно быстро перехватил руки лейтенанта, тотчас же заводя их над головой растерянного мужчины. Всего секунду Кенши заторможенно наблюдает за действиям мужчины, ловко спускавшего с него штаны и сразу же как только до его осознания доходит вопиющая, поражающая догадка, тогда он отчаянно вырывается из крепкой хватки и сквозь зубы яростно шипит: — Твою же мать, Джонни. Злости и позорному страху Кенши просто нет предела, а иностранец будто специально делает вид что не слышит. Все продолжает спускаться колючими поцелуями к лямкам трусов и нагло глядит на него из-под наиграно вздёрнутых бровей. — Джонни! — вновь рычит лейтенант и наконец добивается своего. Иностранец на секунду прикрывает глаза и вновь нависает над ним, с наигранным удивлением и озадаченностью глядя в раскосые глаза глаза напротив. Такахаши кажется просто взорвётся от злости, а когда его взгляд цепляется за подрагивающие от едва сдерживаемой улыбки уголки губ Кейджа, то вновь рвется на волю, в никудышной попытке пройтись кулаком по напыщенному лицу. — Даже не мечтай! Я, блять, точно не хочу быть трахнутым! Но как бы Кенши не рычал, как бы не вырывался, на все его восклицания был лишь одни молчаливый ответ — завораживающая улыбка и прищур озорных глаз, в которых мужчина вскоре может по собственной неосторожности и утонуть. Лейтенант со всем тем же недовольством неотрывно смотрит на его лицо и медленно сходит с ума, когда Джонни ухмыляется, едва отстраняется, чтобы в издевке поерзать по стояку застонавшего Такахаши и оседлать его. Руки Кенши вновь свободны и он, словно завороженный глядя на прогнувшегося мужчину, огладил его торс, затрагивая вставшие, темные соски. Будоражащий саму кровь стон срывается с приоткрытых губ Кейджа. Он подначивает возбуждение затопить разум лейтенанта, который на его зов медленно приподнимается, накрепко насаживая мужчину на бедра. Джонни воистину неотразим в своей порочной развратности и все уходит на второй план, когда он вновь прогибается, выпячивает задницу и запрокидывает голову, открывая вид на лицезрение длинной шеи. Снова и снова он проходится бедрами по члену, обтянутым лишь нижним бельем, и губ завороженного Кенши касается кривая ухмылка. — Good boy, — с тихим смешком хрипит вспомнивший школьные уроки английского Такахаши, оглаживая торс остановившегося мужчины. Рука его оглаживает каждую мышцу и проходится до тонкой линии темных волос, скрывающихся за тканью мешающий брюк, какие лейтенант бы предпочел стянуть с аппетитных бедер. Кенши слепо уверен в своей небольшой победе над мужчиной. Не возникло у него и мысли, что может быть иначе, однако знакомая встреча взглядами, хитрая ухмылка на тонких губах и лейтенант едва успел уловить тот миг, когда его шея была взята в тиски. Он не успевает сделать и вдоха, как его за плечо переворачивают и тотчас же вжимают в затхлый матрас. — Какого… — сбивчивый шёпот срывается с губ растерянного лейтенанта, что от удивления даже не пытается вырваться. Мощное тело придавливает его сверху и лишь когда Джонни бесстыже кусает его мочку уха, тогда Кенши сквозь зубы яростно шипит: — Ты, ебаный урод, Джонни! Он отчаянно вырывается, пытается перевернуться, но поза до того неудобная, а сила в руках сильна, что у мужчины нет и шанса. Кейдж немного приподнимается лишь для того, чтобы с легкостью перевернуть бедра вырывавшегося под ним лейтенанта. Мужчина тотчас же с удовлетворением глядит за широкой спиной, отделяющейся в полутьме комнаты своей белизной, и свободной рукой оглаживает напряженные ягодицы, после грубо сжимая их. — Ублюдок, — цедит лейтенант и вновь пытается вырваться. Он чувствует себя нашкодившим яростным зверем, какого беспощадно прижали, не давая и шанса на освобождение. Кенши ненавидит это чувство, всем своим естеством ненавидит, но Джонни трется собственным стояком меж его бедер и с испепеляющим стыдом, кажущимся низшим чувством желания, он принимает то, что от одного грубого движения по коже прошелся табун мурашек. Давящее ощущение чужой шершавой ладони на шее кажется чем-то трепещуще возбуждающим, однако пускай всего на несколько секунд, но Такахаши забылся в собственных сомнениях, охвативших его. Растерянность охватила лейтенанта, какой напрягся всем своим телом, прислушиваясь к затихшему мужчине. Кенши пытается разглядеть боковым зрением его, но лишь темный силуэт маячит перед глазами, который неожиданно приближается, опаляет щеку горячим дыханием, заставляя мужчину в глупом ожидании туманного задержать сбивчивое дыхание. — Kenshi-i, — протяжный стон раздается прямо подле уха и Кенши удивленно замирает. Карие глаза его удивленно распахнулись, устремляясь куда-то в темноту комнаты, неаккуратный рот приоткрылся, а напряженное тело его охватило яростное желание, лавой прошедшейся по венам лишь от собственного имени, вырвавшегося из губ мужчины. — Kenshi-i, — вновь хриплый стон, хлестнувший по нервам прикрывшего глаза лейтенанта, какой резко вздрогнул, словно ударенный током, и тотчас же низко простонал, ибо Джонни вновь вжался стояком в его подрагивающие бедра. Такахаши не знает что с ним происходит, не понимает собственное тело и чувства, однако ничего не может поделать с этим. Его тело буквально горит, голова абсолютна пуста только от присутствия этого мужчины и все же с тяжелым сердцем и стыдом он устало прикрывает глаза и затихает, целиком и полностью давая свободу выбора Кейджу. — Делай уже, что начал, урод, — удивительно спокойным голосом молвит мужчина на что получает мягкое прикосновение губ к зардевшейся скуле. Широкие ладони вновь оглаживают упругие бедра и, вырывая судорожный вздох с губ лейтенанта, рывком приподнимают их. Джонни стоит на коленях, аккурат между широко разведённых ног мужчины и неотрывно глядя на темную макушку, склоняется и прикусывает мягкую кожу сквозь тонкую ткань нижнего белья. Тихий хрип доносится сверху лаская его слух, и на тонких губах вновь расплывается томная ухмылка. Сердце его стучит в груди, оглушая под ритм басов, и в страстном томлении он наклоняется к широкой, прогнутой спине, оставляя смазанный поцелуй на ней. Сладкая дрожь бьет тело под ним, и удовлетворение с головой захватывает его, когда Кенши неловко подается бедрами к нему. С прикрытым чувством вожделения Кейдж стягивает ненужное нижнее белье и тотчас же, игнорируя изнывающий член, оглаживает мягкую, белую кожу. Кенши мечется под жаркими, топорными ласками. То и дело жмурит глаза, сжимает губы и, не выдерживая собственных желаний, в которых Кейдж грубо имеет его на этой постели, прячет лицо в простыни и протяжено стонет туда, стыдясь собственного поведения, походящего на поведение шлюхи. Руки его с каждым будоражащим касанием иностранца судорожно сжимают простыни, беспорядочно шаря по ним. — Это еще, что? — шепчет он, наткнувшись на странную бутылку, и глаза его тотчас удивленно распахиваются. В полутьме он едва что-то может видеть, но яркую бутылочку смазки, он точно смог разглядеть. — На, блядь, пригодится, — хрипит Такахаши и отбрасывает её к нависшему над ним мужчине. Лейтенант всем сердцем надеется, что Джонни не разорвет его, но переживания его быстро уходят, ибо кто-кто, но он точно уж был похоже что невероятно опытен в подобных делах. Оттого мужчина тихо вздохнул и напряженно ожидал продолжения, ненароком вздрагивая от каждого звука или движения. Тихий звук открывающейся бутылки, хриплое дыхание Кейджа и лейтенант чувствует как его входа касается холодный палец. Он мягко поглаживает, осторожно касается его и все же мужчина судорожно хватает воздух, когда он проникает в него. Осторожные движение пускай и аккуратны и мягки, однако лейтенант все же тихо шипит и вновь, от раздирающих чувств, сжимает в ладонях простынь. Кенши до невозможности стыдно, но до того ему жарко, что всякий стыд забывается, оставляя за собой только сладкое томление от предвкушения будущего. С каждым холодным проникновением пальцев, с каждым судорожным дыханием Джонни, с каждым собственным хрипом Такахаши метался по простыням, сжимал в ладонях одеяло, прятал лицо в складках ткани и все равно, как бы не пытался сохранить толику хладнокровности, подавался бедрами навстречу боли, граничащей с чертовым наслаждением, от которого он так долго убегал. Собственный член изнывал по ласке и уже теряющий остатки здравого смысла, мужчина с низким стоном тянется к нему, в желании наконец-то кончить. Кенши сжимает головку, проводит по всей длине и отчаянно пытается сосредоточиться на этих чувствах, а не на длинных пальцах Кейджа, трахающих его растянутый зад. Лейтенант всем своим естеством надеется, что он захлёбывается в желаниях от собственной руки, а не от чужих движений, однако иностранец осторожно покидает его тесные стенки и Такахаши со стыдом понимает, что возбуждение немного спало лишь от того, что он чувствует холодную пустоту вместо горячих пальцев. И все же он жмурит глаза и продолжает надрачивать, слепо веря в то, что на этом все и закончится. Но шорох одежды, звонкий звук пряжки ремня и Кенши понимает, что все только начинается. Напряжение буквально полностью охватило его, и он, сосредоточенный на собственном возбуждении, прислушивался к продолжительному шипящему звуку, после которого его руки резко перехватили и завели за спину, вынуждая прогнуться еще больше. Кенши не понимает что происходит, однако всего несколько движений Кейджа хватает ему, чтобы понять, что его запястья связывают ремнем. Злость затапливает все подрагивающее тело лейтенанта, и он, намеревающийся вырваться, в безнадёжной попытке дергает руками, однако ремни настолько затянуты, что сдавливают, принося боль. Лейтенант до глубины души поражен наглостью Джонни, что уже натягивает на член презерватив, и из стороны в сторону водит бедрами, надеясь освободиться. — Освободи меня, я сказал! Джонни, черт бы тебя побрал! — сквозь зубы рычит Кенши пытаясь заглянуть назад, однако руки его заведены назад, отчего не в силах он даже приподняться. Он полностью раскрыт перед мужчиной и только и может, что судорожно сжимать окованные ладони. Тихий вздох вырывается из его губ, когда сильные руки грубо сжимают его бедра, а головка члена надавливает на судорожно сжимающее колечко мышц. Кенши хочет кончить, Кенши до ужаса хочет чтобы Кейдж наконец-то трахнул его, но мужчина не готов быть безвольной куклой в его руках, отчего вновь пытается вырваться подобно дикому зверю. — Я, блядь, сказал… Голос Такахаши неумолимо обрывается, а из его губ вылетает протяжный, болезненный стон. Прозрачные капли слез собрались в уголках широко раскрытых глаз, однако мужчина отчаянно пытается сдержать их, судорожно хватая ртом воздух. Джонни буквально раздирает его изнутри, заставляя хрипло дышать, в попытке сдержать непрошенные слезы боли, и лейтенант лишь проклинает сегодняшний день и чертового иностранца, какой с тяжелым вздохом облокотился на одну руку, нависая над мужчиной. Кенши понятия не имеет, что с ним происходит, однако все же, когда боль понемногу ушла, а пульсирующий член в нем начал ощущаться до того ярко и порочно, что помутняется рассудок, тогда он, вновь судорожно пытаясь освободить руки, сам насаживается на мужчину. — You're so tight, — низко стонет Джонни и, сцепив зубы, осторожно толкается бедрами в задрожавшее тело под ним. Каждое движение дается ему тяжело, он то и дело останавливается, однако все же до ужаса медленно вколачивает хрипящего Такахаши в постель, и едва сдерживает себя от того, чтобы начать вбиваться в крепкое тело, забывая обо всем. Тесные стенки обхватывают его член так сильно, что становится дурно и все же, он в поражающем экстазе закатывает глаза, когда лейтенант судорожно вскидывает бедра ему навстречу. Кейдж тяжело вздыхает, так если бы с его плеч упал тяжкий груз, отстраняется от мужчины, тяжёлым изваянием нависая над ним, и грубо хватая за талию, начинает протяжно, томительно медленно покидать тесные стенки, чтобы тотчас же с хриплым стоном вколачиваться в дрожащее тело скулящего лейтенанта, какой мечется на постели, судорожно дергает связанными руками и гортанно стонет, на каждый грубый толчок мужчины. Ноги Кенши то и дело разъезжаются в стороны, и он бы неминуемо обессилено рухнул на постель, если бы не сильные руки, жестко удерживающего его за талию. Все пред глазами нещадно плывет, он теряется в собственных ощущениях и все же полностью отдается Кейджу, блаженно прикрывая глаза. Такахаши кажется что он сходит с ума, потому что ему это нравится, потому что возбуждение достигает своего пика, потому что каждое прикосновение губ и рук Джонии после отдается жарким огнем, которое он до невозможности хочет вновь почувствовать. Он окончательно падает пред собственными желаниями и вновь, и вновь подается навстречу мужчине, понимая, что развязка уже близка. В безумных толчках лейтенант теряется, они становится все глубже, грубее и отрывистее, и когда с очередным крышесносным толчком Джонии гортанно стонет, вновь припадая его спине, тогда мужчина понимает, что сейчас пришел и его черед. Однако томительные мгновений предвкушения оргазма и Кенши слышит лишь тяжелое дыхание сзади. — Джонни, мать твою, — хрипло постанывает лейтенант, пытаюсь собрать мысли воедино. Руки его по-прежнему связаны ремнем, бедра кричаще выпячены к верху, а ноги широко разведены, открывая вид на растянутое колечко мышц. И пускай Кенши понимает, что он выглядит как последняя блядь, да все же едва сдерживает позорные слезы от нетерпения кончить. В слепом желании он пытается вновь дозваться к мужчине, что в издёвку проходится меж его бедер, какие подкосились лишь от жаркого прикосновения. Такахаши чувствует себя оголенным проводом, ему кажется что он сошел с ума и все же с тихим скулежом дергает затекшими руками и пытается потереться членом о простынь, в жалкой попытке снять возбуждение. Мужчина прогибается в спине, тихо шипит и бездумно мечется, не в силах кончить. Карие, подернутые дымкой возбуждения глаза его, из приоткрытых ресниц уставились в темноту комнаты, темные брови сошлись на переносице, а неаккуратный рот сомкнулся, едва не прокусывая губу. Кенши не хватает сил, чтобы возненавидеть Кейджа, чей хриплый смех внезапно разрезал тишину. Тихий звук резанул лейтенанта по ушам, лишь сильнее возбуждая, и он не смог сдержать громкого стона, когда шершавая ладонь сжала его изнывающий член и всего в несколько движений довлела до оргазма. Оргазм был до того яркий, что Кенши и впрямь на несколько секунду словно потерял сознание, лишь блаженно жмурил глаза и из его горла вырывались глухие хрипы. Собственное хриплое дыхание оглушало его, и когда звездочки перед глазами рассеялись, а в голове прояснилось, тогда испепеляющая ярость охватила душу мужчины. Лейтенант едва не захлебнулся в собственной злости и лишь молчаливо ждал, пока Джонни ослабляет ремень на его запястьях, предвкушая стереть ухмылку с выраженного лица. Звонкий звук пряжек ремня и Кенши хватает всего мига, чтобы рывком вскочить на дрожащие колени, всем мощным телом развернуться в сторону недоумевающего мужчины и обрушить на него свою ярость четким кулаком в скулу. — Урод! — рычит он, с удовлетворением глядя на то, как Джонни с тихим стоном норовить упасть на бок, да все же удерживается. Он остервенело проводит рукой по скуле и, подобно нашкодившему щенку, пристыженно смотрит в яростные глаза напротив. Такахаши непоколебим в своем поступке, он ни о чем не жалеет, и стоило бы признать, что смотря в стыдливые медовые глаза и на вздернутые брови этого просто таки невозможного мужчины, он все же неловко проводит рукой по короткому ежику волос, на миг отводит взгляд, чтобы тотчас уверенно вновь взглянуть на замеревшего Джонни и взять его лицо в плен собственных ладоней. В то же неуловимое мгновение лейтенант сталкивается с удивленным взглядом и с таким напором приникает к чувственным губам, что неловко сталкивается зубами. Кенши грубо сминает приоткрытые губы, кусает их, оттягивает нижнюю и лишь сильнее сжимает в руках челюсть мужчины, что с таким же напором подается вперед, впуская язык в его глотку. Утопает он в безумном, диком поцелуе, больше похожим на сражение, чем на ласку. Одно хриплое дыхание на двоих, они едва ли не задыхаются в друг друге, однако мгновение и Кенши рывком отстраняет от себя Кейджа, на чьих покрасневших губах уже успела расцвести озорная, широкая улыбка. Лейтенант понятия не имеет отчего мужчина столь искренне улыбается, да все же не может глаз отвести от озорной улыбки, тонких губ с кровоточащей ранкой, да алеющим синяком, красующимся на скуле, исключительно по его воле. Кенши не жалеет о собственном поступке, отчего все так удерживая лицо мужчины в ладонях и глядя тому в глаза, говорит: — В следующий раз, уж поверь, уже я трахну тебя. Кенши не надеется на понимание сказанных слов со стороны мужчины, и лишь устало качает головой на недоуменно вздёрнутые брови. Лишь сейчас на лейтенанта накатила огромная, неподъёмная усталость, с которой у него не было ни сил ни желания бороться, отчего он отстраняется от иностранца и навзничь падает на жесткие подушки, целиком и полностью игнорируя уверенно сказанную фразу о том, что следующий раз будет. Так Такахаши и засыпает в собственной слепой уверенности и обещании, что следующая встреча а с этим мужчиной обязательно состоится хотя бы из-за того, чтобы отомстить за эту ночь.

***

Удивительно спокойным и безоблачным оказался сон лейтенанта. Впервые за долгое время не мучили его кошмары, не обременяли тяжелые мысли тёмного будущего и бессмысленного прошлого. В сладком сне забылся Кенши и лишь ранее утро неизменно встретило его удручающей головной болью, сравнимой с тем, если бы его голова находилась меж наковальней и молотом, к какой неожиданно добавилась острая, то и дело простреливающая и противно ноющая боль в пояснице. Умиротворенное лицо сладко дремлющего лейтенанта, вновь напряглось. Темные брови с вечным недовольством сошлись на переносице, закрытые веки хаотично задрожали, чтобы тотчас широко распахнуться, давая карим, растерянным глазам уставиться в умиротворенное лицо мужчины напротив. Холодный свет улиц, еще не освещенной робкими лучами солнца, обрамляет его силуэт. Скользит по широким плечам, крупным рукам, длинной шее и теряется в растрёпанных русых волосах. Такахаши едва может что-то вспомнить, но до того охватило его удивление, граничащее с шоком, что не может он не то, чтобы и слова сказать, а даже припустить вопиющую, жуткую мысль того, что вчера произошло. Оттого только заторможенно всматривается в приятные, удивительно четкие черты смутно знакомого лица и боится вернуть себе способность мыслить. Карие глаза его напряжённо метаются со стороны в сторону, рассматривают длинные нити морщин на высоком лбу, светлые, расслабленные брови, чайками расходящиеся в стороны, короткие изредка подрагивающие ресницы, ровный, горделивый нос, остервенело цепляются за тонкие губы с тонкой ранкой, от какой мужчина едва оторвал взгляд, вновь возвращаясь к прикрытым векам. Кенши не понимает что происходит, однако в глупой привычке жмурится, пытаясь напрячь остатки здравого смысла, и все же яркие картинки ночи калейдоскопом проходятся пред его ошарашенно раскрытыми глазами. — Твою мать, — остервенело шепчет мужчина, ошарашенно понимая, что поясница болит у него далеко не от возраста. Воспоминания огромной лавиной нахлынули на лейтенанта, какой на секунду позорно замешкался, не понимая как себя вести. Странные чувства плещутся в его душе, однако ни одно из низ не проявляясь как сожаление о прошлой ночи. Кенши никогда не был лжецом, от того пускай и с тяжелым сердцем в груди, да все же смог принять то, что он точно уж не отказался бы от следующей встречи со сладко сопящим Джонни, какой словно почувствовал неотрывный, ошарашенный взгляд. Мужчина заворочался, что-то неразборчиво промычал и, всего на секунду приоткрыв глаза, тотчас же улыбнулся, с низким стоном потягиваясь на матрасе, подобно сытому коту. Мускулистое тело его сладко выгнулось, давая вволю насмотреться на мощную грудь, подтянутой торс с тонкой ниткой темных волос, что скрывались за опасно соскользнувшей простыню. И Такахаши все же неотрывно глядит на небольшое представление, что было также маняще, как если бы он был одурманен алкоголем. Не в силах лейтенант выдержать подобную пытку и стыдливо отводит взгляд, сталкиваясь с хитрым прищуром янтарных глаз, из-под коротких ресниц смотрящих ему прямо в душу. Кенши не знает, что ему сказать, а даже если бы и знал, то все равно мужчина, уже перевернувшийся на бок и подбирающий рукой голову, ни черта бы не понял. И все-таки неясная неловкость проникает в заторможённый разум лейтенанта, что словно плененный уставился на вовсю улыбающегося Кейджа и знать не знает, что ему делать дальше. Мужчина прислушивается к тишине раннего города, к тихому дыханию Джонни и все-таки отчего-то едва не вздрагивает, когда хриплый голос раздается в холодной комнате. — «Понравиелась?» Такахаши хочет саркастично ухмыльнуться и покачать головой, заученно показывая что он совершенно ничего не понимает, однако резко он вздрагивает, все его тело напрягается, а плещущая злость начинает вновь бурлить в его венах. Ошарашенно он уставился в хитро прищуренные глаза и лишь хватает ртом воздух, чтобы с холодной яростью прошипеть: — Так ты все-таки, ублюдок, понимаешь японский? Лейтенант надеется, что это единственное слово, которое знает Джонни, однако все его надежды рушатся, когда и так обезоруживающая улыбка становится ещё шире, и с приоткрытых губ слетает удивительно простое: — «Ниемного.» Мужчина не знает что сказать, кажется что этим заявлением смеющийся Кейдж окончательно лишил его всяких слов, однако как бы то ни было Кенши пускай и злится, пускай его кулаки чешутся от желания стереть с выразительного лица, освещённого искренним смехом, ошеломительную улыбку, да все же с собственным, всепоглощающим стыдом тяжело откидывается на жесткие подушки и внутреннее отвечает на вопрос хрипло посмеивающегося мужчины. Понравилось. Ему до ужаса понравилось все то, что было вчера, и Кенши не нашел в себе силы духа отрицать этого, ведь он никогда не был лжецом.