Fools

      — Чем занят?       Я обернулся. Тэхен стоял в проеме, меж пальцев была пачка сигарет.       Вопрос был обыденным, прозрачным, однако воспринял слишком серьезно. Я пожал плечами и ответил:       — Ничем.       Тэхен ступил на балкон, подошел медленно ко мне улыбаясь.       — Неверный ответ.       Я не понимал.       — А какой верный?       Он встал рядом со мной, закурив сигарету, протянул:       — Ты думаешь — очевидно.       Я продрог за те жалкие минуты, пока стоял в гордом одиночестве на парапете; наверное, поэтому плечо, бок и бедро терпимо жгло от тепла тела Тэхена, что стоял совсем рядом.       Впервые не щекотал нос его парфюм. Я не слышал его резкий и тяжелый в самом конце аромат, когда он встретил меня из такси перед входом в высотку.       Лязг зажигалки привлек внимание. Едкий дым сигареты окутал Тэхена, а ветер ласковыми руками окутал дымом меня тоже.       — Какая эта уже?       — Тебе не нравится?       Тэхен смотрел на меня непонятно: не то нежно, не то подталкивал на что-либо, не то слегка серьезно.       — Нет.       Я отвел взгляд на машины внизу: они проносились со свистом ветра, еле-еле успевая, пока зеленый цвет светофора, не переключится на красный.       — Только не говори, что волнуешься о здоровье моих легких.       — Волноваться о вашем здоровье пустая трата времени для меня.       Прозвучало натянуто. Голос почти сорвался на крик. Стоило осознать, как тишина свалилась на голову.       Тихий смешок Тэхена пропитался горечью от сигареты, когда он в привычной манере сказал: «Ну, конечно, и именно поэтому ты спросил, какая эта сигарета за вечер». Я приоткрыл рот, но кроме свистящего вздоха не смог и слова выдавить из себя. Говорить не хотелось. Осенняя усталость сковывала. Или я просто не воспринимал, как слова рядом с Тэхеном стали лишними. Что-то одно из двух. Но меня не устраивали оба варианта. В голове было пусто. В ней был настоящий сквозняк, который обдувал со всех сторон и морозил внутренности, душу в том числе.       Холодно было как снаружи, так и внутри. От холода хотелось спрятаться и из пустой головы пробирался дальше и дальше в воспоминания, которые грели. Раз за разом прикрывал глаза из-за порывистого ветра и видел тот день. Видел Тэхена: закатанные рукава красной рубашки по локоть, небрежно затянутый платок на шее, оправа очков на макушке в красных волосах, проколотая бровь и серьги в ушах.       «Снова ты», — как в тот день, вновь услышал его спокойный и ровный тон.       «Снова я»       Когда все началось? Хотя… Нет, неправильно. С чего все началось? Может, с его хохота, раскатистого и гулкого, в хрустальной тишине светлого кабинета? Может, с его фразы: «Есть у меня идея»? Его интонация тогда была вкрадчивая, голос был еле слышен.       «Я дам тебе то, что ты хочешь...», — рука Тэхена легла мне на макушку, отчетливо помню ее тяжесть. «А ты взамен...», — он надавил, заставляя сгорбиться и вжать голову в плечи. «Окажешь мне кое какую услугу».       Голос Тэхена просел в тональности. Я побледнел, когда догадка о разряде услуги проскользнула в сознание. Он что, просто хотел трахнуть меня? Да быть такого не может… Оказалось, что может.       А может все-таки с первой встречи? Она ощущалась как последняя. Я стоял перед человеком, которого не мог прочитать, попытаться найти подход. Его речь ровная и четкая, словно диктор читал сценарий. «Объявление это», – он указал пальцем на флаер, а потом продолжил: «Уже... Месяцев восемь как недействительно. Ты бы хоть, не знаю, на дату печати посмотрел.»       Меня оскорбили, хотя больше задели гордость. Помню как щеки жгло от стыда. Как мышцы ломило от напряжения его взгляда.       «Но ведь…». Не знаю, как нашел в себе силы ответить, как стремительно просил взять хотя бы в массовку. Однако умение тараторить не спасло. Когда Тэхен прикрикнул на меня, то сердце с трудом пролезло в горло.       А может, все началось с его черного кабриолета, который остановился рядом со мной? Я тогда сидел на переднем сидении. Помнил интимное дыхание на щеке, дьявольский шепот, который пробирался в ухо вместе с мурашками. Всю дорогу не смотрел на Тэхена, ведь стоило только покоситься на руку, что с легкой точностью переключала скорости, становилось душно.       То, что было в кабинете Тэхена во вторую встречу, отозвалось в груди холодным стыдом и еще, кажется, зарождающейся совестью. Тогда я был откровенно неопытен в любых сексуальных практиках, и каждый более шумный выдох и кивок расценивалось новой галочкой о том, как лучше, как нужно. Тэхену было приятно, а мне от этого было приятней вдвойне.       А может, началось в вечер с рестораном, но чуть позднее? С его ласковой улыбки на губах, с его фразы, что принуждать не будет. Правда, легче не стало. Разве может стать легче рядом с человеком, которого не понимаешь? Я знал только, как сердце колотилось рядом с ним, как потели ладони, как рядом с ним невозможно дышать. Но как только крепкие руки одновременно властно и осторожно касались горящий щек то и пот, и дрожь, и тяжесть в груди вмиг становились приятными, распыляя огонь по телу.       «Собрался считать моих бывших?» — у меня, кажется, была аллергия на его низкие смешки. — «Какой ревнивый малец».       Тогда я хотел возразить, но почему-то слушал Тэхена так же внимательно, как на съемочной площадке. А потом с губ сорвалось только тихое слово «Верю». Поверил не пьяному себе, а Тэхену.       Движения были смазанными и неаккуратными. Тело изнутри пылало жаром, а в воздухе витал пьянящий запах фруктов. Целовались мы долго и пьяно. Влажно причмокивая и не имея возможности и желания прекратить. А после уследить за действиями совсем не удавалось. Взгляд расфокусирован, руки и ноги не ощущались как свои, казалось, что они сделаны из ваты. И только лицо, шея и грудь полыхали от выпитого алкоголя или мне показалось?       А что если еще позже? Когда съемки фильма закончились и наступили выходные, когда не смог отказать Чимину, когда поехал на день рождения человека, которого знать не знаю. Когда не смог отказать Хосоку и выкурил самокрутку.       Я мог позвонить, кому угодно, когда взял телефон в руки. Хотя кого обманываю — я один в этом большом и шумном городе. Знал только Тэхена, хотя не уверен в этом ни на грамм.       Позвонил ему внерабочее время, хотя запрещено. Мы же видимся не только по работе. Мы же болтаем в неформальной обстановке на обеденных перерывах во время съемок. Мы же спим вместе. Он же не может не приехать, если я хорошо попрошу? Я же умею быть настойчивым.       Что я сказал, когда гудки перестали давить на ухо, когда послышался подуставший голос на том конце динамика? Может, вообще промолчал и просто тяжело дышал в трубку, и слушал такое же тяжелое дыхание рядом с ухом? Хотелось просто закрыть глаза, поспать, чтобы потом приподнять веки и увидеть его, ведь по ту сторону послышалось решительное «Скоро буду».       Тэхен быстро приехал. Он сидел на корточках передо мной с таким взглядом, от которого в глазах потемнело, а сердце защемило в груди. На языке до сих пор изредка ощущался сладковатый привкус от водки с соком, ощутимая горечь засела где-то на корне языка. А неизменный гулкий хохот в ночной тишине отзывался не кончающимся эхом в голове.       Утро после той ночи не задалось. Голова трещала так, словно в темечко, виски и затылок шуруповертом одновременно вкручивали пару толстых и длинных шурупов. Я так ничего и не вспомнил толком, однако грязное от семени белье и двусмысленная благодарность-похвала от Тэхена в личных сообщениях восполнили пробел.       Вспоминать всегда было больно, и, откровенно говоря, не любил я это гиблое дело, потому что вечно хочется вернуться все дальше и дальше, пока не поймешь, что рождаться не хотелось вовсе. Тоска по самому себе была слишком явной, и отделаться от нее становилось с каждым днем только труднее и труднее. Вид Сеула, что кипел жизнью, нагонял тоску и как можно дальше хотел затянуть в воспоминания. Хоть прошло немало времени с переезда в мегаполис, не могу сказать, что привык. Где-то там на подкорках скреблась и чесалась мысль, что мне тут вовсе не место. Воспоминания о родном доме были слишком свежими, как и то, что происходит между мной и Тэхеном.       Вечно, может, не совсем открыто, но яростно просил Тэхена больше не приезжать ко мне во время работы. В животе скручивался жгут при мысли, что наши чересчур близкие взаимоотношения как актера и режиссера могут обсуждать. А как не обсуждать, если Тэхен пылинки сдувает столь бережно, что почти не скрывает этого.       «А если про нас расскажут в СМИ?»       Я помнил тот надменный и слишком самоуверенный взгляд Тэхена; он выбил воздух из легких одним ответом: «А что, боишься последствий?». Последствия… Я не думал о них, ведь они казались чем-то ужасно далеким; казались той вещью, которая идет в конце строя. Боялся Тэхена, его реакции, его слов, действий.       Успокаивало одно — прогнившая желтая пресса не дышала в нашу сторону, а ведь мы столько раз мелькали в самых разных местах. Один поход в театр чего стоил… Никогда мы не были в таком центре внимания. Как много людей доставали телефоны и пытались аккуратно сфотографировать нас вместе. Однако, как бы они не пытались, я видел, даже, кажется, слишком хорошо видел.       «Привет, Чонгук. О боже, я... Я твоя фанатка!».       Помню, как дрожали руки девушки, пока она доставала телефон для селфи; как она не дышала, пока я оставлял автограф. Помню, как вздрогнул, когда Тэхен нежно выхватил из моей ладони ручку и, наклонившись к блокноту, оставил рядом свой автограф.       Я довольно быстро понял, что Тэхен не простой коллега, знакомый, наставник и… Еще много других имен у него. Не просто так дрожали руки, а кислорода катастрофически не хватало рядом с ним. Но чем больше Тэхен знакомил меня с необъятным Сеулом, тем сильнее хотелось, чтобы «свидания» не подходили к концу. За хитрым и порой жестоким взглядом я видел такое же детское любопытство, которое перерастало в ребячество. Тэхен постоянно подтрунивал надо мной, а я возмущался, смущался и обижался.       Хотелось, чтобы он придрался к моим словам еще раз; хотелось, чтобы он снова дал увидеть его скромную и довольную собой улыбку, пока я вновь, как ребенок, пищу от недовольства. Хотелось, чтобы потом, как он делал всегда, запустил теплые пальцы в мои волосы, которые вечно путаются меж собой, и поцеловал. Мне так этого не хватало.       — Ты стал молчаливее. — Каждый раз поражаюсь тому, как Тэхен подмечал любое, даже незначительное, изменение в людях. Из-за этого он часто хмурился — это я выучил наизусть, пока работал с ним, и, кажется, стал без ума от этого. Разум словно покидал тело, стоило только Тэхену подметить что-то не в других, а во мне самом, как сердце мигом бросалось в ноги. — Неужто малец весь в Зефирах и Амурах?       — А я так выгляжу?       Не хотел смотреть на него, потому что знал, что увижу рядом с собой: красные волосы, которые растрепались на ветру, крепкие и оголенные до локтя руки, расстегнутую на первые две пуговицы рубашку.       — Не то чтобы. — сизый сигаретный дым, словно клуб пара изо рта, показался при свете желтых ламп, а потом растворился в сонной синеве горизонта. — Мне просто до жути любопытно, что или кто сделал тебя таким.       — Прошлый я нравился тебе больше?       — Прошлый ты нравишься не меньше, чем сегодняшний.       Как же льстило все то, что он говорил из встречи во встречу. Но при этом он не давал мне спуска. Он был родителем, который систематически одергивал за руку, стоило только чуть расслабиться рядом с ним, а я, как привычный подросток, испытывал бесконечное противоречие. Часто хотелось люто ненавидеть его. От его фраз-загадок я порядком устал. Только начинало казаться, что Тэхен открывается, как он вновь щурит глаза, подпирает подбородок рукой и отвечает с интонацией, в которой отчетливо слышна насмешка.       Но я же помнил, как он рассказывал про театр. Тэхен так смотрел на обстановку вестибюля, что казалось будто вот-вот заплачет: настолько сильно блестели его глаза-стекляшки. Его кадык подрагивал. Он то и дело сглатывал. Тогда мне казалось, что он проглатывал слова, которые хотел сказать. Я впервые понимал его по глазам. Но попытку присекли. Оставили болючий ожог на сердце, когда довезли до дома и заставили лечь под него.       Конечно, было больнее. Больнее в его кабинете. Унизительно было идти ему за кофе, к которому он даже и не притронулся. Унизительно было лежать на его столе грудью, пока он пристраивался сзади. Унизительно было стоять после у его кабинета пару секунд и судорожно осознавать, что произошло.       Я пытался обижаться на него, сопротивляться и не отвечать на его ласки, но в глубине, под самым сердцем, жутко ныло. Увлекся. От одного осознания появлялось отвращение. Отвращение к тому, что я не был слишком сильно против того, чтобы отказаться вовсе. К тому, что мне понравилось, и я не смог остановиться.       Я стал желать не только его тело, которое вспоминал ни один раз, пока не виделся с ним. Стал по-настоящему скучать по нему. Было болезненно вспоминать его поцелуи. Я привык к тому, как подолгу Тэхен прижимался губами к губам, к коже на шее, к ключицам, рукам и животу; полюбил то, как он проводил ногтями по позвонкам на спине, чтобы пропищал в его губы. Сердце кровью обливалось, когда губы Тэхена на миг становились тонкими от улыбки. Сердцу в груди становилось жарко, липко и тесно.       Я задыхался от того с какой жадностью Тэхен желал меня. Глаза закатывались, когда он с нажимом обхватывал руками грудь, когда словно оголодавший целовал, втягивал, кусал и царапал девственную кожу рядом с сердцем, словно хотел вырвать его, а потом съесть, как Дейнерис. Казалось, что столь грубым, властным, но внимательным и заботливым Тэхен не бывает никогда, только со мной наедине.       Щеки с ушами багровели от одновременно нежных и сексуальных прозвищ, которые были только для меня. Я решил верить в это. А как еще назвать неоправданные надежды? Как еще назвать вопросы, на которые вряд ли получу ответ?       — Пойдем внутрь. — прохладная ладонь Тэхена легла на плечо, сжимая его. — Холодно же.       Он только положил руку, а мне стало жарко и не по себе. На долю секунды обернулся, хотел увидеть, как его рука сжимает плечо, массируя, словно хотел расслабить меня. Тэхен завел руку подальше, огладил лопатку по кругу. Я дернул плечом: показалось будто прошибло током — вот как ощущались его прикосновения.       — Идите первым. Я потом присоединюсь к вам.       — Как скажешь.       Но когда Тэхен отлип от перил парапета и ушел, задвинув стеклянную дверь, легче не стало. Даже плотное стекло не могло охладить присутствие Тэхена. За каждым ударом сердца следовали шаркающие шаги по ту сторону стекла. Они размеренные, но нервные — это ощущалось в каждой мелкой вибрации, которая расходилась по темному паркету, которая не пропадала, когда переходила границу между спальней и балконом.       Я ушел с балкона. Стало невыносимо ощущать себя актером под прицелом камеры, под пристальным взглядом режиссера. Тэхен рассматривал не отрываясь. Он смотрел сосредоточенно, но не слишком серьезно, больше легко и свободно, не доходя до равнодушия.       Когда дверь балкона скрипнула, то пристальный взгляд Тэхена стал очевиднее. Я медленно закрыл дверь и неловко обернулся. Казалось, умру, если кто-нибудь из нас не скажет и слова сейчас. Казалось, если не скажу и слова, то Тэхен улыбнется, под скрип матраца встанет и уйдет.       Стоило научиться вести себя также, как Тэхен. Нужно научиться относиться ко всему проще и перестать усложнять все, что попадается под руку. Это не так то и трудно. Но с Тэхеном самые элементарные вещи становились непонятными, а в обыденных фразах проскальзывал подтекст, который хотелось услышать без утаек. Даже в коричневой радужке глаз проскальзывал блеск, который, словно луч света, делал взгляд Тэхена свежее, искреннее. Я никогда не успевал поймать подобный взгляд — он мимолетен, и остается только вспоминать про, то чего не видел сам. И от этого неведения я сходил с ума. Собственные домыслы обескураживали.       Если бы у меня спросили, что знаю про Тэхена, то не смог бы ничего сказать о нем кроме: «Я знаю, что не знаю его». Я не мог заранее прочувствовать, что он скажет, что сделает в той или иной ситуации. Но знал его тело так хорошо, как не знал своего. Вот Тэхен положил ладони на колени и склонился чуть вперед: хотел, чтобы я подошел ближе, что и сделал.       Молча, почти не отрывая ног от пола, подошел к нему, встал перед лицом с руками по швам. Тэхен протянул ко мне раскрытую ладонь. Осторожно вложил ладонь в предоставленную руку. Тэхен обхватил пальцы, слегка помял их, пока большим пальцем оглаживал костяшки. Мне показалось, что ладонь покраснела от тепла руки Тэхена.       — Руки холодные. — Тэхен не смотрел на меня; он смотрел, как подрагивали пальцы от малейшего тепла, от малейших ласковых прикосновений. Каждое его касание обжигало. — Давай вторую руку. Согрею их.       — Не стоит.       — Не стоило выходить на холод.       Я не смог возразить. Если бы и попытался, то кроме жалобного вопля изо рта ничего другого не вышло бы. Протянул Тэхену вторую руку. Он накрыл обе ладони, согревая. Он слегка сжимал и разжимал руки.       Сердце в груди было птицей в клетке: оно пересаживалось с ветки на ветку — везде ему было неудобно и некомфортно. Я поджимал губы потому, что хотел сказать, а точнее попросить, чтобы тот выпустил руки, однако в голове всплывал низкий, но громкий в бытовом шуме ресторана голос Тэхена с фразой: «Я уже видел твои руки. И поверь, ничего страшного в них нет».       До сих пор не уверен, что он сказал это искренне. Обстановка в тот день была, мягко говоря, напряженной. Тогда мы впервые переспали. Тэхен привел меня в ресторан, о котором я мог только мечтать. Вокруг люди с высших слоев, а я подобен примеси в белом алмазе.       Мои руки — мое проклятье. Тэхен прекрасно понимал, что спрашивал, понимал и видел, как разговор не приносит удовольствия, но продолжал его.       «Это ведь самое настоящее насилие, никто не имеет права издеваться над человеком, если он ошибся».       Я был согласен с ним, кажется, впервые. Однако правда резала старые раны и от этого жутко больно.       «Если быть совсем честным, то это фактически преступление, понимаешь?».       Белые полосы и неровные круги скрывались под его пальцами. Я уже и не помнил, как выглядит чистая без шрамов кожа. Мои руки словно сгорели в пожаре, из которого я пытался спасти тех, кого любил, но понял, что надо бежать.       Он не первый кто сказал мне такое. Обычно подобное звучало успокаивающе, но от Тэхена ничего не звучало так. Его голос, кажется, не умел быть нежным, его голос не мог успокоить меня, как и руки. Поэтому пока он держал обе ладони, поглаживая каждый белый порез, мне хотелось умереть от стыда, от злости.       Вздох сорвался с губ, когда Тэхен притянул мои руки к лицу и приложился губами к пальцам. Поджав плечи, сгорбился.       Я, правда, умирал. Умирал от его слов, от его взглядов, прикосновений. Тэхен впрыскивал в меня яд, который медленно распространялся по телу вместе с кровью. Сначала он парализовал и ослабил руки с ногами, потом дошел до легких и сейчас поразил сердце.       Хотелось плакать, как плачут дети: навзрыд с опущенной головой, с красным и безобразным лицом. Хотелось, чтобы в тот же миг, когда слеза упадет с ресниц, Тэхен вытер ее пальцем и обнял, как обнимаю его я. Пусть руки Тэхена сожмут в тиски до хруста ребер, до хруста в шее. Пусть будет больно, зато будет тепло.       Я хотел вздохнуть, тихо и медленно. Однако не то прохрипел, не то всплакнул, стоило Тэхену усыпать прохладные пальцы и костяшки теплыми поцелуями.       Мы молча смотрели друг другу в глаза. Каждый ждал, что кто-то признается хоть в чем-то.       Я бы хотел, чтобы он не отводил от меня глаз. Чтобы он задерживал взгляд на мне еще на секунду другую. Чтобы прикоснулся ко мне с трепетом, так же дотронулся до моего сердца, ведь оно целиком и полностью его.       Я просил его не донимать меня во время работы, однако стал мечтать, чтобы он звонил в перерывах между фотосессиями — чтобы он узнал, свободен ли я вечером, нет ли у меня планов на выходные, чтобы пригласить меня куда-нибудь. В моем плотном графике всегда есть место для него.       Я не вынес его молчания. От этого взгляд нервно забегал по лицу напротив. Во рту стало слишком много вязкой слюны, которую то и дело так же нервно сглатывал.       — Я скучал.       — Я знаю, — уголки моих губ растянула скромная улыбка. Сердце в груди пробило мелкой дрожью. Как он говорил это… Я всерьез поверил, что он действительно скучал.       — А еще я рад, что ты пришел.       Смотрел в искрящиеся глаза Тэхена и видел в них только себя. Сердце щемилось в груди. Тэхен выглядел открытым передо мной, честным. То с какой легкостью Тэхен говорил, что желает увидеть, что хочет прикоснуться, что ждал, сбивало с толка. Из-за этого глаза Тэхена были вовсе не лисьими, а щенячьими. Взгляд глубокий, грустный, отчего так охота уложить его голову на плечо и бесконечно долго приглаживать его красные волосы.       Каждое откровенное признание от Тэхена пронзало сердце стрелой, которую я не вытаскивал. Оставлял стрелы, принимал ту жгучую боль, которую они приносили, и учился жить с торчащим из груди древком.       — Джин меня убьет, — Я, без труда выпустив ладони из рук Тэхена, невесомо положил ладони на его щеки. — Я буквально сбежал от него.       — Бедная матушка Готель, что же она будет делать без своей драгоценной Рапунцель.       Я посмеялся. Тэхен довольно улыбнулся в ответ.       — Тэхен-а.       — Да?       Если честно, до сих пор не могу привыкнуть к его голосу. Он из раза в раз разный, непохожий на вчерашний или позавчерашний. Сегодня он все тот же: грудной, но куда более обволакивающий, мягкий, приятный, как велюр. От него мурашки по коже мелкие-мелкие.       Как и не могу привыкнуть к своему голосу рядом с ним. Он тише, слабее, из-за чего рядом с ним хотелось говорить с придыханием, почти шепотом.       — Обнимите меня.       Было больно и страшно каждый раз обнимать Тэхена — я так жался к его груди, будто хотел навечно остаться в таком положении; хотел, чтобы Тэхен слушал, как смущенно бьется сердце, чтобы почувствовал тепло тела. Я хотел любви, словно брошенный кем-то щенок посреди улицы. А Тэхен стал случайным прохожим, от которого почуял тепло.       Стоило только почувствовать, как поясницу заключили в жаркое кольцо из рук, то не сдержался: забрался ногами на край кровати, обхватил голову Тэхена как можно крепче, как можно теснее прижал к грудине. Во мне замерло все: мысли прекратили свой ход, воздух не поступал дальше в легкие, последняя крупная дрожь пробежала по телу вместе с ударом сердца. Но я оттаял, когда расстроенное, как у саксофона, мычание почувствовалось рядом с сердцем. Глаза закрылись от мурашек, которые перешли в дрожь — растопыренные ладони проскользили по спине к плечам, огладив их, и с нажимом проскользили до бедер, до ягодиц.       Руки Тэхена взволнованно оглаживали кожу сквозь хлопковую ткань майки, штанов. Я задержал воздух в легких, когда разгоряченное дыхание Тэхена опалило шею, когда поцелуй остался в впадинке меж ключиц. Я запустил пальцы в короткие волосы, сжал их — боялся, что тот уйдет. Оттянул волосы назад, прислонился спинкой носа к виску Тэхена, не раскрывая глаз. В глубине засели две самые страшные слабости: голод по столь невиданной раньше любви и страх потерять то, чего не получил в детстве.       Сердце под ребрами начало свой разгон, когда Тэхен поднял кольцо из рук с поясницы до лопаток, отпрянул лицом от груди и, глядя в глаза, на грани шепота вымолвил: «Можно поцеловать тебя?». Голос мой совсем потерял силу, стоило ответить: «Да, пожалуйста».       Тэхен уже столько раз целовался со мной в губы; но сейчас, когда он в новой неспешной манере смял их, стала очевидна мысль, что теперь все чуть иначе. Каждый кроткий вздох между поцелуями похож на пар — губы горели и ныли от боли. Во рту пересохло, даже язык стал сухим. Неизведанное до этого желание не прекращать вытеснило собой все то, что заставляло сердце вопить в агонии, отчего мозг не переставал кричать от ужаса. Ощущения сузились до мизерной для понимая точки. Для меня существовали лишь Тэхен, движения рук, разогревающие кожу, и размеренные движения губ, за которыми хотелось в такт следовать.       Я, кажется, сошел с ума, пропал без вести, и от меня прежнего не осталось ничего кроме внешности. Тэхен был той бездной, в которую заглядывал из чистого любопытства, только не уследил за тем, как упал в нее. Понял, что солнечного света не видать, слишком поздно. Я упал на самое дно.       Схватился за шиворот футболки, натянул ее на голову. Руки Тэхена помогли стянуть футболку с головы. Пока снимал рубашку с Тэхена через голову, не мог оторваться от его губ и глаз. С ним хотелось быть до последнего вздоха, хотелось, чтобы тот был передо мной, даже когда глаза закроются от слабости.       Матрац приятно запружинил, когда свалился на кровать. Я, словно младенец, потянул руки к Тэхену, когда он навис надо мной.       Рядом с ним было невыносимо: то жарко, то тесно, то душно, то холодно внутри, но от этого не хотелось уходить. Раньше казалось, что всё между нами нечестно и неправильно, но когда Тэхен с ощутимым трепетом тискал меня и прижимался всем телом, становилось безразлично. Стало важно лишь то, что во мне проснулось. Это чувство ныло, терзало грудную клетку и живот, перекрывало горло и затыкало рот. Я, правда, был никчемным младенцем рядом с ним. Не знаю нравится мне это или нет, но явно доставляло удовольствие, когда он шептал: «Тихо-тихо, малец».       Под россыпь влажных поцелуев в районе живота не услышал, как зашуршала ткань штанов с бельем. Я только ощущал невыносимый жар, где бы не коснулись. Тело ломило, как от температуры. В горле першило от частого и сбивчивого дыхания через рот. Глаза не хотелось раскрывать ни на секунду. Ощущение эйфории придавливало к кровати.       Хоть Тэхен целовал меня все более жарко и исступленно, а руки с эгоистичной жадностью сжимали друг друга, поймал себя на мысли, что думаю только о том, как бы сказать то, что мучает сердце. Даже когда Тэхен перевернул меня на живот и неторопливо ввел один палец, не смог расслабиться. Сдавленные стоны сушили губы и сердце в груди, отчего оно пылало сильнее.       — Расслабься. — шепот Тэхена за ухом остался мнимыми мурашками на шее. — Я не сделаю больно.       От этих слов стало легче. Впервые стало проще и свободнее дышать. Истома плотно покрыла тело и пока я не видел, прокралась внутрь, царапая до боли, что скулежа было невозможно сдержать. Я задыхался от ощущений, хотя это только пальцы. Собственные протяжные мычания, которые застревали в подушке у лица, оставались дрожью в висках, а стоны словно ветер разносили пожар все дальше и дальше по кронам деревьев.       Позволил себе просто чувствовать и наслаждаться тем, что дарит Тэхен. Пропускал через себя каждое слегка нетерпеливое и грубое движение пальцев только потому, что нравилось слышать, чувствовать, как Тэхен держится, чтобы не сорваться. А так хотелось, чтобы тот прижал к кровати, обхватил одной рукой оба запястья и вошел до упора без раздумий, без лишних беспокойств, что будет больно.       Но когда Тэхен перевернул к себе лицом, захотелось спрятаться от проницательного взгляда карих глаз. Его взгляд бегло цеплялся за любое мимолетное изменение на моем лице: щеки побагровели сильнее из-за частого дыхания, брови нахмурились, когда тот вошел, глаза прикрылись от глубокого, но медленного толчка. Руки сами нашли шею Тэхена, сами обвили ее и сжали, склоняя ниже. Шлепки стали звонче. Сбивчивые стоны заглушали возню и шум машин, что были так далеко от нас.       Ладони вмиг похолодели. Я, в надежде их согреть, приложил к напряженной шее Тэхена, а потом в голове что-то щелкнуло. Положил ладони тому на щеки, приподнял его голову и выдавил: «Смотри на меня». Тэхен замедлился, тяжело дыша в такт моим хриплым вздохам, словно ждал, что скажу еще что-нибудь. Поджав губы, Тэхен вновь набрал темп, не отрывая взгляда.       Ну же, посмотри в мои глаза. Разве он не видел, как я горю внутри? Разве он не видел, как застывшие слезы в моих глазах смешиваются с пожаром, который я не в силах и состоянии потушить?       Так хотел, чтобы он заметил, как я смотрю на него, пока он курит, пока он кому-то отвечает в телефоне или молчаливо растягивает вино в бокале. Чтобы заметил, как я стал отводить взгляд, как стал краснеть и смущаться любого его движения в мою сторону. Я мечтал, чтобы он обратил на меня внимание — это единственное о чем я так постыдно попросил его сейчас.       Чем резче и глубже были толчки, тем сложнее было держать себя в руках. Не сдержался первым и отвел глаза от Тэхена. Запрокинул голову с режущим душу мычанием. Вся комната лопнула, как мыльный пузырь, когда острые зубы Тэхена впились в шею, когда его жилистые руки сжали бедра до онемения, когда он вогнал член до упора, кончая почти со скулежом.       Он, как всегда быстро отпустил меня. А так хотелось, чтобы обнял еще раз. Мне все равно, что от него пахло потом, что его живот липкий от моего семени. Эти оправдания жалкие и мелкие для меня. Вот бы он дал мне еще один миг, одну секунду согреться в его тепле, пока не наступит рассвет.       Однако утренний вой и крик машин вырвал из сна. А когда открыл глаза, меня разбудил холод постели.       Я бы хотел попросить его не оставлять меня. Ведь я не хочу потерять его.