Суглинок

В этом есть что-то от общей жизненной философии и что-то от СДВГ с сопутствующей нескоординированностью движений, но, когда Стайлз проскальзывает на траве и падает лицом в землю, он продолжает бежать без заминки, как будто смена плоскости и предполагалась. Он не чувствует боли падения, потому что прямо сейчас карабкается по склону, загребая траву пальцами, выдирая её пучками вместе с дерном. Под ногти забивается грязь, ладони исцарапаны и кровоточат. Стайлз останавливается только тогда, когда понимает, что не продвинулся и на полметра, только взрыл склон, бестолково перебирая руками и ногами. Под ладонями земля, жирная, мягкая, густая, как тесто для шоколадного печенья. Он возился с мамой на кухне, он помнит. Стайлз утыкается лбом в почву и переводит дыхание. Земля пахнет без всякой поэзии – землей. Тяжело и сыро. *** Когда становится ясно, что Лидия исчезла с собственной вечеринки, Стайлз говорит Скотту: "давай разделимся, чувак", и идет искать девушку своей мечты в заповедник. Темно, тихо и нет никаких следов, но в прошлый раз Лидия ушла именно сюда. И бродила здесь голой. Стайлз старается думать об этом, а не о том, что произошло, когда они со Скотом так же искали другую девушку в заповеднике. Половину девушки, если быть точнее. Он надеется, что зависимость не прямая пропорциональная в духе "чем больше девушки, тем больше дерьма". В основном, он действительно переживает за Лидию. Опасно находиться в лесу в полнолуние. Опасно быть одной, когда они не знают, что делать с канимой. Он тоже один, но у него есть шокер и немного отчаянной смелости. Выйдя на небольшую полянку, он отвлекается, чтобы достать из кармана звякнувший сообщением телефон. Когда он снова смотрит вперед, между деревьев уже стоит крупный волк. И, ладно, может быть, про смелость он немного приукрасил. Волк смотрит на него, не моргает, не двигается, не издает звуков. Он крупный, больше средней собаки, но по-волчьи костлявый. У волка ярко-голубые глаза, и... Оу, это дерьмо-дерьмо-дерьмо! Ночь, полнолуние, омега. Шокер стреляет примерно на четыре метра. Волк прыгает на два. А оборотень в своей полной форме в полнолуние? Кто знает. Стайлз не хочет быть тем, кто выяснит, а потом унесет это знание с собой в могилу. Оценка ситуации умещается в семь секунд. Потом Стайлз медленно-медленно суёт телефон обратно в карман одной рукой, а второй выуживает из другого кармана шокер. Вместе с этим он делает первый медленный шаг назад, подавляя желание сорваться с места. Нельзя бежать от волка. Или от собаки? Неважно. Волк обнажает зубы и низко рычит. И делает шаг за ним. Стайлз думает: "к черту". Стайлз разворачивается и бежит так быстро, как может, и спаси его бог. Через десять минут Стайлз хватает ртом воздух так, будто его ударили под дых, лежит на земле, упираясь спиной в склон, и он весь в грязи, и это обосраться как страшно. Из пространства между деревьев на него снова смотрит волк. Стайлз старается осторожно продвинуться к ближайшему камню, похожему на орудие для убийства крупных хищников, метрах в пяти от него. И начинает заговаривать зверю зубы, которые "почему такие большие? Чтобы поскорее съесть тебя!". – Эй, чувак, подожди минутку, окей? Я все понимаю, да, ты большой и крутой, но я знаю местного альфу. Дерека Хейла. Я типа его лучший друг. Я ему как брат. Может, кузен. Он всем говорит, что перегрызет за меня горло. Разве тебе нужны неприятности? Я уверен, что нет. Эй, большой, крутой, славный парень... Он не успевает достать до камня и теперь уже не успеет, потому что волк встаёт между ними. И он близко. И от него воняет собакой, зато не воняет падалью, а Стайлз всегда думал, что должно пахнуть гнилым мясом. Но какая разница, умрет он от вони или от зубов? Стайлз жмурится, когда волк склоняется ближе. Волк вдруг широко и слюняво лижет его щеку от подбородка к виску, едва задевая краешек губ, а потом немного отодвигается. Совсем немного – так, что Стайлз продолжает чувствовать звериное дыхание щекой, но теперь на коже оно оседает уже немного остывшим из-за расстояния. И волка начинает выламывать и выкручивать, – это Стайлз видит, когда открывает глаза – и под шкурой у него смещаются, перестраиваясь, кости и деформируются мышцы. Когда Стайлз моргает, в щеку ему уже немного тяжелее дышит Питер Хейл, и широкие плечи у него голые, а ниже Стайлз не собирается смотреть. Кто его знает, когда и почему Питер Хейл воскрес. Честно говоря, Стайлз рассчитывал на письменное уведомление за две недели до (или хотя бы на пару предупреждающих выстрелов). – Дядь! – напряженно и возмущённо вскрикивает Стайлз, отшатываясь. – Это ебать стремно, дядь! Ты ебать стремный, ты знаешь? – Суглинок, – говорит Питер, – на вкус, как новая жизнь.