La grâce de Dieu

Wires — The Neighborhood

      Один по-мерзкому скрипучий голос всегда звучал в его голове. Он мог хвалиться тем, что самолично внимает речам самого Бога, вот только радости в этом не было никакой. Dieu leur pardonne, car ils ne savent pas ce qu'ils font.       Чуя ненавидел всего две жалкие вещи: ложь с предательством и Дазая. Хотя, будь он честным, даже одну — Дазай и эта самая ложь едины. Он жил бок о бок с бывшим напарником, доверяя тому, ведь Осаму — единственная хрупкая цепь, держащая его у земли. Он ведь всегда приходил вовремя. Не давал потерять контроль, не давал сорваться, не давал умереть. Но он врал. Слишком часто и жестоко. Безбожно соврал и о своей гаденькой натуре, в один день, четыре года тому назад, все таки дав Чуе потерять контроль, сорваться с пахучей ржавой цепи и умереть в ужасе. Ах, какое невообразимое множество раз Чуя умирал? Тот раз хотя бы был последним.       Дазай ушел — не удержать на поводке самого себя. Взорвал напоследок машину — не погнаться и не остановить. Растоптал грязной подошвой туфель сердце — не оклематься.       Он изнемогал от ярости так сильно, что даже порча не смогла забрать главенствующее место у боли. После бури пришел мелкий дождь. Чуя помнит из темного вечера дня смерти по-правде все же святого Оды только одно — истерика. И он сам, что лежал обессиленный на полу теперь безжизненно пустой квартиры. У двери недоставало одной пары темных туфель. Без черного плаща вешалка в прихожей казалась мертвенно пустой. Потеряв нарочито яркий голос, стены оглохли. С уходом заплесневелого старого пришло и что то новое и раньше незнакомое — слезы.       За то как радовался Арахабаки!Это неспособное мыслить, как думал Чуя, бездумное и тупое животное бесконечно шептало мерзкие идеи в голове, и хотелось просто прострелить собственную черепушку, лишь бы оно заткнулось. Бог был счастлив. Думал, что оказался свободен, ведь Дазая Арахабаки боялся. Изнемогал от страха, дергался в тисках с противным звоном в захолустьях разума Чуи. Бился головой о стены собственной темницы. Ведь он знал, каким ничтожным становится рядом с ним. Бархатного и до омерзения насмешливого голоса больше не слышалось. Рук, обернутых в медицинские бинты, рядом не было. Арахабаки не находил более взгляда чутких янтарных глаз, что будто бы действительно видели его в глубине души Чуи. Он слетел с катушек. Маленькая овечка с большими голубыми глазами больше не смогла держать обломанными рогами створ.       Чуя искал свое спасение, пытался найти Дазая везде, чтобы тот просто напросто спас его от освободившейся беды. Прошу, заставь его замолчать!       Безумство рогатого Бога огня и разрушений глубоко пустило корни в человечьем разуме. Змий-совратитель, он старался и старался выбить почву из под ног у Чуи, заставить его снять так мешающие свободомыслию перчатки и дурную шляпу. Вынуждал короля отдать корону. Какой из него король то? Смех и только. У него была и свита и советник, но не осталось ни того ни другого. Пал король. Чуя разломал корону пополам, из золота излил новые силки для внутреннего паразита, а драгоценными камнями оттуда заменил себе глаза. Ненависть Арахабаки усилилась.       Спустя четыре года, вновь смотря на Дазая через призму холода граненного камня, он уже не показывал ни радости, ни печали. Стоя рядом с ним, ненароком касался его руки или волос, и голос безумного от страха Бога замолкал надолго. Головная боль с этим уходила. Сиденье у руля занимала душевная.       Он не мог находиться рядом с Дазаем, но был вынужден раз за разом переступать порог его квартиры, когда становилось невмоготу. Он не хотел сию минуту обнимать его за шею, сдирая мешающие тронуть кожу бинты. Не хотел ощущать на своей коже чужое горячее дыхание. Но руки со спрятанными шрамами и рубцами оглаживают его тело. Мягкие губы оставляют темные засосы от скулы и до шеи. Темные и слегка волнистые волосы лезут на лицо мешая обзору. Нежные, с долей отчаянных, но незамеченных извинений, поцелуи прогоняют боль прочь. Ритмичные движения заменяют сердцебиение. В низу живота связывается тугой узел. Он дерет кожу на лопатках этого человека, надеясь оставить его частичку себе. Чуя стонет и извивается под ним, дабы подольше оставаться в безопасности. На секунду забыть о боли, страхе и вере. Остаться невесомым. Без слез, без жизни, без любви.