Невыносим

Со звонким стуком он ставит бокал стеклянный и с мастерством вертит бутылку многолетнего вина в руке. И ещë раз, и ещё, и ещё, и ещë… В душном помещении воняет сладостью тянучей, горечью алкоголя и пóтом завсегдатаев, сидящих здесь уж часа три. М-да, даже кошатиной из Кошкиного хвоста дышать приятнее, коты хоть душу успокаивают. Дилюк смотреть не хочет ни на одного из них, этих алкоголиков, но иногда глаза поднять заставляет ленивое любопытство и раздражающее беспокойство. А где же, где же… —…Здесь, господин Дилюк. — рука перед лицом машет. Винодел медленно моргает, а брови, автоматически будто, хмурятся слегка. — Забегался на работе? Или, скорее, застоялся. — И вам добрый вечер, капитан. — руки тянутся привычно к бутылке одуванчикового. — Ох, нет-нет, господин. Не сегодня. — запястье мягко перхвачено, губы перчатку целуют. Липкие пятная вина, сегодня протëкшего; Кэйа вылизать еë готов. И не только еë. — Я хочу чего-то особенного… — перелазит нагло через стойку, бокал разбит, всем всё равно под алкогольными чарами. — …Чего-то самого сладкого, самого пьянящего...чего-то самого-самого. Есть ли у вас что-то, что утолит мою жажду, господин Дилюк? — Гхх… — зубы скрипят. Наглец, невыносим. Руки по торсу ведут, всё ниже и ниже. На колени отпускается, брюки в пыли пачкая, всё ниже и ниже. Кэйа, спиной прислонившись к какому-то шкафчику стойки, за бëдра тянет к себе, на столешницу локтями опереться заставляя. — Уф… Капитан… — винодел не знает, сопротивляться или поддаться шалости. Мысль о сладострастии спонтанном с Кэйей будоражит, злит и заставляет мокреть. — Ах, господин Дилюк, вы знали? Обожаю свежевыжатый сок. — пальцы сквозь ткань штанов гладят, дразнят, заставляют течь. Он упускает момент, когда эти же штаны стягивают и трут уже через бельë. Пятно липкое, влажное и теплое. Дилюк терпит, но с каждой секундой терпеливость его становится шаткой. Стойка высокая прикрывает, как язык горячий по пятну проводит, и винодел содрогается. Мокрую киску ласкают сквозь трусы, она уже набухла и покраснела. Капитан отодвигает ткань, промокшую в слюне и в смазке, теперь клитор облизывая кругами, прикусывая, посасывая. Кончик языка по губам проводит, все складочки вылизывая. — Мхм, Кэйа… — Дилюк дëргает бёдрами, но их держат, сжимают. Он хнычет тихо, на пару с проклятиями невнятными, за край столешницы хватаясь. Если б не перчатки, остались бы следы прожженные. Трусы неуклюже вниз тянут, а затем носом в лобок утыкаются. Волоски красные, колючие. Кэйа проводит языком по вагине всей, смакуя естественные соки. Это его любимый напиток. Полуденная смерть не сравнится. Винодел почти сгинается, стоя на ногах дрожащих. Он просто надеется, что стыд этот не понятен никому здесь, чëртовым пьяницам, в их чëртовом пьяном бреду. Холодные ладони капитана на ягодицы нежные ложатся, нажимают, киской полностью к лицу прижаться заставляя. Смазка по подбородку течет со слюной, пока язык скользит по ритмично сжимающейся дырочке. — Мья~умф…! — вырвалось из его рта, заглушено рукою. Во влагалице вошли-вышли, вошли-вышли… Так горячо и гладко, и так мало. Дилюк насаживается на язык хаотично, не совсем думая. Да, совсем уж не думаешь, что закончишь вечер вот так — сбрызнув на лицо капитану кавалерии. Ему это понравилось, кстати, чертовка. — Только не говори, что кончил от того, что отлизал мне… — Вы настолько низкого мнения обо мне, господин? — Тогда…? — ...Я дождусь конца вашей смены, мой член тоже. — Угх…! Невыносим.