Никогда не доверяй монстрам

03:27 забудь, что ты это видел

      На Дерри остался след.       И свои следы загудели под кожей, словно ночной путь домой, где каждая тень грозится выступить из глухого переулка, чтобы стащить у тебя кошелёк       или жизнь?       Загудели ещё вчера, когда автобус проезжал мимо полей, брошенных чернеть до весны, и грунтовых дорог, по которым лучше ни за что не срезать путь — об этом знал каждый местный паренёк, даже те, кому матери запрещали гулять дальше Мемориального парка, и даже заики-неудачники или парни с дурным языком и толстыми очками — и дощатых зданий, забытых среди равнин, словно забываешь свои заметки в оставленной на вокзале книге.

03:27 если тебе дорога жизнь — не приходи

      В город Билл приехал уже после заката. До мотеля добирался пешком, покусывая непрогретый сэндвич с заправки и ёжась — не то от холода, не то от воспоминаний. Дерри, готовящийся к зиме, в каждой погасшей витрине и в каждой цокающей по влажному асфальту дворняге, и в каждом силуэте, что курит около телефона-автомата, напоминал город, оставленный в детских кошмарах и подростковых мокрых снах. Объяснить это ощущение всё равно что добежать до горизонта — он пытался, хотя, может, ему не хватало таланта, на что намекал преподаватель креативного письма — или всё равно что думать о медузах, которые живут в океанской бездне тысячи лет.       Программа о них шла в мотеле по телику. Билл уложил сырую подушку более сухой стороной и лёг, оставив ночник экрана, — засыпая, он думал о том, что эти медузы наверняка общаются каким-то своим образом в вечной глубине. Телепатией.       Связями. Прикосновениями?       И они никогда в жизни не видели человека.

03:27 ты здесь?

      Проснулся он уже в сумерках — номер лишь сильнее отсырел за ночь. Билл включил горячую воду и грел ладонью стылый кончик носа, разглядывая себя в зеркале в веснушках зубной пасты. Других у него всё равно не водилось. Все веснушки получил Джорджи, как и все солнечные подарки — улыбки-загар-характер-родительскую-любовь.       Тебе достались подарки от Луны.       А они ценнее?       Холоднее, пожалуй.       Когда он вышел из номера, срывался снег. Билл сунул руки в карманы, теребя пальцем дыру в подкладке плаща, и словил взглядом мальчишку на велике, который катил в сторону Канала. Отец говорил, что в этот мотель привозят проституток — легкодоступных женщин, он так их звал — и они с парнями, проезжая мимо, сами сворачивали головы — увидеть бы хоть одну.       Усмешку сдул ветер.       Сыпал снегом на почерневшее соломенное пугало — его оставили у выезда на трассу сидеть верхом на парочке гнилых тыкв. Билл знал кое-кого, кто огорчился бы, взглянув, — точно заметил выброшенные на свалку детские игрушки. Сказал бы, что дождь и ветер принесли пугалу дикую душу с полей. Ну кто так обращается с душами?       Своя тоже — оторвалась ветром от дома.       И её поймали в паутину, точно мушку.       Как и парней, которые отмечали красных кардиналов в своём птичьем атласе, и девчонок, что прятали синяки под длинные рукава летом, или ребят, что с отцами убирают камни с полей. Как и Джорджи — тем утром, когда он следовал за своим корабликом из парафина и бумаги.       Они — я? — знали?       Их — меня? — кто-то звал?       Зовёт?       Под горячий рот, полный клыков, — на взбухшие от влаги листовки пропал-пропала — и он сам       позволил ногам вести себя — пускай прокладывают новые пути между его родной Уитчем и Пустошами. Станут цокающими бродячими собаками и заблудшими корабликами — когтями, что ждут в темноте.       Он, даже уехав из Дерри с семьёй, ходил там — читал чужие истории — из детства, из барахолок, где куплены заколдованные куклы, из прогулок по мутным ручьям дальше Мемориального парка — пока старики ставят часовни около лесных съездов. Ведь когда-то они тоже срезали путь, где не следовало, и видели последние телефонные столбы в конце дорог, где ты мог подглядеть одним глазом на них       и они никогда не видели человека       Большинство историй — выдумка, но если ты знал, ты знал       у нас призраки       призраки       призраки в машине       в три часа ночи звякнул компьютер. Билл отвлёкся от книги, потирая глаза костяшками — между чашек с остывшим кофе и банкой выветрившегося энергетика он порыскал очки — не найдя, катнулся к монитору.

03:19 дерри

03:19 мастерская грея

03:19 билл?

      Зажмурился — слова зашлись помехами от бессонной рези в глазах, что водится у каждого студента в три утра, —       и сообщения исчезли.       Его звали домой.       забудь, что ты это видел       если тебе дорога жизнь, не приходи       ты здесь?       дерри       «Мастерская Грея»       Билл поднял взгляд — и у самого зачесалось под кожей, словно воспоминания змеились зимним ветром по позвонкам — на вывеску.       Если тебе дорога жизнь и если ты умный парень, уноси ноги отсюда, — только злость кипит жарче любых доводов, а любопытство проникает глубже всякой злости, а старые шрамы — пара видимых на рёбрах и призрачные царапины под ними — тянут куда больнее всех.       И рука провалилась в звон колокольчиков.       Свет не горел — свет здесь по обыкновению не горел, лишь мерцал рыжий фонарь у окна, словно краденый с древних улиц.       Дверь толкнула в спину ручкой — смелее, смелее, Билл — и, клацнув, погнала его на суд перед местными.       Следили за ним с полок. Билл прижал к бокам локти, лишь бы не задеть его созданий — его автоматонов. В мастерской пахло, точно в старом комоде. Он так и представлял себе шкафы обедневших поместий — тут жила былая роскошь, привезенная из Старого Света и утраченная в «Волмартах» среди полок с фигурками «Фанко». Её выменяли на мир, где выучиться в университете мог даже мальчишка из такого глухого города, как Дерри.       Иначе таким бы, как Грей, прислуживал.       Хотя нет — у богатых талантом тоже дыры в карманах. Прислуживал бы иным — для кого создана вся эта роскошь.       Сам не знал бы, куда приткнуться. Отец говорил, у них в жилах течёт кровь ремесленников и фермеров. Мать прятала что-то с Востока. Рассказывала неохотно — не доспросишься. Может, поэтому и получился такой — не здешний и не тамошний, не свой и ни для кого.       Словно тоже создание с этих полок. Некогда раздобыл себе душу и сбежал с солнечным мальчонкой — притворимся, мол?       Притворяться устали. Вернули его домой.       Билл прошёлся — свет из-за прилавка тянул за руку, поманивая и хвастаясь, точно подмастерье, — он только мне позволяет касаться своих кукол. Рискнёшь? Если жизнь дорога — гляди, девчонка за пианино, что сыграет тебе мелодию, каких не слышали человеческие уши, или юнец-волшебник, который откроет тебе твоё будущее, если найдёшь верный ключ. Или вот       Он встал около одного. Хмыкнув и поднеся пальцы к собственной брови.       Как нечто, что всем сердцем ненавидит людей, может создавать что-то настолько прекрасное и человечное?       Такие вещи способны приютить дикую душу, дать ей ночлег или       похитить       Билл протянул руку к глухой коже.       Джорджу тогда понравился именно этот автоматон. Клоун-мальчишка с тёмными волосами (как у тебя, Билл) и голубыми глазами (как у тебя, Билл!), что держал фотоаппарат — а если завести его ключом, мальчишка поднимал руки и делал снимок. Только кадры исчезали, стоило вынести на улицу, — Джорджи бежал дома к матери с отцом, голося, и те       снова чудишь, сынок?       Мальцу — по возрасту, самому — поздно.       кончай чудить, Билл       Билл ощупал шёлковую бровь, что наискось рассекло пареньку, словно он тоже в детстве попал в аварию на Уитчем-стрит и заработал шрамы       как у тебя, Билл       — Ты что-то ищешь?       Рука дёрнулась обратно в карман, словно всполошенная птица.       Голос из-за прилавка тихий — как он помнил, дробит сердцебиение на высокие ноты. Билл потёр пальцы внутри кармана. Обжёгся, видать, тут любое прикосновение оставляет следы       как у       И свет чутка поблек — сам, мол, выкручивайся, тебя предупреждали. Тут не я главный, а он.       Трусливый предатель.       — Как и все, — ответил Билл.       Шагал к прилавку медленно. Ноги не то с улицы замёрзли, не то здесь онемели, будто кукольные. Только бы волнения ему не выдать — а разве от него скроешь?       Он и выглядел так, словно явился из воспоминаний. Вполоборота к салону, волосы зачесал, напомадив, — меж блестящими прядями залегли бороздки от когтей. Свет-подмастерье мелькнул было по белой рубашке, где воротник вдавился ему в шею, и пригладил тьму пиджака, лизнув запонки, — об маску только разбился.       Хозяину не угодил.       Из воспоминаний никак не удавалось выудить его лицо — таяло, словно утренний туман над озером.       — Мой б-брат любил приходить сюда. — Билл шагнул ближе. — Возможно, вы его помните. Ему нравился автоматон с ф-фотоаппаратом.       — Он много кому нравится, — отозвался Грей.       — А вам?       Ещё шаг.       Перчатка загорелась и погасла, словно осёкшаяся свеча, — Грей лишь взмахнул рукой.       Билл опёрся локтями о столешницу — смахнул с неё звёзды капель, что принёс с собой на плаще.       — Невежливо в-встречать гостей в маске, — заметил он.       — Гостей, скажешь? — Грей хмыкнул.       Будто перебирая словечко по звукам — с привкусом свистящих букв на раздвоенном языке.       — Художник — это чистый лист, Билл, — добавил он. — А ты — не мой гость.       у нас призраки       призраки в машине       Билл мог бы ему возразить — здесь ведь вся его душа в этих работах, уж верно не в безликой маске — лишь в горле пересохло, словно там забились все их разговоры, оборванные задолго до последнего слова.       Он поднял руку. Грей не дёрнулся, чтобы остановить, — позволил коснуться. Блик заиграл следом — ну давай, давай, испорть, тебе же хочется. Как будто тянет вспороть свежую глазурь на торте.       Хотя бы раз в жизни. Маска грелась под пальцами, точно предупреждая — обожжёт, стоит тронуть под ней.       Неужели Грею никогда не хотелось ничего испортить?       — Я надеялся, что ты забудешь, — сказал он.       И перехватил запястье. Ткань перчаток укрыла, точно остывающий воск — без осечек, выходит? — поглаживал его, обводя косточку.       Билл вытянул другую руку — Грей схватил и её. И       плащ шелестнул о прилавок. Кеды лишились опоры — только успел цапнуть коленом о столешницу и крутанулся, как лопатки впились в стол. Заелозил подошвами, подтягивая себя дальше от края.       Словно иначе не закрепится ритуал.       Маска склонилась над ним. И свет исчез, точно приструнили пальцем, как шалого щенка. Сердце билось из груди Грею навстречу. Вблизи от него тянуло мелом и известью — пудрой и красками — Билл открыл рот, словно силясь отыскать языком вяжущий запах кожи.       — В-вижу, как ты хочешь, чтобы я ушёл, — заметил Билл.       — Хочу.       — И чтобы я тебя не трогал.       Костяшки приникли к меловой прохладе, мараясь известью, — Грей склонил голову набок, точно кожа электризовалась сквозь неё. Притянул его к себе и стукнулся своим ртом о его недвижимые губы. Целовал, словно настоящие — вот-вот разомкнутся и       сожрёт тебя целиком       Ему же хочется?       Под пальцами бился горячий пульс, словно у них одна кровь на двоих — рассечёт губу и разрисует его маску — никогда больше от меня не отмоешься.       Художник — это ведь не чистый лист. Это волшебник, что крадёт у тебя дыхание в обмен на своё сердце.       Ему уже дышать не давал, воротник удавкой впился. Шёлковая нить скользнула в волосах. Билл нащупал ногтем узел, точно избавление.       — Не смей, — пробормотал Грей.       — Или что?       — Если о тебе узнают…       Потянул ленту, и края упали на щёки колокольчиками.       Плащ впился под мышками. Стол заскользил, визгнув под резиной кед, — и он едва расслышал, как маска разлетелась звоном по другую сторону прилавка — как бы не свои кости.       Заглушили объятия тьмы.       В объятиях Грея — поймал его, дав приземлиться на ноги. Лишь вдохнуть не позволил. Навалился, тиская между собой и прилавком, впившимся в живот. Билл оттолкнулся и саданул ему в грудь плечами — выбил хрип в макушку, — а желание лишь сильнее распалил.       Руки под одеждой исступлённые. Шарят у самого сердца, точно обменом недоволен и ему мало и надо ещё и нужно всё.       — Я же… — шепнул Билл.       Слова перехватил рот — горячий и голодный. Грей сдёрнул плащ, чтобы не мешал терпким касаниям его перчаток, нащупал соски, точно вживляя ему под кожу тепло с морозной улицы.       Зализывал борозды шрамов на рёбрах — единственные видимые, точно пара нитей, какими сшиты куклы.       Если спрашивали — откуда они? — отнекивался. Всё равно ведь на одну ночь.       — Я же больше ни о чём не мог д-думать, — выдохнул Билл.       Грей коснулся его шеи, втягивая-вдавливая-щипая губами. Словно хищное животное — молодое и сильное — что решило поиграться с добычей, прежде чем вспороть ей когтями живот.       — Ты т-тоже был…       — Мне даже трогать тебя мерзко, — прошептал Грей.       Его перчатки — тебе подарки Луны — блеснули перед лицом. Грей оттянул их, начиная с мизинца.       — Почему?       — Люди… Грязные. Как плохая удача.       А касался его, словно испытывая свою судьбу, — губами ласкал за ухом, пробуя раздвоенным кончиком языка на вкус. Лицо гладил, словно рисовал черты своим единственным возлюбленным созданиям.       Красил щёки не прирученные солнцем — только своей Луне Билл на поцелуи в ладони не скупился.       Ты тоже был — никак не решался спросить — ты тоже был человеком?       Ты был мальчишкой с потерянных листовок, сбежавший прочь от семьи, или мужчиной, что проклят своим племенем. Изгнанник, что напугал всю деревню своим чертовьим ремеслом.       Билл подался под когти — пускай прикосновения оставляют следы, пускай плавят, словно выковывая ключи к его аниматронам.       Одна рука спустилась на грудь, прижимая к себе, — Билл губами обхватил подушечку пальца, лишь бы распробовать его таланты и заразить своей дурной удачей. Пальцы Грея пахли воском и кровью — отдавали горечью на языке.       Наглотался её сполна и всё равно пришёл за добавкой. Выходит, мать с отцом были правы — что-то в нём есть чуждое — вот и просился в чуждые руки.       Знают, как с ним обращаться.       Когти царапнули ширинку — сквозь джинсы Грей поглаживал привставший член. Чиркнув по змейке, словно о кресало — от пламени бы побереглись, никто их спасать не станет.       — Люди грязные, — повторил Грей. — И желания у них грязные.       Билл прикусил подушечку пальца — человек и есть его желания. У самого и грязных полно, и возвышенных — его ремесло ведь тоже всё равно что свет фонаря над входом в мастерскую.       Грей отщёлкнул пуговицу. Доверял ему или нет, а пробрало вниз по ногам до дрогнувших коленей, будто мальцом встречаешь здоровенную собаку без поводка и намордника.       Погла-адь, она не кусается.       Грей такого не обещал — кусался. А гладил осторожно, лишь подушечками, словно изучая его тело — словно изучая, как сильно ему мерзко-противно-грязно хочется. Джинсы вместе с бельём спустил до коленей.       Билл стиснул бёдра — не то страх перед человеком — не нравлюсь? — не то страх перед хищником — а вдруг понравился? Грей мокро целовал спину, растирая рукой ягодицы — пускал под кожу щекотку-мурашки.       И сейчас мерзкий, правда?       Скользнул ниже раздвоенный язык — Билл не успел прикусить вздох в ладони.       — Достань, — пробормотал Грей. — Во втором ящике.       В ящике, где собрались кисти и краски. Билл вытянул шею и приметил банку вазелина.       С крышкой еле справился — предвкушение подгоняло — и, макнув пальцы по фалангу, завёл руки за спину. Грей перехватил — чтобы самому подвести к дырке. Позволил, как не давался никому больше, — Грей целовал ему ладони, пока сам себе разминал горячные мышцы, покусывал-посасывал костяшки, пока дырка их к себе не пускала.       Давило внутри, словно там всё нетерпение копилось, — а будет сильнее и больше.       — Иди сюда, — прошептал Билл. — Поцелуй меня.       Грей слушал — расцветил ему шею искрами. Тушил слюной, словно лечил ему царапины и грозился оставить поверх новые. С члена скользнул к мошонке — внизу живота дёрнулось, словно в первую настоящую дрочку — и Билл дёрнулся назад сам. А думал, от когтей придётся — выходит, от самых терпких прикосновений.       Их Грей не жалел. Гладил бёдра, растирая у дырки, точно сквозь ткани-кожу-мясо нащупывал пальцы внутри.       Билл выгнулся к нему задницей — Грей рыкнул в ухо.       Зашипел ему в ответ.       Если люди грязные, зачем тогда целовал? Зачем тогда лез в брюки?       Пальцы Билл высвободил и сцапал одну из перчаток, чтобы руку вытереть. А его любовник бы брезговал? Грей щекотнул по ягодицам, расстёгивая ширинку.       Членом потёрся меж них — уж слишком много вязких-липких-грязных желаний, ни одному, ни обоим вместе не выдержать. Билл навалился на прилавок. Отпечатки пятнали бездонную тьму, словно листья, упавшие в пруд — не от того ли кружилась голова?       Не от того. Член толкнулся в дырку — Билл привстал на носки, открываясь навстречу. Внутри давило не то что от пальцев, а всего проглотил. Кто из них двоих ещё самый голодный?       Греевы ладони шлёпнули на худощавые бёдра, словно вот-вот прорвут кожу и располосуют мышцы вдоль волокон. Билл и не заметит. Сам виноват, он ведь говорил       не приходи       Грей ведь тоже       Хватанул зубами футболку с его плеч — спрятать в ткани своё рычание. Тянул-кусал-рвал хотел того же с ним?       Билл рычать не стеснялся.       Словно Грей заполнял следы, оставленные в прошлый раз, — вдавливался в него, нагоняя жар внутри. Подавался к нему — раскрыться навстречу ещё глубже, как бы не поинтересовался, какой по счёту примерял к нему ключ.       Единственный верный.       — От тебя несёт человеком, — процедил Грей.       — А чем… — Билл вдохнул. — Чем ещё?       — Огнём.       И футболка влажным мятым теплом вновь легла на плечи.       Билл откинул голову, подставляясь ему, и обхватил его бедро сзади — мышцы, что без когтей не проткнёшь, твердели в ритм толчков.       Грей повёл носом, перебирая волосы, — втягивал запах, точно хищник на охоте.       — Ещё дождём, — сказал он. — И зубной пастой.       — Р-роб…       — Свежим хлебом. Соломой и кофе.       Вкусный? — переплетая их выдохи и пальцы, что под веками слёзы вскипали.       — Ты… М-м…       — Что, Билли?       — Т-ты скучал по мне?       Грей внутри толкался сквозь плавленый воск. Тискал рёбра-грудь-ладони, целуя за ухом, — на языке запах соли-пота-соломы-кофе-зубной-пасты.       — Роб, — позвал Билл.       — Что?       — Когти.       — Прости. — Вместе с поцелуями в висок. — Прости. Не ранил тебя?       Не как в прошлый раз? Теперь насмерть, теперь точно в самое сердце.       Заглаживал вину — под его руками немел, точно Грей впрыснул в него анестетик, как бы в обморок не упасть с дрожащих ног. Только в кишке горело — не отключишься.       — Хорошо. Нет… Всё х…       Чистой перчаткой Грей коснулся его члена — тёр пальцем головку и собирал влагу. Из дырки выскользнул на остатках смазки, и Билл опёрся ладонями о прилавок — не доверяя ни собственному дыханию, ни ногам.       А теперь мерзко? Теперь тоже грязно?       Пускай глядит.       Пускай мучается.       Грей оделся быстрее него — не дал рассмотреть лишнего дюйма кожи, он и руки теперь прятал в карманы брюк, словно обворованный старинный мим.       Подхватить джинсы пришлось самому — змейку Билл застегнул, лишь пуговица никак не давалась, и он съехал на пол так. Грей одёрнул брюки на коленях и сел рядом. Тьма и брызги слёз и собственные ненадёжные глаза разглядеть его не позволили.       — Твоя рука, — сказал Грей.       Билл раскрыл ладонь и — ц-с, ах, задел всё-таки — кровь вилась по запястью, и на ладони краснел тонкий серп Луны.       — Дай мне.       — М?       — Не бойся.       Нахмурился — руку Билл поднял и застыл на полпути, словно страшась, что откусит, не с одним ведь из своих полуночников делил сигареты после постели. Их ритуалы завершались иначе.       Грей подхватил руку в свои горсти, поднеся к губам.       — Р-разве тебе не противно?       У рта темнела ямочка. Грей поднял взгляд, и глаза на миг сверкнули медью — обернулись зеленью тины, словно заволокло безмятежностью в сонливо тёплый день. Билл и из этого омута хлебнуть готов. Где только ни бывал уже.       Роберт весь острый — из острых клыков и скул, и взглядов. Одни губы у него мягкие. Под ними даже боль исчезла, словно выпил её всю, как яд из укуса. Сам не отравится хоть?       — У тебя человеческое лицо, — прошептал Билл.       — Неужели?       Чушь.       Сбрендил? Разве видел у людей такие лица?       На него и не взглянешь прямо — Грей словно призрак в углу фотографии. Ускользающий сон и воспоминание, каким делишься лишь с кем-нибудь особенным.       — Я… — Грей хмыкнул. — Слишком увлекаюсь людьми, пожалуй. У нас это не поощряется.       — А т-твои автоматоны?       Он перевёл взгляд искоса.       — Люди тоже изображают монстров. Зачем — ты как считаешь?       Билл пожал плечами.       — Потому что они к-красивые. Или чтобы пощекотать себе нервы.       — Чтобы пощекотать нервы, — отозвался эхом Грей.       И его щекотал — до сих пор внутри всё дрожало.       Билл отнял руку от губ, словно чтобы уйти первым, пока его не бросили. Как друзья или мать с отцом, что звонили, меняясь, по праздникам, — для них он ведь тоже уродец.       А не был бы, не нашёл бы здесь «Мастерскую».       — Но ты тоже был человеком, — повторил Билл.       — Это ты с чего взял? — вздохнул Грей.       В лице не изменился, только чудилось — если приложить руку к его груди, можно узнать много секретов. Словно от них у него тоже теперь есть ключ.       А будущее предскажет? Точно бывший юнец-волшебник.       Может, и не был. Тогда лишился бы своей надежды.       — Наверное, ни с чего. Говорят же, что таких п-парней не существует.       — Я не… — Грей облизнул губы. — Парень.       — Как скажешь, — Билл усмехнулся.       — Тебя это пугает?       Или?       Тоже улыбнулся — клыки зажемчужили эмалью. Как бы не оправдал свою славу — страхи и сами старые, из времён, когда жизнь была темнее и детскую колыбель подвигали ближе к родительской кровати в особенно хищные, свистящие холодом из окон, зимние ночи.       Наверное, удивились бы, что монстрам они безразличны — лишь бы оставили в покое и огоньки не гасили по дороге. А подарки в часовнях всякому путнику приятны.       Для Грея зажёг бы самый яркий огонь. Если им по пути, предложил бы ему свою руку.       Грей опустил голову — и причёска рассыпалась, чтобы спрятать поцелуи в плечо.       — Я тоже скучал.       — Сильнее, чем я? — заюлил Билл.       — Ради тебя я научился стучать по этим клавишам.       Билл потянулся к нему — встретил поцелуй, как давнего любовника. Впитывал тепло с его губ, пока Грей позволял — раскрыл рот, пуская внутрь, как сам никогда прежде не делал. Язык на губах юркий и гладкий и оба кончика по отдельности ласкали.       Видать, правда не человечий.       Теперь Грей оторвался первым, и от этого не закололо — легче сделалось. Прощаниями он не грозил. И ямочки никуда не исчезли, что коснуться можно, и тепло во взгляде всё ему целиком. На него и те, кто не звал мерзким, никогда так не глядели. Грей взял его за руку и пригладил большим пальцем — свет прикорнул в их ладонях, словно принимая нового хозяина. Миря старого — не сердись на него, он дурак, но ты не сердись, вы же одинаковые с ним.       — Тебе бы пошли когти, — пробормотал Роберт.       — Д-думаешь, я мог бы…       Не закончил вслух. Он без слов догадается, — думаешь, я мог бы остаться с тобой? Если моё сердце уже здесь?