Малолетка или Станция "Мост Счастья"

Свет тускло разливался по кабинету математики, окрашивая янтарными бликами кабинет и бросая синие холодные тени от предметов. На задней парте первого ряда зачем-то открыли окно, хотя на улице уже был октябрьский холодок. Хоть была только середина осени, на улице уже темнело ближе к пяти часам вечера. Из открытого окна доносился северный ветерок, колыхая занавески. Учитель математики монотонным голосом рассказывал что-то про синусы, косинусы и ещё что-то из мира математики, то и дело виновато шмыгая носом и потирая глаза, отгоняя сонливость. Стояла тоскливая тишина. - Когда столовая? – спросил кто-то у кого-то с интересом. - Через пятнадцать минут, - ответили ему или ей. Фёдор приподнял голову с парты и вяло посмотрел на своего весёлого бодрого товарища и соседа по парте—Колю Гоголя. Николай с энтузиазмом клеил в учебник по алгебре какие-то вырезки из газет и журналов. Николай и Фёдор были теми счастливцами, кому ‘’повезло’’ сидеть за последней партой у открытого настежь окна. Николай быстро глянул в тетрадь Фёдора, в которой были выписаны аккуратным маленьким почерком математические закорючки. Фёдор снова опусти голову на парту и сонно моргнул, стараясь отогнать навевающую дремоту, сковывающую его тело и разум. Чувствовал себя Фёдор так себе: голова болела от очередной бессонной ночи, живот покалывал от голода, дёсны слегка кровоточили, глаза болели от тусклого освещения. Свои пальцы Достоевский давно не чувствовал от холода и озноба. Кто-то задорно хрустел сухариками на соседнем ряду, кто-то честно пытался решить задачи, но таких было немного. Большинство просто спали или ёжились от холода. Фёдор в мыслях ругал непутёвого учителя, который открыл окно, хоть на улице был октябрь, да и к тому же учитель сам уже начал шмыгать носом. Достоевский мог сказать, чтобы закрыли окно, но тогда бы математик начал бы кричать, и этот ор бы занял тогда бы и перемену. Тем более у учителя была клаустрофобия (боязнь замкнутых пространств). Фёдор глянул на Николая. Лампа бросала янтарно-золотые блики на белые волосы Николая. - Спи, если хочешь, - в полголоса сказал Николай на ухо Фёдору, оторвавшись от своего занятия. – Я тебя разбужу, когда надо будет. - Чтобы ты потом списал? – усмехаясь сказал Фёдор и сонно моргнул глазами. - Не, я уже давно у тебя списал, пока ты дремал, - беззаботно ответил Николай и махнул рукой. – Через тринадцать минут звонок на перемену наконец-то. Кстати, как я погляжу, ты уже давно замёрз, - сказал Николай, обнимая Фёдора за плечи и громко сопя ему на ухо. Достоевский тихонько улыбнулся и сонно посмотрел на Николая. От близкого контакта с товарищем Фёдор начал немного согреваться. Блаженное тепло разливалось по телу Фёдора, а сон быстро охватил тело, но мозг всё-таки продолжал работать. Фёдор любил Николая за понимание и теплоту, а Николай просто был убеждён в том, что влюблён в Фёдора, а Фёдору давно было известно о симпатии Николая и отвечал ему взаимностью, да и к тому же они были соседями по комнате. - О, смотри! Видишь, Осаму сюда идёт! – оживлённо зашептал Николай, тряся Фёдора за плечо и стараясь разбудить его, но тот почему-то словно специально не хотел просыпаться, так как Коля хорошо знал Фёдора, Достоевский бы давно проснулся бы. Николай оказался прав: по коридору шёл Дазай Осаму, а за ним торжественной походкой шагал Чуя Накахара и с важным видом ел пирожок с мясом, которые продавали в магазине напротив их детдома. Николая не раз Сигма угощал этими пирожками за то, что Коля помогал Сигме с русским языком, но потом Николай перестал их есть после того, как Николай ими траванулся от переедания. Фёдору тогда пришлось просидеть всю ночь возле Николая, вынося каждые двадцать минут тазик с рвотой. Сигме было тогда стыдно перед Николаем, но Фёдор быстро успокоил Сигму и сказал, что Николай был сам виноват в переедании пирожками. Этот запах знал весь детдом, а этими пирожками немало отравилось от переедания. Учуяв этот запах, Достоевский сразу же резко распахнул глаза и резко сел. Чуя доедал пирожок снисходительно смотрел на окружающих его людей: во-первых: он не разу не отравился от переедания, а во-вторых: он не толстел. Николая перекосило от воспоминаний и ощущений от переедания этими пирожками. - От говнюк! Вот гадина! – В негодовании сказал Николай и поморщился. Николай был просто готов прибить Чую за пирожок, но разум подсказывал, что лучше пока драться не надо. Да и к тому же Чуя владел навыками карате. Дазай плавным шагом зашёл в кабинет и оглянул класс. Учитель в удивлении посмотрел на Дазая и отложил в сторону учебник по алгебре. Нечасто ему приходилось видеть, а то и разговаривать с детьми из иностранного класса. Да, математику доводилось вести уроки у детей, говорящих на украинском или казахском языке, но с японцами ни разу. О Дазае и Чуе он много слышал и знал, что Дазай и Чуя одни из лучших учеников среди детей из японского класса и что те часто переписываются со своим опекуном, который не может их забрать. Но по поводу второго были только слухи. Достоевский быстро глянул в сторону Осаму, но сразу же снова прикрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Фёдор сам не знал почему ему так тяжело смотреть на Дазая и находиться рядом с ним. Дазая он не то чтобы не любил, нет, даже наоборот, Дазая он считал приятным и интересным человеком, но этого Достоевский к своему сожалению не мог понять. Фёдор повернулся в сторону Николая. Тот искоса смотрел на Сигму, который старательно что-то писал в тетради по математике. Лавандовые шелковистые длинные волосы Сигмы сейчас при тусклом освещении были бронзово-розовыми. Чуя с важным видом доедал пирожок, а Дазай смотрел вниз себе под ноги, почти не шевелясь. Наконец-то Накахара доел свой трёхклятый пирожок с мясом и с гордым видом выкинул пакет в мусорку. - Мы соберём подписи тех, кто хочет прийти на завтрашнее мероприятие, - сказал учителю Дазай своим приятным картавым тихим голосом. Чуя в знак подтверждения кивнул головой и недоверчиво глянул в конец первого ряда. Накахара внимательно посмотрел на последнюю парту, которая ёжилась от холода и обнималась, чтобы хоть как-то согреться. В классе действительно было холодно, но никто не имел права закрывать окно. -А можно вопрос? – спросил Накахара вызывающим тоном и не дожидаясь ответа, сразу же спросил, - А чё окно на распашку? Холодно ведь. Вот, смотрите, тут уже у всех сопли! У меня уже от этого холода мурашки по коже! – Чуя в знак подтверждения тоже шмыгнул носом и пихнул в бок Осаму, чтоб тот тоже в качестве поддержки Чуи шмыгнул носом, но Дазай даже кашлянул, чему обрадовались ученики, у которых зуб на зуб от холода не попадал. Николай мысленно похоронил Чую, Фёдор тихонько усмехнулся, а Дазай присвистнул. Учитель недовольным взглядом оглянул сверху вниз Накахару и недовольно шмыгнул носом. Чуя не обращая внимания пошёл собирать подписи на согласие пойти на мероприятие. Математик всё это время сверлил недовольным взглядом Накахару, но оглядев класс, медленным шагом подошёл к окну и закрыл его. Сразу резко температура в классе поднялась, а ученики повеселели и радостно шмыгнули носами и благодарно посмотрели сначала на Чую, а потом на учителя. Математик недовольно смотрел на Чую, но как-то не хотел кричать. Дазай медленно подошёл к парте, за которой сидели Николай и Фёдор. Те сразу же отодвинулись друг от друга и посмотрели на Дазая немного с недовольством. Николай быстро сделал размашистую роспись в бланке о согласие и быстро отложил ручку. Посмотрев на Фёдора, Николай заметил замешательство на бледном лице Достоевского. Достоевский сидел, застыв на месте и не шевелясь, держа в руках ручку. Дазай стоял перед ними, уперевшись локтями в стол и держа близкое расстояние с Фёдором . Осаму задержал взгляд на пару секунд, смотря Достоевскому в глаза своими большими нехарактерными для японцев глазами, которые переливались в свете лампы от медового цвета к цвету горького шоколада. По крайней мере так казалось Фёдору. Фёдор был готов провалиться сквозь землю. Николай недовольно кашлянул, давая о себе знать. Достоевский быстро поставил бланке свою маленькую аккуратную роспись и отложил ручку, смерив Дазая недовольным взглядом. . Осаму быстро кивнул головой и ушёл с листом бумаги. -Чё так долго? – спросил Чуя у Дазая и недовольно хмыкнул. – Ты там ходил две минуты и двадцать три секунда. У Чуи была привычка считать время по секундам. Иногда Дазай любил за эту привычку Накахару, а иногда был готов убить его. - До свидания! – крикнул на прощание Накахара и махнул бланком в воздухе. Дазай молча оглянулся и улыбнулся. Когда они ушли, математик облегчённо перекрестился, хоть и был атеистом. Фёдор молча смотрел им в след и немного устало махнул рукой. Дазай и Чуя решили пойти через коридор начальных классов. В коридоре не светил свет, только потёмки проходились сквозь большие окна, которые прикрывали ажурные занавески. В коридоре стоял большой аквариум с декоративными рыбками. - Смотри, Скумбрия! Эй! - обратился Накахара по кличке к Дазаю, говоря уже на родном им японском языке. – Тут твои сородичи! Дазай усмехнулся и махнул рукой. - Кстати, Рыжий, дай мне список пожалуйста. Пожалуйста! – попросил через некоторое время Осаму у Чуи. - Ты кого Рыжим назвал? – недовольно спросил Чуя, отдавая список и косо глядя на Дазая. Дазай быстро принял от Чуи, принимая список и ища ему нужную фамилию. …Николай кое-как вытащил сонного Фёдора из кабинета и потащил по коридору его, то и дело натыкаясь в неосвещённом коридоре то на углы, то на швабры, оставленные уборщицей тётей Зиной, то на какие-то стоящие для чего-то горшки с цветами. Всё это время Николай то и дело как-то ругался и недовольно сопел. - Ну блять когда нам освещение отремонтируют? – негодовал Николай. – Я из-за этого освещения почти зрение посадил! Вот бы им морды набить! Достоевский не слушал Гоголя. Он только покорно шёл за Николаем и сонно моргал глазами. От столовой Фёдор отказался. Николай пообещал принести ему в случае чего-нибудь из столовой если потребуется. А сейчас Коля вёл его спать. - Гоголь! Достоевский! – кто-то крикнул сзади. По визгливому крику пара быстро догадалась, что это кричал Тараканиус – учитель латинского языка. - Я сейчас только Федю доведу до комнаты, а потом в столовку! – не дожидаясь вопроса ответил Николай, стараясь как намного быстрее забежать за угол и скрыться от учителя. - Как же он бесит меня, - недовольно сказал Николай, поднимаясь с Фёдором по лестнице. – Если бы можно было ему по роже треснуть…, - мечтательно протянул Коля и глянул на Федю, которые еле-еле переставлял ноги и тёрся плечом об стену. - Не знаю Я бы в этот момент бы предпочёл бы поспать, - ответил Достоевский и сонно зевнул, прикрывая рот ладонью. Наконец-то Николай и Фёдор дошли до второго этажа. Их комната находилась прям возле лестницы и было очень удобно не ходить в глубь коридора. Комната была правильной прямоугольной формы с высоким потолком и покрашенными в белый цвет стенами. Кровати были односпальными, находясь напротив друг против друга, а между ними стоял квадратный деревянный кухонный стол возле большого окна с ажурными занавеска, деревянными рамами и просторным подоконником, на котором было удобно что-либо ставить или даже сидеть. Вид окна выходил на другое крыло, в котором жили младшие классы. В комнаты так же находился письменный стол с ящичками, который стоял у раковины. Если бы не Фёдор, любящий чистоту и порядок, то Николай давно бы тут развёл мышей и тараканов. Личных вещей ни у кого особо и не было. Для одежды учеников были выделены стулья, на чьи спинки они и вешали свою форму. У Фёдора была своя лично подаренная директором скрипка, которою ему приходилось хранить под кроватью. Скрипку Фёдор любил и иногда мог играть на ней, выходя на балкон. Николай и Фёдор быстро отшвырнули в сторону портфели и пошли кто куда: Фёдор сразу же полетел не раздеваясь и не снимая обуви на кровать, а Николай начал жадно пить из свой кружки оставленный с утра квас. - Наконец-то, - блаженно прошептал Гоголь, облизывая губы. Фёдор быстро уснул. В приоткрытую форточку поддувал ветерок, колыша занавески. Коля тихо возмущался, так как эту форточку на днях сломали чудесным образом электрики, когда проводили по комнатам электричество. В столовую Николай решил пойти чуть попозже, так как сейчас была возможность быть задавленным первоклашками. Да и как раз Сигма где-то через минут десять пойдёт в столовую. Главное его надо опередить, чтобы как-то напугать. Николай всоинил испуг на лице Сигмы. Обычно Сигма сначала белеет, через некоторое время зрачки сужаются, а потом на впалых щеках появляется румянец от гнева. Николай про себя усмехнулся. Поддувал ветерок, слегка колыша занавески и нежно-розовые лепестки герани, которая была им подарена бывшей учительницей по биологии Марии Романовной. В комнате стояла прохлада. За окном было уже давно темно. Ярко светил диск луны, отливая малиново-красным оттенком. Луна была на удивление большая. В воздухе начали витать первые хлопья снежинок, не смотря только на середину осени. Фёдор крепко спал. Этот сон был впервые за эти два года здесь проживания крепким и полноценным. Фёдору снился май. Тёплый ласковый цветущий май. Его родной любимый старенький городок со своими тихими скверами, хрущёвками с голубятнями и пестреющими клумбами, тихая речка, по которой ходили иногда баржи, их старая выбеленная школа, со всякими зарослями и вишнёвым садом, который после уроков любили школьники обдирать. Чтобы полакомиться вишней, школьники иногда сбегали прям с уроков. Их тихое кладбище с белым мощным забором на передней части и решёткой на задней, эти белые кусты лилий и красные маки и анемоны, которыми было всё кладбище засеяно, могила матери, которая находилась на краю кладбища под большим старым ясенем. Феде снился последний майский день перед тем, как покинуть навсегда этот город. Май всегда был тёплым, цветущим и немного грустным. Но эта грусть была приятная. Уже ближе к середине мая в их городке продавали шариковое мороженое на улице и можно было уже во всю купаться на речке. Фёдор помнил деревянную голубятню, выкрашенную в розовый цвет. Крыша была розовая. Возле голубятни ещё росли кусты белых розовых пионов. На зиму этих голубей куда-то увозили, и Федя иногда соглашался поиграть с соседскими мальчишками в этой голубятне. Также во сне появились улицы его родного города. Фёдор помнил эти большие широкие улицы, покрытые мостовой и эти тихие узенькие улочки, по краю которых росло множество деревьев, спасающих своей тенью людей от жары. Ему снился Парк Ленинского Комсомола. Да, этот зелёный парк с его бесчисленными кустами, в которых было здорово прятаться во время пряток, с его газонами, покрытых мягкой нежной травой по щиколотку, с его могучими широкими деревьями, с его мраморными белыми античными статуями, с его маленьким фонтанчиком в глубине парка, в которых бросали монетки, чтобы сбылось желание, его цветущие яблони и груши, которые росли прям в парке. А ещё возле парка был цирк, в который каждый год ходили толпами мальчишки и девчонки. Возле стояли лавки мороженого и сладкой ваты. А ещё возле цирка стояла фанерная фигура размеров метр и шестьдесят один сантиметр. На фигуре была нарисована фокусница Дина в чёрном с серебряными блёстками купальнике. На голове девушки была корона из перьев, а в руках она держала маленькую рыжую мартышку. На её плече сидел попугай какаду и возле ноги сидел тигрёнок. На её фокусы приходили смотреть толпами из года в год и не разу скучно не становилось. И всё это начиналось с первого дня мая. И цирк, и купание на речке, и прогулки по парку. Май всегда был каким-то особым месяцем в их городке. А ещё Феде пришла во сне мама. Лицо мамы он не помнил, за те шесть лет после её смерти он забыл. После её смерти отец какие-то фотографии забрал себе, а какие-то зачем-то сжёг. А ещё после смерти отец сжёг какие-то письма пачками, которые он достал из маминого комода. Эти письма он не разрешил читать Феде и сказал, что это чужие письма читать нельзя. Федя помнил мамину зелёную блузку с белым кружевным бантиком у воротника, её нежные руки, её тонкую шею, но только не лицо. Федя всегда боялся смотреть матери в лицо, почему-то какое-то чувство стыда или страха он испытывал. Но вот пришла она во сне попрежнему в своей длинной чёрной юбке, зелёной блузе с ажурным воротником, с той же причёской. Мама улыбалась нежной грустной улыбкой. На улице был тот самый ласковый цветущий май, они стояли во дворике какой-то хрущёвки под цветущей вишней возле той самой голубятни. Людей почему-то нигде не было, только ветерок лёгкий играл в кустах пионов и колыхал ветки, тихонько срывая нежно-розовые лепестки вишни. Мама стояла прямо и тихонько улыбалась. Фёдор изумился, когда увидел мамино лицо, это была его копия. Федя очень походил на свою маму внешностью. “Федя, я по тебе скучала!” – сказала мама, грустно улыбаясь. Федя стоял, не в силах пошевелиться. “Федя, почему ты молчишь? Почему ты не обнимаешь меня?” – спросила задумчиво мама. Федя не знал почему, но он не мог пошевелиться. Мама подошла к нему своей твёрдой походкой и нежно обняла Федю за плечи. ‘Федя, я ведь скучала по тебе, если бы ты знал!” – воскликнула мама со слезами. Федя стоял, не шевелясь, но по лицу текли слёзы счастья. Тело было всё свинцовое, занемело, говорить не было сил. Мама продолжала обнимать, плакать, рассказать о совей любви к сыну и о том, как она по нему скучала и звала его к себе. Тут в дали раздался зов. Это был голос Коли. Он звал его. Силы сразу вернулись к Фёдору, и почему-то какое-то чувство подсказывало, что лучше не идти с мамой. Сквозь слёзы Федя отпихнул от себя мать и обнял на прощание. Голос звал издалека, воздух становился прохладней, но май как и всегда был маем. “Мама, прощай!” – сказал на прощание Федя и махнул рукой на прощание. Перед глазами всё расплывалось. Расплывался дворик, расплывалась голубятня, расплывалась вишня, расплывалась мама, что-то звало. Надо было идти. И он пошёл.