Хлыст в руке твоей

            Рыжий круг солнца лениво ползёт к горизонту, постепенно скрываясь за верхушками деревьев. Имир мерно отсчитывает про себя секунды, сидя на коленях перед сложенным им костерком, не отводя взгляда жёлтых инфернальных глаз от светила. Отрывается лишь когда оно почти полностью скрывается за гладью леса, оставляя миру в напоминание о себе последние лучи, подсвечивающие облака. Имир запаляет костёр щелчком пальцев, и встаёт, оставляя его разгораться в центре их небольшого лагеря.       «Пора», — думает он, бросая последний взгляд в сторону зарницы заходящего солнца.       «Пора», — шепчет в голове голос Настоятельницы Храма, пока Имир медленно движется на ставших непослушными ногах к фигуре Мезарена, сидящего на стволе поваленного дерева, держащего на коленях двуручную секиру, полируя её с нежностью матери, баюкающей дитя.       «Пора», — говорит Имир в слух, снимая с пояса свой кнут и протягивая его спутнику. Голос, как и рука с кнутом не дрожат, волнение перед грядущим выдают лишь нервный румянец, так отчётливо выделяющийся на белой коже тифлинга, и закушенная губа. Мезарен поднимает взгляд, принимая тяжёлый кнут, и словно бы взвешивает его в руке. Зачем только, ведь это орудие, это оружие, Мезарен знает не хуже владельца. Сколько раз он видел его в руке Имира, сколько раз держал сам? Этот ли кнут, или многие другие, испробованные им в Храме, или вообще не кнут, а многохвостые плети, ремни, розги — сколько инструментов боли видел Имир в его руках, сколько раз сам был инструментом, из которого эти руки извлекали песнь, услаждающую слух их богини? И все же, каждый раз был словно бы первым, и Имир чувствовал это не только в себе. Тягучесть, предвкушение, даже почти страх — невысказанные чувства двоих сплетались вместе в диком, первобытном танце, подстегивающем эмоции от дальнейшего действа.       Лицо Мезарена редко выдавало его истинные чувства, но Имир знал, как впитывать чужие эмоции, как сыграть на струнах чужой души песнь откровения. Мезарен редко говорил вслух, но Имир был способным учеником, и познавал уроки наставника иными путями. Мезарен уже научил его многому: отличать наказание от награды, даже если и то, и другое оставляло на коже ноющие алые следы; принимать и признавать боль, трепетать пред ней и любить её, как отражение богини, как смысл жизни. Научил терпению. Научил строго дозировать боль, заставляя переносить тягостные недели, а порой и месяцы между порками, не выпрашивая и не нарываясь. Неумеренный по натуре своей, Имир стремился к боли и удовольствию неустанно, и злился, не получая желаемого, но вскоре осознал и этот урок. Осознал, как именно Мезарену удалось сохранить священный трепет, овладевающий ими перед каждым ритуалов, даже спустя столько лет, проведённых в служении Ловиатар.       Имир опускается на землю на колени, лицом туда, где зашло солнце. Тьму ночи теперь разгоняет свет костра. Этот же свет играет в рыжей косе, переливается на золотых украшениях на изогнутых рогах. Освещает белую спину тифлинга, когда Имир стаскивает просторную рубаху через голову, и аккуратно разглаживая её на коленях. Худощавое тело в отсветах пламени кажется поразительно трогательным и хрупким. Мезарен поджимает губы, поймав себя на таких мыслях. Это хрупкое тело способно выдержать испытания, от которых сломались бы многие. Взгляд скользит по шрамам, старым и новым. Чужеродным, от меча и огня, и своим, родным. Нанесенным собственной рукой.       Имир нетерпеливо поводит плечами упертых в колени рук. Несдержанный юнец.       — Начинай. — короткий приказ хлещет первым ударом, пока ещё только словом, но Имир слышит, как кончик кнута с тихим звуком оседает на землю.       — Дева Боли, Ловиатар, — имя богини слетает с губ одновременно с коротким стоном, выбитым поцелуем хлыста, но Имир не сбивается, — Госпожа страданий моих, взываю к тебе, — ещё удар, чуть ниже крыльев лопаток, сильнее предыдущего, — даруй преданным последователям твоим знаний и с-сил!       Два удара подряд, крест-накрест, заставляют стиснуть зубы, удерживая крик. Рано. Он может выдержать больше. Мезарен не щадит его, рассчитывая силу ровно настолько, чтобы не сломать кости, не рассечь мышцы. Кнут в руках Имира — оружие, он знает вкус крови, он несёт смерть, жалит без промаха, режет и душит. Руки Мезарена знают ему иное применение. Снова свистит рассекаемый воздух.       Удар. И ещё один. Ещё.       Имир наконец чувствует, как жар от жестоких укусов кнута расползается по всему телу, тягуче устремляясь к низу живота, и ниже. Он прикусывает губу, стискивает в пальцах полотно рубашки, и продолжает:       — Наставь и укажи истинный путь к на-ашей цели, — контроль над голосом ускользает, как песок меж пальцев, молитва Имира срывается на крик, плод жгучей смеси боли и удовольствия, — Проложи дорогу стенаний и крови, дозволь нам поддержать огонь, разожженный тобою!       Очередной удар бросает вперёд, заставляя упереться ослабевающими руками о прохладную землю. Кнут соприкасается с телом все чаще и злей, Мезарен кладёт следы друг на друга, намеренно заставляя их пересекаться в причудливом кровоточащем узоре. Слова молитвы Имира становятся прерывистей и теряют осмысленность, все чаще перемежаясь стонами и выкриками. Жреца в Храме за такое облили бы ледяной водой и заставили бы повторно пройти через ритуал, снова и снова, пока он не сделал бы все, как положено. Или не сломался бы. Но они не в Храме, здесь на многие мили вокруг никого, кроме них двоих, да и Имир — не жрец в традиционном понимании. Он не молит Ловиатар о заклинаниях, лишь о мудрости и наставлении, и богиня дарует их, правя рукой Мезарена.       Ещё несколько ударов, последние из которых падают на ягодицы, прикрытые тонкими льняными штанами — можно сказать, поощрение за выдержанный с честью ритуал, своеобразный способ для Мезарена высказать удовлетворение послушником. Имир на них стонет уже совершенно развязно, не скрывая удовлетворение собственное. Он продолжает стоять на четвереньках, силясь подавить дрожь в теле, выправить дыхание, переживая жаркую пульсацию лона. Хочется больше, хочется продолжать, но молитва окончена, ритуал завершён. Одинокая капля крови щекотно скользит по ребрам, и, задержавшись на мгновение, падает на землю.       — Вставай. — хрипло доносится сверху, и Имир чувствует руку Мезарена на своём плече, которая тянет его вверх. Кожа на спине расходится болью, когда мышцы приходят в движение, и тифлинг судорожно втягивает воздух, давя стон и напрягая бедра, между которыми снова становится жарко. Выпрямляется, прикрывая глаза, чтобы справиться с головокружением. Сильная рука на плече не даёт упасть, даже пошатнуться не позволяет. Имир вытирает лицо, от пота — не от слёз, и заглядывает в глаза своему возлюбленному палачу. В его взгляде нет ничего, кроме безразличного холода, который не в силах растопить даже пляшущие блики костра, но тягучее тепло в ягодицах и рука, так и не отпустившая плечо, уже говорит Имиру достаточно. Он улыбается, чувствуя, как трескается сухая кожа искусанных губ, и притягивает к ним другую руку наставника, все ещё сжимающую кнут, снова свернувшийся кольцами. Мезарен с тихим вздохом отводит взгляд, подталкивая послушника к лежанке у костра.       Имир с удовольствием растягивается на животе, ощущая, как опустившийся рядом с ним Мезарен аккуратно промывает раны, а после наносит остро пахнущую травами заживляющую мазь. Следы ритуалов нельзя лечить магией и зельями, Ловиатар учит принимать и упиваться болью, извлекая из неё урок, но и воспаленные и загноившиеся рубцы будут оскорбительны для взора богини. К тому же, боль никуда не уходит, думается Имиру, когда пальцы Мезарена безо всякой нежности проходятся по особенно чувствительному месту на лопатке. Имир шипит и слегка ерзает, за что Мезарен бесцеремонно бьёт его свободной рукой по заду, безмолвно призывая угомониться. От этого действия стыдливый жар, только успокоившийся, с новой силой приливает к лону Имира, но он лежит смирно, лишь вцепляясь пальцами в кожу спальника. Хочется опустить руку, прикоснуться к себе, но сейчас — нельзя, а к моменту, когда Мезарен закончит обрабатывать его спину, желание пройдёт. Возбуждение всегда ускользало от него легко, рассеиваясь утренним туманом. Впрочем, Имир не сильно печалился об этом, умея упиваться сполна теми краткими моментами его невесомого присутствия во время порки, не собираясь требовать большего, чем ему положено.       Жаль только, что Имир не настоящий жрец Девы Боли. Ведь тогда этот ритуал можно было бы повторить на рассвете…