Порядок

— Ты в порядке, Саймон? И каждый раз он отвечал капитану неизменное "да, сэр". Но нет, это было не так, и, похоже, командир понимал это, раз спрашивал не впервые; видел пустые, застывшие глаза своего бойца. Помнил Прайс и другой взгляд, когда миссия пошла наперекосяк, и Соупа убили. Быстро и без затей, просто внезапно нагрянувший враг разметал их группу, нанес невосполнимый ущерб и, получив порцию ответного огня, скрылся. Но то был последний бой его лучшего бойца, одного из лучших. Парни знали на что шли, против кого шли и всё равно попали в засаду. Отсылая отчёт в рацию, он смотрел, как Гоуст подошёл к телу напарника, опустился на одно колено и положил ладонь в перчатке на плечо своего друга, качнул будто хотел разбудить. Повернул лицо в маске к капитану, его блестящие карие глаза смотрели на Прайса, спрашивая словно: он, что, правда, мёртв? Капитан?... Да. В порядке. Саймон был, есть и будет в порядке для любого, кто спросит, но не для себя. Он никому не расскажет о боли в душе, которая скручивала, заставляя задыхаться. Ни словом не обмолвится о тех ночах, когда он просыпался в поту и слезах, которые, думал, уже никогда не увлажнят его ресницы. От глухих стонов и боли в челюсти, из-за того как крепко он сжимал зубы, чтобы не кричать в голос, когда кошмар отпускал его, тихо нашёптывая на прощание страшные слова правды его теперешней реальности. А она такова, что он опять один, как и в начале времён. Люди не задерживались в его жизни, сами того не желая или видя его полное безразличие и отчуждённость. Но не Джон. Этот шотландец высвободил его из собственноручно возведённых каземат одиночества, расшевелил, разбудил его замёрзшее сердце, научил не быть одному. Многому научил, даже такому, о чём сам не знал. И всё то, что Райли думал надолго, закончилось в одну секунду. Ещё тёплое тело под рукой, остановившиеся глаза, до этого горевшие азартом, когда они резали провода бомбы, нелепая поза уже неживого тела. И взгляд капитана, когда он с закипающим в душе отчаянием поднял на него глаза, говоривший: это всё, Саймон, это всё, держись только. Держаться, капитан? Зачем мне держаться? Он что, правда мёртв? Но он, конечно же, держался всё то время: завершение миссии, возвращение на базу, ожидание в крематории, прибытие капитана и Гаса, недолгая дорога к морю, спуск к обрыву, прощальные слова и прах его любимого человека на ветру, по пути к воде. Он держался, иначе не мог. А потом накрыло, плотно и тяжело, болезненно настолько, что даже спиртное не помогало. Внешне мало кто сказал бы, что с человеком в балаклаве что-то происходит; он просто казался больше и темнее, чем все остальные. А ещё взгляд. Если случайно перехватить его, то испытать можно было страх и смятение от того, что нёс он: боль и ужас, злость и отчаяние, и за всем этим, будто бы, смирение. Кошмары были ужасны, невыносимы и одинаковы. Один и тот же сценарий каждую ночь: закат, обрыв, тихая гладь воды, тишина и казённая металлическая урна для праха в руках. Вот только Соуп каждый раз, то стоял рядом, то звал издалека, то плыл в воздухе прямо перед растерянным Саймоном, глядя виновато и с жалостью. Иногда Райли тянулся к нему, неслышно моля и заклиная, прося прощения и возвращения. Порой прыгал с обрыва, вслед прозрачному облачку тающего на ветру праха, и либо взлетал, либо падал в бездну, просыпаясь на мокрых от пота простынях. В тех кошмарах он пытался сказать Джону всё что не успел, но, как бывает в тяжёлых сновидениях, он и рта не мог открыть, только мычал и давился слезами, а Соуп смотрел на него... или звал, откуда-то из-за спины, откуда-то, куда взглядом не дотянешься. Саймон сходил с ума от одиночества, впервые за всю свою жизнь. Он метался в своем разуме, как волк по клетке, пытался найти хоть что-то отвлекающее, хоть что-то. Но каждый раз память тащила из небытия взгляд синих глаз, урчание сонного голоса, ощущение горячей кожи, пазухи носа заполнялись фантомным запахом. Это давило к месту, обездвиживало, заставляло душу выть, как умирающего пса. Райли шёл в бар, напивался и возвращался домой, надеясь заснуть и не видеть снов, не видеть вообще ничего, не просыпаться утром. Джон оглянулся на него, взглянул на урну в руках Саймона, тускло блестящую алюминием, и шагнул в пустоту с каменистого уступа обрыва. Не упал и не воспарил, просто пошёл вперёд, ступая по воздуху, как по земле. Крик или стон – что-то рвалось изнутри, и, внезапно, Райли смог заговорить и крикнул вслед другу то, что казалось невероятно важным, настолько, что можно умереть, не сказав. — Джонни, что на двух ногах и кровоточит?! Но Мактавиш не оглянулся, будто не услышав, продолжил шагать в прозрачном закатном воздухе моря. Саймон, как одержимый, кинулся к краю обрыва, прокричал свой вопрос опять, поняв наконец, что более идиотского вопроса другу не подобрать, но кричал, чувствуя, как горячие слёзы копятся в глазах и стекают по щекам. Соуп всё же оглянулся, лицо его было печальным, но спокойным, и Райли готов был поклясться, что увидел слёзы в его глазах, точно увидел... или это его собственные так бликуют?... — Это ты, Сай, — ответил тихо Джон, задержал немного взгляд и растаял в оранжевом свете заката. Гоуст дёрнулся и проснулся, он был на своей кровати в одежде и обуви, лежал как попало, чудом не свалившись на пол. Привычно провел пальцами по глазам - мокро. В ушах всё ещё стоял голос напарника. Порывисто вдохнув, Саймон хрипло сказал: — Это я. Он был в порядке. Он будет в порядке. Нет.