Пшень

колесо из ста спичек

прокатилось на закат

разум мой невеличек

был бы этому и рад

индевеют осколки

праздной жизни на столе

размозжив недомолвки

погружаюсь в сон в земле

Тяжёлый полевой воздух скреб разнеженное нёбо и набивался плотными ватными комочками в горло. Помимо обычного запаха прелых трупов растений, которым когда-нибудь предстоит быть перемолотыми мирскими жерновами, бескрайность поля обволакивало что-то ещё — отвратительно-сладковатое и до невозможности тяжелое. У меня уже вошел в привычку ритуал послеобеденного побега из дома без цели и назначения — усталость каждый день накапливалась в мягких тканях, как охотничья дробь, и от нее становилось тяжело дышать. Автобус стоил мало, возможно, даже неприлично мало — оставалось сбросить непотраченную на газировку мелочь на очередной билет и сидеть на мертвой шкуре никогда не существовавшего зверя в позе эмбриона до самой конечной станции. А там уже и поле, и небо, и свинцовый воздух, оседающий в лёгких и приобщающий меня своей колкой тяжестью к полумертвому бреду этого места. Пшеница шелестела вокруг мертвыми стеблями, пытаясь напеть мне свою вечную колыбельную. Небо, не испорченное гноящимися язвами облаков, вползало в организм по частичке — давило сверху, пытаясь уложить спать. Так жарко — стало быть, скоро дождь. Представил, как войско прозрачных лент прошьет безграничность сухой земли, которая не смогла выкормить своих тянущихся в небо детей, и сразу же что-то скрутилось в звенящей пустоте желудка. Небо готово было укрыть меня серым шерстяным одеялом и уложить спать прямо здесь в пшеничную колыбель, и сдавленный теплый воздух обволакивал тело лёгкой проволокой. Казалось, бежево-сероватая пшеница с лёгким налетом зелёного оттенка была везде — шелестела справа, слева и снизу, лезла под кожу и в ноздри, загораживая поле зрения и смыкаясь одинокими повисшим колосками над головой, убаюкивая потяжелевший разум неразумной песнью. Пшеничная песнь. Пшень. О чем они поют? О чем может петь гарнизон пшеничных воинов, оставленных в поле на веки веков без цели и командира, склонивших головы перед невидимым богом в ожидании победы, которая никогда не придет? Может, это песня о безграничном отчаянии, а может, наоборот — о невыносимой лёгкости бытия, когда в лёгких колосится целое пшеничное море и больше уже никуда не надо стремиться, ведь все решено. А твое дело тогда — просто лежать здесь в поле и позволять дождю отмывать пыль с тяжёлых, наполненных зёрнами соцветий раз за разом, застыв во времени вдали от какого-либо пространства. Тогда-то я и заметил солдата. Сперва его тощее, гротескно набухшее от дающего жизнь дождя и трупных жидкостей и газов показалось мне грудой черного тряпья — пшеничный частокол хорошо смог уберечь свою тайну, обступая беспомощный силуэт со всех сторон. Удушающий запах сырой прелой гнили с упорством напирал на сухие пшеничные ароматы, раздирая ноздри первозданным отчаянием. Страха почему-то не было — инстинкт самосохранения как будто что-то выключило без моего ведома и контроля. Оставалась только неведомо откуда взявшаяся жалость, скребущая сердце. Кто бы это ни был, его даже не захоронили, вернув в лоно первозданной матери-земли. Подошёл ближе, шелестя полумертвыми стеблями, стараясь рассмотреть детали, пока ртутное небо все так же надавливало сверху. На толстой коже расцветали потоки черного и — совсем немного — красного, ярко закрашивая любые подозрения на остатки жизни в опухшей оболочке. Глаза по цвету напоминали разведенное водой молоко, навеки откисая в молчаливой пустоте глазниц и проваливаясь глубже и глубже в скрывшийся где-то под раздутыми слоями щек череп. Меж распухших от гниения губ выпирал вытолкнутый всесильными трупными газами бежеватый язык. Верхнюю часть головы прикрывала покрытая какой-то сероватой цементообразной пылью закруглённая каска. Некогда коричневатая форма давно выцвела под испепеляющими поцелуями солнечных лучей, приобретая бежево-зеленый оттенок. Она настолько сливалась с пшеничными массивами, что издали сложно было бы отличить ее от общего нагромождения растительных винтовок — единственным, что выделялось, были непокрытые части тела и размазанное бурое пятно на груди. Знаков отличия разглядеть не удалось, но и без того было понятно, что эта форма совсем не из Франции. Словно кто-то перенес ее сюда из другой эпохи сквозь ткань пространства и времени. Под одной из разбухших рук с полупрозрачными стеклышками ногтей лежало что-то коричневое и продолговатое. Присмотрелся — винтовка. Я, конечно, был не силен в военном деле, но подобным оружием в армии не пользовались уже долгие годы. Все выглядело старым и до невозможно истрепанным, но при этом нелогично новым — откуда здесь труп? Если бы я каким-то чудом действительно обнаружил мертвого солдата времён одной из мировых войн, степень разложения была бы куда больше, и от чего-то, некогда бывшего человеческим телом, остались бы одни лишь кости. Пшеничная простынь зашелестела сотней порывов ветра. Я попытался дёрнуться, заметить какого-то безобидного полевого зверька или озверевшего рабочего, но плотно сбитые шеренги армии тысяч колосков не выдавали своих партизан. Оставалось опустить взгляд на солдата в немом и, скорее риторическом, вопросе. Скорее всего, он уснул мертвым сном здесь ещё до неистово прогремевшей Второй Мировой. Пуля сна настигла добровольное тело ещё во время той войны, которую называли Великой, пока до человеческих умов не дошло, что может быть ещё больше и больнее. Опустил и сразу же отшатнулся. Нереалистичность происходящего скрутила все естество в бараний рог. Мертвая рука двигалась, вполне осознанно сгибая сустав и расправляя многолетние складки на пустоте одежды. Ноздри раздувались в бычьем примитивизме. Страх просачивался в сосуд сознания, но вместе с ним рассветало любопытство — как? Кто он? Если призрак, то откуда такое резвое взаимодействие с ошметками мира? Если воскресший мертвец, то почему его тело настолько изуродовано разложением? Ногти скребли по земляным полатям, цепляясь за опавшие пшеничные стебли, смотрясь на загрубевших пальцах неестественно — как чешуйки на дохлой рыбе. Наконец ему удалось опереться на плоскость грунта, выгибаясь тошнотворным мостом в луже трупного яда - только сейчас до меня дошло, что весь низ его формы пропитался зловонной черной жидкостью. Так мы и стояли в нелепой имитации расправляющего кольца удава и застывшего в холодце непонимания кролика, пока внезапно момент не разломился надвое. Поворачивая обтянутый неживой материей череп, он посмотрел своими молочными колодцами прямо в мои отвратительно живые глаза. — Я не желаю зла, правда, — сбиваясь на высокие, почти женские тона, выдавил я. Страх ненадолго ударил сердце ледяным кинжалом и сразу же вытащил, оставляя сверху корку из жидкого азота. Солдат просто приложил подгнившую руку к виску, касаясь редких остатков волос кончиками пальцев — знак уважения. Рука на винтовке не дрогнула, не двинулась даже на миллиметр, дабы скользнуть по некогда полированному материалу. Он не желал мне зла в ответ, и от этого на все тело накатила странная волна формалинового спокойствия. — Ты британец или немец? — его голос звучал сдавленно и размыто, словно он говорил со мной из-под воды. Почему-то именно так я его и представлял — растворенные временем, прополотые годами разложения и неизвестной силы ноты, словно пробуженные от глубокого сна. Казалось, в такой ситуации стоит испугаться, бежать со всех ног и запутываться в коконе пшеничного неба, становясь одним целым с этим полем, но страшно совсем не было. Внезапная мысль даже не удивила — ведь так обычно бывает в снах. — Француз, — фраза вышла на одном выдохе, вместе с которым незаметно для меня самого из нутра выскользнула частичка энергии и сразу же затянулась мутным войлоком. — Значит, мы победили, — хрип размыкающихся опухших черных губ не выражал ни радости, ни сожаления, просто вытягиваясь изо рта вязкой констатацией факта. На пару секунд показалось, что в нем прозвенела нотка чего-то скорбного, и от этого что-то толкнулось в стенки грудной клетки с обнаженным отчаянием. — Я… Не знаю, — едва вышло выдавить из себя слова, и дело было совсем не в ужасном произношении чужеродных английских звуков. — Все стороны много потеряли, и британцы, и немцы. У вас больше сотни тысяч погибло, и у немцев тоже. Я точно не знаю, сколько. Сердце сжималось тисками, пока в его заплывших глазах тухли какие-то остатки того живого, что до сих пор теплилось в разлагающихся складках. Он терял последнюю надежду, и я даже не знал, что мне сделать. Сейчас я даже не думал о том, почему он до сих пор остался жив в этом проклятом поле, прорастая в птомаиновую землю корнями разложения — все казалось само собой разумеющимся, и от этого в грудине сильнее распухла тьма. — А какой год сейчас? — несмотря на заметную, продавливающую тяжесть в голосе, солдат выговаривал слова спокойно и размеренно. Ему действительно некуда было спешить, да и мне тоже — рядом с ним время словно меняло свой ход, перестраивая все на свой неосязаемый лад. — Двадцать третий, — мой голос был похож на всепоглощающий шелест пшеницы. — Шесть лет… — возможно, мне просто показалось, но на его искаженном лице на долю секунды заиграла улыбка. — Шесть лет прошло, а я сплю… И сплю… — Сто шесть, сэр. Молочная муть в глазницах все ещё ничего не выражала, отражая серость неба. Сложно ли ему было осознать, сколько он лежал в этом поле, пока процессы гниения в его теле были остановлены на не слишком пагубном этапе какой-то высшей силой. — Сэр Эдвард Хорнсуорт, — казалось, он не был обеспокоен. В конце концов, когда ты мертв, не важно, сколько лет прошло, и столетия в конце концов сливаются в неразборчивую полосу. А ты все лежишь под небом, роняющим на тело капли дождевого прощения, и впервые за много лет позволяешь себе ни о чем не думать. — Жан Мойсан, — протянул я руку трупу. С некоторой расстановкой он протянул мне руку в ответ, стараясь сфокусировать заплывшие, слишком долго ничего не видевшие глаза на моей теплой туше. Явственно удалось услышать чавкающий звук, словно совсем недалеко пожирало скорбное мясо какое-то животное — затекшая конечность старалась исполнить свою главную функцию движения, оставленную где-то в прошлой жизни и занесенную прелыми осенними листьями. А может, и не осенними — в какой именно сезон убили Хорнсуорта, я точно сказать не мог, а спрашивать у мертвого о том, когда он умер, мне почему-то казалось некорректным. Человеческого тепла от рукопожатия я, ясное дело, не ощущал — пока не по-людски сильная ладонь сминала мою кожу и кости, создавалось четкое ощущение, что я держусь за наполненную водой резиновую перчатку. Правда, в резиновых перчатках не было полых трубок костей и пусть более-менее атрофировавшихся, но внезапно воскресших с новой силой каменных мышц. Всё-таки в нем была сила — хоть какая-то, пусть и пришедшая из другого источника, нежели моя. Оставалось лишь верить, что он не использует ее, чтоб воссоздать тот ад на земле, через который прошел сам. — Расскажи-ка мне, что случилось, Жан, — на секунду я мог поклясться, что из дыры его рта выскользнул ошметок чего-то черного и скользкого. — А то я все сплю и ничего не знаю. Пристрелили меня, а я и рад. Не победили только, это беда, ну да ничего страшного. У меня в винтовке ещё четыре патрона. С лёгким подобием улыбки Хорнсуорт шлёпнул гнилым мясом руки по прикладу. — Единственный друг мой, — слегка хохотнул он, отпуская мою безвольно повисшую конечность. — Я его Билли назвал. Младшего братишку моего так звали. Малой он ещё был на войну идти. — Вы победили в войне, — с неуверенностью в голосе и бесконечным щемящим осколком льда в сердце начал рассказывать я. — Вы, французы и ещё русские. Потом Россия стала СССР, а в Америке была Великая Депрессия. В Германии к власти пришли нацисты. — Кто? — мраморные шарики глаз опять потускнели. — Я просто солдат, брат. Я о таком даже не слышал ни разу. Что у меня осталось? Поле, да винтовка, да контузия. И я начал рассказывать. Рассказал о коммунистах и Гитлере. Рассказал про американцев и о том, что Британия потеряла многие колонии. Рассказал про Вторую Мировую и атомные бомбы. Вспомнил даже Чернобыль и войну в Афганистане. Рассказывал сумбурно, стараясь не свести все к скудным познаниям французской истории, но Эдварду, наверное, и этого было достаточно. Он лишь задавал вопросы, выискивая трещины в моем словесном изваянии, и я отвечал по мере сил. Казалось, с каждым сказанным мной словом я ощущал, что в него вливается что-то новое, что-то липкое и зловонное, выталкивающее из ран мелкие осколки прошлого. Сизое небо из вороненой стали сжималось и тяжелело, пожирая себя тысячами облаков из одинаковых облаков ртутных испарений. Хорнсуорт тоже заговорил, и родниковый потоп его искренности не смог бы остановить даже раздутый до невозможности язык. Рассказывал о том, что осталось навеки за плотным брезентом времени. О дивизиях и эшелонах, об окопах и обстрелах, о бомбардировках и всепоглощающем ужасе. Ужасе, который не заслуживала испытать ни одна живая душа. Чем больше времени протягивалось бельевой веревкой и затягивалось узкой петлей вокруг моей шеи, тем сильнее накапливался внутри железный налет усталости и колющего сострадания. Время от времени удавалось вырваться из стеклянного оцепенения и ухватиться за красную ленту страха — это правда было? Это действительно произошло тут, в поле, под небом, на этой земле? Внезапно солдат зашевелился — резко, как укушенная блохой собака — повернув голову в сторону полевого океана до упора настолько сильно, что казалось, что прямо сейчас я услышу щелчок. Что-то заставило его зверино всмотреться в пшеницу, и я подсознательно осунулся, отскользая подальше. — Иди скорее отсюда. Засиделся я с тобой. Голос резво вырвал из оцепенения, провозя лицом по гравию реальности. Что-то мне подсказывало, что он волнуется совсем не за то, что я могу промочить ноги и подхватить очередную разновидность простуды. — Куда? — недоуменно спросил я. Хорнсуорт, казалось, не был мертвым никогда — несмотря на неспокойные движения черного тела, прямо сейчас он был таким же человеком, как и я. Будто совсем скоро он возьмёт шинель и пойдет домой, не обращая внимания на запах гнили. — На станцию. Или просто на дорогу. Куда-нибудь, — отрывисто буркнул он, прошивая взглядами небо. — Во время дождя ещё хуже. Мы все вспоминаем. Я ж тут не один. Сердце забилось ещё сильнее, как утопающий котенок в брошенном в речку ведре. Пшеница вмиг превратилась из уставшей, но безусловно любящей всех своих человеческих детей, матери в нечто другое, чему я не мог дать подобающего названия. Оно воплощалось в мертвом отчаянии, перемалывая остатки всего света и костного счастья, и я был уверен, что все, кто остались в колыбели колосков, уже давно и бесповоротно сошли с ума. Облака сгущались и сгущались, словно подкрашенные китайской тушью, и в полумраке предгрозовой кататонии мне удалось увидеть их. Сотни тел. Тысячи тел. Тысячи выгнутых под невероятными углами конечностей. Обезжизненные тюфяки с мясом и страданием, навеки заточенные в гнилые оковы отжившей своё униформы. В глазах рябило от обилия бурого на черном, вростающего в ткань поля в вечном беспокойствии и голосящей внутри воробьиной стаей. Свернувшийся где-то в закутке сознания червь отчаяния развернулся — обратился оскаленной змеёй. Я побежал. Струсил, но окончательно побежал прочь, чувствуя пули обречённого взгляда в спине. Барабанная дробь грома подгоняла одеревеневшие ноги, как стрекот пулемета или далёкие взрывы снарядов. Пшеница била в лицо кнутами, и единственное, на что я надеялся — то, что не наткнусь на ещё одного солдата — и он уж точно не будет таким дружелюбным, как Эдвард. Уезжая в лоно родного города, я чувствовал в ушах сотни тысяч стонов утопающих в дожде и страдании мертвецов. Уже вернувшись домой, я забил имя Эдварда в строку поисковика. Пара профилей на линкедине, посредственная статья о Шекспире, какое-то видео о носорогах — и ни слова, ни единой строчки черным по белому о убитом солдате, заснувшем в поле и оставшемся там навеки. Никаких архивов, никаких воспоминаний в кучке разрозненных пикселей. Сколько таких, как он, было навсегда забыто и похоронено под завалами исторических событий? Сколько Эдвардов, Джонов, Робертов и Вильямов были навсегда утеряны для всего человечества, оставив нечеткий след лишь на паре семейных фотографий? Этого я, увы, не знал. Но удалось узнать кое-что ещё — правда, уже через несколько дней. Недалеко от города, в бесконечной полосе полей, был убит из огнестрельного оружия немецкий турист. Труп нашли и опознали не сразу — практически некому было бить тревогу по одинокому клерку. Только вот загадка — судя по анализам судмедэкспертов, оружие, из которого выпустили роковые пули, не производилось уже много лет, а во Франции и подавно не изготавливалось. Мало французов вообще не смогли бы дать правильный ответ на вопрос о том, что такое SMLE, если бы кому-то взбрело в голову их спросить. Может, это просто глупое совпадение, но я продолжаю верить, что Эдварду удалось достичь своей цели. В битве его армия не победила, но он одержал свою собственную маленькую победу — а это, согласитесь, всяко лучше, чем целую вечность быть поверженным небом, землёй и пшеницей и перегнивать внутренне чуть ли не больше, чем снаружи. Если сейчас он наконец смог заснуть воистину вечным сном, мне остаётся только порадоваться за него, а если не вышло — что ж, выйдет потом. Надежда все ещё тлеет где-то глубоко внутри меня изо дня в день. Ведь в его винтовке оставалось ещё четыре патрона.