Лето в перчатках

      Начало ноября в Москве выдалось каким-то романтично-обесцвеченным. Пожалуй, никогда прежде Лёва не ощущал такого сильного привкуса слякоти в осеннем воздухе. Пожалуй, так же давно он не вслушивался в увядающие трели птиц, медленно редеющие в какофонии городских звуков. Пожалуй, скоро начнётся дождь и, пожалуй, ему стоит прекратить повторять это сглаживающее «пожалуй» в своих мыслях.       Су-шеф поспешно стягивает свой поварской колпак, выравнивает его пальцами, дабы не примять белую ткань, укладывает в карман бордового фартука. Где-то меж его минутной остановкой у служебного входа в ресторан, в которой он пялится в пастельное розовое небо, его хлопает по спине Сеня, задорным подшучиванием выбивая из мыслей и чуть плутовато: «Пока!» — поспешными полупрыжками по лестнице покидает его, оставив позади свой рабочий день и форму повара. Возможно, его торопливость даёт задуматься над тем, не выкрал ли мастер по мясу «лишние» полкило телятины. Но Лёва не задумывается. Он слишком доверчив и добр по своей натуре. Слишком наивен винить коллег по первому обороту своих мыслей.       Лёва ещё мгновение провожает последнего остававшегося в «Claude Monet» работника и тихо вздыхает. Разворачивается и входит внутрь. Сегодня он дежурный и обязан проверить, что все оставшиеся заготовки для блюд были утилизированы, продукты отсортированы а вся техника отключена. И всё же одна радость неуклонно встречает каждого дежурного — благодаря Айнуре о проверке качества уборки вспоминать не приходится.       Мужчина привычно проходит в служебную душевую, которую когда-то Лавров в шутку назвал «душегубкой», быстро переодевается, оставляя свой белый поварской доспех на вешалке и с всё той же заученной годами лёгкостью возвращается на опустевшее рабочее место поваров.       Быстрая проверка не занимает много времени, да и к тому же он лишь подводил итоги. Проверку проверки, как учила его мать, взрастившая в нём графскую правильность и трудолюбие. Лёва обхаживает кладовую с продуктами, проверяет фиксированный отчёт, написанный им ранее и, в конце концов, замечает пропажу тех самых злополучных пол килограмма телятины. Хмурится, раздувает ноздри в почти комичном приступе гнева, ведь на серьёзное недовольно не способен, а затем, с присущей себе выдержкой, смахивает с себя лишнюю мороку с тихим выдохом.       Су-шеф вкладывает отчёт с пометкой дать нагоняй Сене в журнал с отметками, куда каждый повар указывает дату своего прибытия на рабочее место и ставит подпись по утрам, обозначая своё присутствие на работе, и возвращает его на своё законное, тронное место — настенную подставку, установленную не так давно по наставлению Виктории Сергеевны, которую уже успел осудить шеф, назвав это мелкое нововведение «притеснением свободного прихода», не стесняясь называть принеприятнейший ему ежедневник «ordure», а саму подставку — «клеткой от фритюрницы», портящей атмосферу белых стен.       Лёва не был согласен с Бариновым. Идея отмечать свои рабочие часы пришлась ему по нраву. Маленькое напоминание о важности порядка, как он надеялся, заставит регулярно опаздывающих взяться за ум но, понятное дело, надежды заики оказались напрасными, а его тогдашнее разочарование вылилось в своеобразную историю, страшилку от Сени и Феди, в которой призрак одного высокого су-шефа не упокоился и до скончания времён остался помечать своё присутствие в журнале, пока ресторан не переделали в забегаловку с вегетарианским меню, где он… Впрочем, эта страшилка от Сени и Феди, концовок у них не бывает. — А ты чего ещё не дома? — Заинтересованный женский голос заставил Льва едва ли не вздрогнуть от неожиданности, словно в ответ на зазвучавший в голове скрип виниловой пластинки, обрывающий его из своей идиллии тишины. Он обернулся и, замешкавшись, поправил края своей рубашки, неосознанно повторяя движения расправления поварского фартука, — Одиннадцать вечера почти. Не засиделся ли? — О-одиннадцать? — Едва не подавившись воздухом ответил застигнутый врасплох мужчина, воскликнувший с привычным ему заиканием.       В обычные дни работы он мог бы смутиться вопроса, учитывая то, что «Claude Monet» останавливал работу примерно в девять часов, и если ты дежурный, засиделся с шефом в его кабинете за тайком открытой бутылкой виски или просто остался делать заготовки для завтрашней посадки, пропустить на рабочем месте лишние пару часов не было чем-то фантастично звучащим. Но не сегодня. В День Народного Единства, когда часы были сокращены почти что вдвое, засидеться до глубоких сумерек вызвало в су-шефе настоящий пристыженный трепет. Лёва опустил взгляд на вошедшую, без труда узнавая по одному лишь лукаво-серьёзному тону. Он с нервным замешательством оглядел знакомую юную русоволосую девушку и, кажется, его вид, явно клюнувший на её слова и уверовавший им в полной мере, заставил её победно ухмыльнуться своим актерским навыкам, а затем тут же успокоить коллегу: — Да нет. Я так… Шучу просто. Часов семь, не больше. Но ты всё равно задержался. — С призраком на довольство голос Кати пронёсся по кухне, звуча едва ли не в том же звучании, что и мурлыканье кота. Спец по молекулярной кухне сделала шаг вперёд, попутно оглядывая чистые железные столы, дополняя; — Или, как я, забыл тут что-то? — Н-нет, отнюдь. Я деж-журю и-… — Лёва окинул кухню немного смутным взглядом, всё ещё явно смущённый нежданным уединением с девушкой, своей симпатии к которой он отрицать не мог, — И, в общем, просто хотел убедиться, что всё в порядке. — И как, убедился, деж-ж-журный?       Мужчина резко вздёрнул плечами, обратив полное своё внимание на передразнивание Екатерины, застыв на месте подобно оленю на дороге, приметившему сияющие фары автомобиля. На удивление, в передразнивании девушки он не нашёл издёвки, насмешки или снисхождения, нет. Лишь дружелюбный, даже по-спокойному задорный тон на уровне дружеского подкола. Так в её стиле. Лёва неловко хихикнул, нелепо ухватившись за собственное предплечье и потирая его прежде чем с лёгкой робостью кивнуть, не смея отвести случайного взгляда от озорной улыбки, обрамлённой ярко-красной помадой на губах, от сияющих ехидством зелёных глаз, когда она смотрит за его реакцией как упивающаяся своей добычей лисица, выжидающая шанса выпрыгнуть из кустов и атаковать очередной жалящей шуткой, двусмысленным ответом или ироничным фарсом, от которого в своё время полегли даже Федя с Сеней. По крайней мере, ту первую неделю её работы в ресторане Лёва никогда не забудет, явно наслаждаясь возможностью мысленно вернуться к тем дням, когда два главных шутника в коллективе с недовольным бурчанием жаловались шефу на Катю, промывая свой рот водой. — Ну что ж. Тогда ты не откажешь даме в помощи. Я тут где-то часы свои посеяла. Наручные, белые такие. Ну, ты их видел. — Девушка как ни в чём ни бывало прошла вперёд, цепляясь взглядом за любые места кухни, где она за сегодня могла оставить свои вещи. Немного умерив свой пыл, она прижала палец к губам, бормоча то ли самой себе, то ли озадаченному мужчине; — Так или иначе, раз ты отдежурил и ничего не нашёл, пойду проверю уборную.       Мастер молекулярной кухни прошла мимо долговязого мужчины, в своей привычной манере плавно махнув рукой и исчезнув за белой дверью служебной душевой. Су-шефу оставалось только стоять на месте, немного топчась и не зная, куда себя деть. Отчего-то оставлять девушку разбираться с поисками одну совсем не хотелось, но и как помочь ей с поисками ему тоже было невдомёк. Впрочем, судя по лёгкому шороху и тишине за дверью, помощь ей больше не требовалась. — Ах, всё. Нашла! — С грациозным шагом девушка вынырнула из-за двери, демонстрируя найденную потеряшку в ненужном доказательстве своих слов. Она легко захватила ремешок часов, обвив его вокруг своего хрупкого запястья и, сощурив глаза в механической фиксации своего взгляда на цели, прильнула пальцами к застёжке.       Лишь спустя несколько мгновений ей, раздражённой и смятенной, пришлось остановиться ради мимолётного осмысливания своих действий. Шипя и мысленно матеря несчастные часики во всех возможных пороках она, возможно, подумала, что либо вечер сегодня такой ненастный и невезучий, либо невезучая она сама. Металлический язычок под её пальцами всё рвался согнуться и промахнуться, не собираясь зацепится за нужное отверстие в ремешке, а сами часы то и дело соскальзывали с её руки, рискуя несколько раз и вовсе упасть на пол. К моменту своей четвертой попытки покорить аксессуар Катя уже была готова поверить, что её собственные руки, в наказание за частую проверку их моторики неустанной работой за молекулярными шедеврами и резким вождением мотоцикла, в наказание решили ослушаться её воли, не спеша собраться и исполнить волю хозяйки. — Д-д-давай я п-помогу. — Лёва легко переступил мнимое расстояние до Семёновой своим широким от высоты ходом, протянув руку с той же «робкой настойчивостью», присущей ему при виде запары с заказом у коллеги. Его желание помочь, конечно, было искренним, пусть и предложена она была скорее по инерции, однако когда он осознал, что мягко удерживает чужую ладонь навесу, затягивая ремень часов на её руке, он замер, явно смущённый собственным энтузиазмом. Немного смущённый, он поднял взгляд на неё, боясь возможности её отпугнуть. — Ну? Так помоги. Или у тебя тоже руки отнимаются? — В противовес его сомнениям ответила она расслабленным, немного ожидающим тоном. Она вскинула бровь, признательная предложению мужчины и улыбнулась, то ли довольная бесплатной помощи, то ли искренне обрадованная ей. — Д-да, сейчас… — Су-шеф опустил голову, следя за собственными движениями, наконец управившись со злосчастной застёжкой и выпуская руку девушки, позволяя ей насладиться его работой, проверив что всё держится относительно крепко. — У т-тебя деталь для крепления протёрлась. Может скоро сломаться, лучше зам-мени её у мастера, я м-могу адрес дать. — Долговязый повар, глотнув воздуха в попытке звучать чётко сквозь очередной приступ заикания, зачем-то махнул рукой. — Ох, и выручил же ты меня, Лёв. Спасибо тебе. — Катя кивнула, покручивая часы на руке так, что бы зафиксировать их поудобней. — Буду благодарна, эти часы весьма дороги.       Лёва не задал вопроса, почему девушка сказала замысловатое «дороги» заместо более обыденного «дорогие». Нативно понял, что не в цене дело. Он просто кивнул со своей классической дёрганностью и уже собрался развернуться и в молчаливой неловкости запереть двери на склад и в холодильник, повесить их на ключницу, приделанную к плитке стен по наставлению Виктории Сергеевны, когда следующий незатейливо сброшенный вопрос заставил его замереть: — А ты же на метро до дома ездишь, да?       Су-шеф обернулся обратно к коллеге, всем своим видом и замешательством в карих глазах олицетворяя смятение. Он вновь глупо кивнул понимая, что уж лучше такой кивок, чем очередное бессмысленное заикание на простом слове «Да». Мужчина по привычке расправил рукава своего поварского кителя, выглаживая несуществующие складки. Он снова засмотрелся на её красоту и ныне было решительно непонятно, смущён он был её внезапным вопросом или её красотой. Возможно, всего понемногу, однако он не мог отрицать, что голос дочери своего кухонного начальника манил его, как пирата в объятия Сирены. — Тогда может. я могу тебя подвезти? Ну, если ты хочешь. — Катя расправила плечи, сложила руки на груди, уставилась на него с лисьим интересом. Она частенько, сама того не замечала, вставала в такую позу, когда резко ей в голову приходила какая-то идея, которую она тут же выдвигала. Она не замечала, а Лев заметил. И ему это нравилось, нравилась каждая её манера и замашка. — Х-хочу! — Ответ сам взорвался на его языке, когда он вытянувшись как струна под настройкой музыканта, поддавшись вперёд. Он сцепил в замок собственные ладони и едва не вскочил на носочки от резкого притока необузданного адреналина от перспективы проехаться с коллегой на её железном скакуне. Только после сказанного заика дрогнул, осознал свою уж слишком взбудораженную реакцию. Он потупил взгляд вниз, пробубнив сглаживающее дополнение; — Если… Если тебе не трудно. — Да мне-то что? Сама же предлагаю. — Катя в ответ лишь пожала плечами, склонив голову набок и беспечно хмыкая, забавляясь робости коллеги, — И раз ты не против, то переодевайся. Я буду ждать снаружи.       Лёва слабо кивнул и стоило легким стукам туфель ответственной по молекулярным блюдам девушки утихнуть за хлопком служебной двери, он торопливо стащил с себя оставшуюся на нём форму, не забыв ловко её сложить, даже перевесить свой винного оттенка фартук, заморачиваясь с тем, что бы он не примялся за ночь. Как и прежде, он повернул ключ в замке своего шкафчика на два скрипучих оборота и, с тихим грохотом выдернув их из металлической хватки, закинул их куда-то в карман своего пальто.       Ещё утром су-шеф успел оценить то, как резко сменилось настроение погоды: от нежно-хладного ветра по вечерам остался лишь скрип проводов, соединяющейся от дома к дому в рваную паутину. На место томным рыжим оттенкам пришли слякоть первого снега, выпавшего на удивление раньше положенного, и хмурая грязно-серая палитра облаков, бетона и впалых следов толпы и шин на дорогах. Пальто уже не могло согреть его до комфортного прибыаания на улице и, скорее всего, по возвращении он получит тревожно-нагнетающую лекцию от мамы, причитающую о дурном выборе верхней одежды. И Лёва знает, что это будет заслуженно. Но что он мог сделать? В погоне за электричкой и под ленивые нагоняи Виктора Петровича он совсем забылся и выхватил одежду наугад. Что, впрочем, совсем не резонное оправдание.       И вот теперь он вновь должен сражаться с первыми тяжкими заморозками. Едва натянув на голову вязаную шапку Лев хмурится, щурясь от зябкого холода, резко настигшего его после первого шага из служебного выхода. Он торопливо вытаскивает перчатки и уже через мгновение ему становится лучше, когда хоть какое-то подобие тепла окутывает его ладони шерстяной защитой. И тем не менее это не спасает его от мелкого вздрагивая когда он слышит вблизи, смазанный от уличных звуков, смешок: — Пф. Не терпишь морозов? А чего в пальто тогда? — На бархатный упругий тон девушки он может ответить лишь молчанием. И, кажется, Кате достаточно секунды что бы понять неловкость её поддразнивания, — Ладно, садись скорее. Тебя куда вести-то хоть? Говори адрес. — Т-только шлем надень! — пробормотал Лёва, теребя в руках связанные его матерью перчатки, добавляя следом; — Поверх шапки… — Успокойся, паникёр, — С тихим хохотом отвечает ему она, застёгивая застёжку под подбородком. И ему невдомёк, что в шапке управлять мотоциклом неудобно, а ей непривычно осознавать, что она не прочь замедлить скорость своей «тарантайки», что бы лишнюю пару минут дороги ощутить его тепло за спиной. В конце концов, дорога по холодающей Москве не из приятных. — А теперь умолкни с наставлениями и скажи уже адрес.       И в этот момент он чувствует себя самым счастливым мужчиной на свете, согретый теплотой человеческой доброты. И пусть его ступор длится лишь секунду, он чертовски счастлив выйти из него и, конечно же заикаясь, проговорить нужную комбинацию слов, вместе образующих нужную координату. Лёва дрожит как ребёнок, неумело запрыгивая на мотоцикл коллеги, не то от холода, не то от желания этой поездки. Совсем как тогда, в первую неделю работы Кати здесь, когда она прокатила его и многих других поваров несколькими кругами вокруг ресторана по очереди. Он уже давно сознался себе, что его восхитил трепет свободы передвижения на таком железном коне, когда меж ветром и тобой нет преград, когда нет той самой безопасности, о которой сам мужчина всё время переживает.       Лёва робко кладёт свои большие руки на плечи девушке, та почти сразу, наплевав на чучство такта и возможное стеснение, перекладывает их себе на талию. В конце концов, ездит она быстро, а в таком положении риск того, что её коллегу скинет прямо на оживлённую Московскую трассу, становится не просто риском, а вероятностью. — Постарайся не сильно давить, а то высажу тебя у первого же поворота. — Предупреждает она, проверяя надёжность шлема на своей голове а затем, уложив руки на руль, газует со скрипучим урчанием мотоцикла и он трогается в путь.       Трудно описать словами, как метались его чувства между лёгкой тревогой, будоражующим восторгом, восхищением и испугом. Но одно Лёва принял: сейчас, вот так вот ездить по улицам Москвы, ему было хорошо. Чувствовать всю ту ядрёную смесь человеческих ощущений было. здорово. По-настоящему здорово. И этот ветер в лицо, и трепет в груди от очередного резкого поворота, и рябь огней перед глазами. Если честно, это даже вдохновляло.       Лишь когда Катя аккуратно тормошит его плечо он осознает, что они уже на месте. Су шеф восхищённо дышит, во взгляде мелькает восторг. Ему кажется, что это было похоже на телепортацию по одному цветастому коридору из образов улочек Москвы хотя, конечно, девушка не ехала и в половину возможной скорости своего железного коня, просто мужчина слишком восприимчив к адреналину. Мастерица полосатого фартука как-то по особому обходительно и почти встревоженно спрашивает: — Неужто так быстро было? — Тут же она поправляется, хмыкает и убирает руку, — Сегодня ты прямо ищешь момента, что бы зависнуть. И что я говорила по поводу «старайся не сильно давить»? — Я… Из-звини. — Он даже не пытается отделаться или оправдать свой ступор. Только чувствует как щеки прямо на выступе скул предательски краснеют, и не ясно, от такого внезапного тона, с которой Катя спросила его, стыда или банального холода, мягко прильнувшего к его лицу после того, как от крови отлила первая доза адреналина, — С-спасибо, что довезла. — Снова у него получается что-то промолвить и он осознаёт, что как-то по неосознанной воле его рука потянулась к её ладони, лежащей на ручках мотоцикла, и мягко и благодарствующе накрыв её. Катя не скинула её. Лёва же, только через мгновенье осознав на какой контакт пошёл, чуть вздрогнул в плечах, но руки не убрал. Напротив, он аккуратно, словно изведуя неизвестные тропы, провёл большим пальцем по костяшкам её пальцев, скрытых под тонкой замшевой кожей перчаток без пальцев, прежде чем внезапно подметить, — Т-твоим рукам холодно. — Хах? Да не, я просто-… — Девушка, только теперь встрепенувшаяся, резко качает головой, скидывает шлем. — Нет, не «просто». У тебя замёрзли пальцы. — Впервые за день Лёва сам перебивает её, опередая её попытку отмазаться от проявления товарищеской заботы. Или не совсем товарищеской. Он не очень плавно, переминаясь на ногах, вскакивает с мотоцикла, поправляет кое-как удержавшуюся в поездке шапку а затем внезапно резко стягивает с ладоней свои вязаные перчатки.       Мужчина бережно берёт не особо сопротивляющуюся женскую ладонь и торопливо, кое-как, натягивает ей на ладонь одну из вязанок. Они смотрятся совсем топорно на миниатюрной в сравнении с ним ладони Екатерины: связанные его мамой перчатки явно не должны были оказаться на женской руке, не так ли? Тем не менее они на ней, и Катя мгновеннно чувствует остаточное тепло Лёвы через шерсть. Водить мотик в них будет неудобно, зато так ей не зябко, словно её ладони в миг окутало ранее лето. К тому же можно будет просто занизить скорость и быть внимательнее. Катя даже не успевает подумать, почему она не возмущена, не стаскивает с рук приятно колющие шерстянки и с сарказмом всучивает их обратно. Она просто слегка улыбается когда Лев трудится над второй рукой. — Завтра вернёшь. — Бормочет он ей, наконец осиливая окутыванием второй руки теплом, — Не забывай б-больше о морозах, пожалуйста. Скоро станет ещё холоднее. — Он отступает, позволяя мастеру молекулярной кухни свободней устроится на мотоцикле. Может, ему хотелось сказать что-то типа пресловутого прощания но вместо этого он только прикусывает язык и прячет встреченные вечернему холоду руки в карманы. Однако всё же находит смелость сказать, — Спасибо ещё раз. — Да, конечно… Хочешь, завтра снова тебя довезу? — Слова вырываются у неё слишком буднично но, видит Бог, она даже не успевает осознать, что предложила. — Д-да, я буду благодарен. — Лева смущённо склоняет голову вниз, прячет румянец. Вновь поднимает голову, говорит, — М-может, завтра зайдёшь к нам? Обещают сильный ветер… Да и мама будет рада. Она Б-Бариновым всегда рада. Вот В-Виктору Петровичу недавно шарф связала. — Су-шеф неловко бормочет, не уверенный в собственных словах. Может, его мама может оказаться вовсе не рада такой своенравной госте, как дочь поселившегося у нее пьянчуги-шефа. Да и ветра завтра может не быть. Но он уже предложил, а мото-любительница уже зацепилась взглядом за его румянец. — Шарф я видела. Даже удивлена, что папа его носит… Носил. — Девушка хмыкает, отводя взгляд куда-то в тротуар и вспоминая недовольство своего отца, когда тот, под хохот Елены, справлялся с злополучным шерстяным безумием. Теперь ей ясно, откуда всё-таки этот шарф и почему он не осмеливается его выбрасывать, как те же лохмотья, что её мама покупала ему в детстве, пока её родители ещё были вместе.       Удивительно, но еще какое-то время они просто стоят и болтают о своём, поварском и личном. Обходятся даже без дежурных фраз. Он узнал, что во времена её практики на обучении во Франции она уже как-то провереула такую же пакость, как готовка злополучных бальзамических жемчужин Сене и Феде. Она узнала, что он умеет говорить на французском. Но вот время прощания подходит. Сейчася пока ещё не сильно стемнело, ей пора отъезжать, и Лев пользуется последним моментом, что бы сказать: — Будь осторожна, К-Катя.       О, и она почему-то уверена, что будет. Пусть сейчас она только непривычно тихо для себя кивает и бормочет «пока». Пусть заводит своё железо и стартует слишком аккуратно, пусть на остановившем её светофоре оборачивается назад в сторону улицы, за которой остался её коллега. Она почему-то уверена, что будет осторожна. Ну а что? Завтра у неё полная смена, завтра же будет ещё один молекулярный банкет, завтра надо вернуть перчатки Лёве. И подвести его домой. И может напроситься на чай. И кто знает, может такие же нелепые перчатки будут и у неё?