Ответь, если ты там

Язык влюбленного — немой, глазам видно, душе известно.

— Не видели мои штаны? Нельзя сказать, что Ким Намджун заносчив и безапелляционен. Однако многие впервые встретившие его люди с этим заявлением окажутся вынуждены не согласиться. «Грубиян и хам», — вот под каким лозунгом его встречало общество, стоило тому, зажавшись, прыгнуть в самую его толщу. Он был всего лишь в силу избалованности резок, в силу остроты ума способен задеть за живое и время от времени считал, что имеет право претендовать на всеобщее превосходство. Намджун не имел привычки жаловаться или размазывать свое недовольство по диалогу, как слой тяжелой бетонной смеси по кирпичным блокам. Он выражался прямо, порой даже слишком. И если бы не познания в искусстве и культуре, он бы с лёгкостью прослыл местным дурачком, который говорит всё, что взбредет на ум. Намджун просто устал и, если так можно выразиться, запутался в собственном предназначении. Лёжа на простыне (одеяло не прилагалось) в постели одного из приятелей после ночи в кругу выпивки, Намджун лениво размышлял: чем убить себя завтра и какая смерть была бы менее мучительной, но достаточно эффектной. Несомненно, убивать он себя не собирался, но каждому человеку так или иначе на ум приходят деструктивные мысли о самоубийстве. Варьируется лишь частота и степень изощренности этих самых мыслей. В прошлом году Намджун был в апатии, в этом году он в ещё большей апатии — это и есть то, что он гордо зовет ростом. — Видели мои штаны или нет, черт возьми? Не могли же они исчезнуть. — Джиен демонстрировал всем свои серые безликие боксеры. Бывает и так: белье с лейблами и кружевами имеет явственный характер, а такие, как у Джиена — из дешевого материала, неприятного серого цвета да ещё и с катышками на ягодицах имели с ними чертовски мало общего. Вид у их обладателя при этом был как у сурового лесного рейнджера… которого, к тому же, днями морили голодом. — Или они уже на ком-то из вас? На друзей участники сегодняшней утренней сказки тянули со значительными оговорками, так… собутыльники. В компании их было четверо, иногда пятеро парней (зависело количество от дня недели, сезона и миграции тюленей в субантарктических регионах Южного океана). Особых чувств ни к кому из них Намджун не питал. За исключением Джиена — тот всё же вызывал легкое раздражение. — Возле статуэтки русалки, — ответил тому студент по имени Сонхун, обычно не переносивший расспросов и пустых обвинений. Магистр в отрасли фармацевтики, не планировавший использовать полученные знания, и чьё имя всегда казалось Намджуну нелепым (Ынчо), закинув одну ногу на другую, терроризировал сотовый. — Вчера мне написала моя старая подруга, — поставил он всех в известность по неопределенной причине. — Хотите посмотреть? Зачетная. Сотовый начал свое путешествие по рукам и дошел до Намджуна с явным опозданием. — Красивая… — заметил он. — Для тебя, пожалуй, даже слишком. — Да ну тебя. — Ынчо с нескрываемой обидой забрал телефон обратно и даже прислонил его к груди. Намджун поднялся с постели — квартира самая обыкновенная, как сотни других таких же в недорогом районе Кванджу. Там, где Джиен отыскал свои джинсы, стояла ваза с каланхоэ и статуэтка, названная Сонхуном русалкой. — Это не русалка, — Намджун вяло повертел её в руках, но говорил громко, чтобы Сонхун мог его слышать. — А Венера с картины Боттичелли. — Нахер мне эта информация? — спросил тот. — Для общей культурной осведомленности. — Это мне ничего не дает. — Ну и оставайся балбесом. — Намджун вернул Венеру на полку, оделся и, не попрощавшись (как, впрочем, и всегда) вышел из дому. От собутыльников до собственной квартиры на Дансане идти было несколько кварталов. Погода стояла самая что ни на есть августовская — незамысловатая и ненавязчивая, такая сразу вылетит из головы. Пройдя полпути, Намджун ощутил в ногах непреодолимую слабость, а тело мертвым грузом потянуло к земле. Если бы не скамейка, он бы упал прямиком на асфальт и, скрученный в позу эмбриона, лежал под ногами прохожих. Да… так вот. Намджун сидел на скамье напротив парковки гипермаркета Е-март и лениво следил за входящими и выходящими. Намджун любил наблюдать за людьми, любил их рассматривать, любил о них узнавать, но самих людей он не любил. Ещё ни разу за свою, может, и недолгую, но полноценную жизнь он не встречал человека, ради которого мог бы согласиться на всё. Красивый парень (один из выходящих) привлек внимание Кима. От ушей до внешнего кармана легких светлых бриджей тянулись старые проводные наушники, а в руках, прижимая ту к туловищу, парень нёс упаковку с питьевым йогуртом. На бумаге был нарисован персик и олицетворявшие (по задумке) витамины шарики и квадратики. Обычно люди покупают так воду, содовую или сок, но никак не одну упаковку йогурта. Как так выходило, что Намджуна всегда окружали чудаковатые люди, и среди них он всегда оставался самым простым и обыкновенным. Когда парень скрылся из виду за станцией метро, Намджун поднялся со скамьи и по пути домой только и думал, что о йогурте.

***

К нынешнему времени зарплата и растраты Намджуна вошли в определённое соотношение, и выходило так, что чуть больше половины уходило на квартиру, а остальная часть — на необходимость вертеться, но и вертелся-то Намджун c завидной невозмутимостью. По утрам он завтракал строго, но сытно, до обеда работал, обедал у соседки, а ужинал в основном лапшой и закусками к пиву. Все по принципу: завтракай как король, обедай как принц и ужинай как нищий. Соседку звали Вуен — высокая, притягательная девушка, близившаяся к третьему десятку. Для особого эффекта ей не хватало какого-нибудь конкретного стиля в одежде — одевалась она просто и однозначно, потому не сразу цепляла взгляд. Но уж если и цепляла, то запоминалась надолго. Работала Вуен администратором в роскошном французском ресторане и каждый вечер приносила домой пиршество, которое сама и за сотню присестов не осилила бы. Намджун делал немногое — так, помогал по мелочи, но того было достаточно, чтобы претендовать на стейк филе-миньон или телячью отбивную. Более того, такие прагматичные программисты без определенного места работы, как Намджун, повсеместно ценятся на вес золота. Войдя за Вуен на кухню, он тут же рухнул за стол — слабость, словно вязкая глина, заливала его мышцы. Вуен посмотрела на него, как на старый продукт в кладовой, и продолжила раскладывать по тарелкам содержимое фольгированной упаковки. — Ты совсем подавленный, — произнесла она, стоило им приступить к еде. — Прям сам не свой в последнее время. Он посмотрел на себя в перевернутом отражении столовых приборов — тоже недурен собой, немного поправился, конечно, но всё же крупность только придавала его облику неоспоримой брутальности. — Я сам не свой с самого переезда сюда, — сказал он. — С того момента, как со всеми вами познакомился. — Да, кстати, об этом… — Вуен даже не думала придавать значение сказанному. — Тот парень с панковской стрижкой всё спрашивает о тебе: «Как у Намджуна дела? Какой у Намджуна любимый праздник? Под какую музыку тебе…» Нет, он-то каждый раз произносит твое имя, но я от него устала. Так вот, под какую музыку тебе приятнее всего засыпать? Я почем знаю? Не стоило тебе давать ему столько надежды. Аппетит как рукой сняло, а Намджун даже и половины не съел. Такие разговоры он за столом не любил. Девушки никогда не вызвали в нём сексуального возбуждения. Они восхищали его, но дальше прелюдий, как правило, не заходило. А временные увлечения (в число которых вошел панк рокер с фестиваля камерной музыки) только отчетливее напоминали об отсутствии «Того самого» человека в его жизни. Поэтому он бросил: «Люди сами выбирают надеяться» и продолжил есть. Ким Намджун привык отрезать ненужные и отягощающие его память воспоминания. Он даже представлял, как берет в руки увесистые золотые ножницы и, разместив те на ладони, поднимает их вверх и вниз, как если бы измерял вес. Затем вытягивает свои воспоминания в виде жесткой линии киноаппарата, и — хрыщ, избавляется от ненужных фрагментов. А ненужные фрагменты падают и тонут в серо-бледной жидкости сознания. Так он распрощался с родными, отчим домом, одноклассниками и сокурсниками. Туда же панковскую стрижку. — Давай посмотрим, что у тебя по натальной карте, а то вдруг… ну, знаешь, смерть. Подготовиться надо, — предложила Вуен. Намджун пожал плечами: — Может пригодиться. Пока он убирал со стола, Вуён принесла из спальни планшет, карты и свечи (их они, тем не менее, никогда не зажигали) и расставила предметы вокруг девайса так, чтобы подчеркнуть нашедший гротеск того. Она вошла на специализированный сайт и гулкими ударами внесла в определеную таблицу его имя, фамилию и полную дату рождения. С минуту они сидели молча. — Здесь значится, что ты должен быть защитой и опорой! — грозно произнесла Вуён интонацией настоящего оракула. — И здесь тоже. Ты когда-нибудь был защитой и опорой для другого человека? Намджун всерьез задумался и ответил: — Не припоминаю. — А это большой минус! — она ударила кулаком по столу, карты подпрыгнули, а свечи покатились в разные стороны и попадали на пол. — Большой-большой минус! Если и дальше не будешь следовать своим кармический указаниям, тебя настигнут несчастья. А ещё тебе приснится сон, который сильно повлияет на дальнейшую жизнь. — Я не уверен, что сны на подобное способны. Вуён подняла с пола свечи и негласно завершила сеанс. Вместе с захлопнутой крышкой планшета она смахнула все проблемы Намджуна прочь. — Я так устала от своих коллег. — Вуён принялась собираться на работу — сняла с плечиков в шифоньере жакетку и внимательно её рассмотрела. — Они жалуются на лишний вес, как школьницы. Не знаю, я так далека от таких переживаний. Может, я это в себе переработала уже? — Тебе легко говорить. — Намджун заметил одну свечу, партизански прятавшуюся за ножкой стула и выдернул её обратно из укрытия. — Все люди неидеальны. Твои недостатки не настолько очевидны и поэтому не вызывают конфликта с обществом. Иными словами, тебе просто не приходилось испытывать на себе, каково это, когда другие относятся к тебе с пренебрежением из-за внешнего изъяна. — Ты меня сейчас и оскорбил, и сделал комплимент. — Я и терплю-то тебя только оттого, что ты в глубине души хороший человек. Где-то очень и очень глубоко. — Какие у тебя планы на сегодняшний вечер? — Вуён могла получить трофей за игнорирование выбросов Намджуна. — Занят? — Буду смотреть бейсбол в трактире. — Ты ведь ненавидишь бейсбол. — Как и трактиры. Не вижу проблемы. Я, жареные крылышки и пиво — формула достижения истинного счастья. — Тут такое дело… — начала Вуён с опаской, как перед нападением. После такой фразы ничего хорошего ждать не стоило. — Мне надо было сходить в театр на Гампо. — Слабослышащих? — уточнил Ким. — Да, начальство купило билет, но я никак не могу пойти. У меня наметилось свидание. А пойти нужно, сделать фото и вообще… Протокол, понимаешь? — Намджун кивнул. — Они выступают с Гамлетом. Неоригинально, понимаю. Сам ты, наверное, сотню раз его видел, но все же… — Не хочу я в этот дефективный театр. — Пожалуйста, ты меня очень выручишь. Намджун задумался так же сильно, как если бы выбирал кого спасти от неимений гибели: отца или мать… или отрезать правую или левую руку после проигранного спора. Вуён повернулась к нему: — Я принесу тебе пробник элитного коньяка, который ты так хотел попробовать.

***

Намджун отутюжил лучшую рубашку своего гардероба и, спрятав ту под смокингом, направился в театр на Гампо. Разумеется, от самого обыкновенного театра этот ничем не отличался. Но Ким давно не был на спектаклях и потому успел отвыкнуть от светской жизни. Допивая свой охлажденный Рислинг, он наблюдал за людьми, разгуливавшими по фойе: очень неброские люди, скромно одетые и до ужасного тихие. Конечно, в театрах принято переговариваться негромко, но здесь стояла некоторая… другая тишина. Казалось, стань все эти люди статуями, ничего не изменится. Постановку сложно было назвать гениальной. Намджун сделал несколько фотографий, выслал их Вуён и уже лениво размышлял, куда податься во время ближайшего антракта, как на сцену под волнующий топот обуви на мягкой подошве вышел Гамлет. Самый, впрочем, обыкновенный Гамлет-азиат, но чем-то Намджуна зацепивший. Странно, каким образом герой Шекспира мог казаться ему столь… родным? Что-то смутно знакомое витало вокруг облика того, и лишь после нескольких значительных усердий мозга Намджун узнал в нём сегодняшнего парня с персиковым йогуртом. Наушники, вероятно, были не более, чем способом абстрагироваться, таким же, как иголки для уязвимого ежа. Намджуна прошиб холодный пот, а затем его словно бы окунули в кипяток и, не дав возможности опомниться, вынули наружу. Игра актера — совершенно незамысловатая — пронизывала настолько, что Намджун растерялся. Гамлет смотрел прямиком ему в глаза и шептал нечто слишком тихое, даже для шёпота. Слишком тихое, чтобы зритель мог услышать его в беззвучии зала. Губы придавали форму словам, которые, увы, не достигали разума, как не достигает цели пущенный по оголенному проводу ток. Намджун безотрывно наблюдал за обречённой сценой и всё не мог понять: это актёр не в силах произнести и слова или это он сам беспросветно глух к этому миру? Люди зарукоплескали, никто не свистел и не кричал «Браво», но от хлопков зал содрогался. И энергия ударов ладоней друг об друга разносилась бешеным вихрем до сцены и обратно.

Интересно, а нуждался ли Гамлет в защите и опоре?

Парня с йогуртом звали Ким Сокджин. По крайней мере, так представляла его брошюра. Намджун повертел её в руках, но, не найдя ещё какой-либо информации, убрал во внутренний карман пиджака. Он прошел за кулисы и по указателям направился в мужскую гримерную. Дважды постучав, он отворил дверь и, приковав к себе всеобщее внимание, произнёс громко и утвердительно: — Я хотел бы познакомиться с Ким Сокджином! В гримерной стоял отчетливый запах ацетона и лака для волос. Некто, сушивший феном волосы в глубине сумрачной комнаты выключил его, и наступила тишина. Вокруг зеркал выстроились лампочки, как в документальных фильмах о Мулен Руж, освещая груду использованных влажных салфеток на туалетных столиках. Смотрели актеры так, словно прикидывали: издевался над ними Намджун или нет. — Орать необязательно, — сказал сидевший перед зеркалом мужчина с неким упреком. Намджун смутился и извинился, направив взгляд в потолок. Сокджина подозвали (Намджун смутился ещё больше) и бегло объяснили причину прибытия чужака на жестовом языке. Впрочем, с тем же успехом у него могли спрашивать, какой йогурт менее калорийный: с персиком или с клубникой. Намджун никак не мог знать. Здесь, в гримерной слабослышащих, он чувствовал себя инородным телом, как чувствовал бы себя камень в мешке с перьями. Сокджин серьезно кивнул, указал Намджуну на себя — обвел указательным пальцем остатки грима, затем на невидимые часы на запястье, затем на самого Намджуна и в конце на дверь. Эдакий язык жестов для плебеев. Намджун понял: его просят подождать и послушно вышел за дверь. Добрые минут двадцать Намджун ждал в коридоре, мимо проносились рабочие. Когда Сокджин окончил, наступила половина восьмого. «Может, поужинаем?» — быстро набрал в заметках Намджун и показал вышедшему, но, не получив ответа, допечатал: «Я угощаю».

***

Какое-то время они бездвижно смотрели друг другу в глаза, сидя в кафетерии для персонала театра на цокольном этаже. Людей почти не было, за исключением нескольких женщин преклонного возраста в самом конце зала. По стенам, выложенным декоративным камнем ползли имитации виноградных лоз. А что, лоск и люкс в одном флаконе. Сокджин вытащил из портфеля толстый блокнот в плотном кожаном переплете и открыл его на середине. Мелькнула вырванная из контекста фраза: «Ты не видишь…» и тут же утонула под листами. За корешок тянулась лента, ко второму краю которой была привязана ручка. Сокджин взял эту ручку и царапающими движениями нанес на бумагу надпись. Блокнот перевернулся к Намджуну, как какой-нибудь акробат на шоу талантов. «Так в чем цель?» — было написано чуть ниже правого верхнего угла. Намджун указал на блокнот и, получив разрешение, подтянул его к себе. Несколько секунд ручка не могла прикоснуться к бумаге. Намджун понимал, что если он сейчас напишет хоть букву, то пути назад уже не будет. Старушки, громыхая стульями и чайными ложками в кружках, вышли из кафетерия. Сокджин терпеливо ждал. «Познакомиться», — наконец написал Намджун и, критично рассмотрев слово, как биолог рассматривает строение одноклеточных в микроскоп, продолжил. — «Я и сам не могу точно сказать. Ты стал мне интересен». Сокджин снова вернул себе блокнот, оценочно прошелся по собеседнику взглядом, покачал головой и написал: «Странным тебя назвать мало». Почерк у Сокджина был аккуратным, даже каллиграфическим. Нечасто встретишь человека со столь утонченным почерком даже среди писателей и художников. Даже больше, таких людей обычно встречаешь в самых неожиданным местах. «И не говори» — написал Намджун. Какое-то время он смотрел на эту фразу и явный её абсурд и, немного подумав, добавил: «Если тебе некомфортно или неудобно, то я пойму и отстану». В свою очередь, Сокджин был меньше всего похож на человека, которому неудобно. Помимо привлекательности у него была как минимум ещё одна сильная сторона — отсутствие панковский стрижки. Да и в целом выглядел он очень опрятно. Подстать ученикам британского школы-интерната. «Как звать-то?». Намджун ответил и дописал: «Ты умеешь говорить? Не посчитай мой вопрос бестактным. Насколько я знаю, исключительно немыми люди бывают уж очень редко и зачастую из-за нарушений слуха. Но большинство слабослышащих если и не умеют четко говорить, то хотя бы немного выражаться — да. Просто, если ты стесняешься, то не стоит». Сокджин читал с неким напряжением. На середине его грудь еле заметно пробил смешок. Закончив, он прочел написанное Намджуном заново и, виртуозно прокрутив ручку в пальцах, перевернул страницу: «Стесняюсь? Тебя, что ли? Умею, но говорить не хочу». Сокджин пристально посмотрел на Намджуна, тот кивнул — не пытать же парня, в конце концов. Он продолжил: «Почему бы нам не перейти в социальную сеть?». «Потому что в социальной сети я другой, некая идеалистическая версия меня. Постепенно люди, переписывающиеся со мной, забывают, что в жизни я не такой забавный и активный, как в сети, и потому происходят недопонимания. Переписываться я могу только с близкими». Намджун сложил пальцы в известный знак «Ок», и улыбка на его лице при этом могла с высокой вероятностью назваться дурацкой, но точно искренней.

***

С Сокджином они встретились ещё через два дня — Намджун ждал его после репетиции. Они поздоровались поклонами и направились в сторону туристической улицы Харин. Время от времени Намджун поглядывал на Сокджина, как бы проверяя: не смущен ли тот их безмолвием, но, спохватываясь и подмечая спокойное выражение лица того, тут же сам проникался заразной безмятежностью и шел дальше. Пройдя до самого конца района, они зашли в небольшое кафе. Стоило им разместиться у окна, Сокджин снова достал блокнот: «Со мной сложно гулять: я не могу находиться в людных местах, где высока вероятность просто стать палтусом в общем течении. Не могу ходить в кино или на концерты. Могу, но буду просто глупо моргать и делать вид, что получаю удовольствие». Пока Намджун читал, Сокджин разместил голову на тыльной стороне ладоней и спокойно разглядывал ряд декоративных панелей над столиком. В нём не было ни грамма смущения за свою инаковость, свойственную людям с инвалидностью. Было сразу видно: его растили в любви и заботе. Он был олицетворением превосходства без необходимости утверждать и доказывать то. Наверное, постоянно закрываясь, Сокджин бы таким образом оттолкнул от себя Намджуна. «Ничего страшного, я сам не особо люблю все перечисленные места. Мы можем с тобой ходить в галереи или просто прогуливаться по парку, если погода позволяет. Почему палтус в общем течении?» «Потому что все люди плывут в одном направлении, они все так или иначе чувствуют друг друга», — объяснил Сокджин. — «А я — нет, ни туда ни сюда. Поэтому я всегда ношу наушники, когда остаюсь один в общественном месте». Намджун подумал, что Сокджин слишком идеализировал общество, но писать этого не стал. Для того, чтобы записать свою мысль необходимо было обдумать её по несколько раз и правильно передать. Он оглянулся: кафе было небольшим — рассчитано от силы на десять-пятнадцать человек. В углу стояло старое механическое пианино. Клавиши впадали и вздымались сами по себе, а из недр каркаса выходила музыка. «Какая музыка сейчас играет?» — спросил Сокджин. «Классическая. Соната, увертюра или ноктюрн. Не знаю». «Классика, я так понимаю, не твоё», — заметил он. «Я не очень в ней разбираюсь. Да, не отрицаю ее величия и значимости. И, может, в другой вселенной я бы с радостью увлекался классикой, но сейчас мне кажется, что все композиции однотипны и мало чем друг от друга отличаются. Есть отдельные, которые трудно не узнать, но это направление в целом, наверное, не мое». Казалось, читая написанное Намджуном, Сокджин даже в некоторой степени расслабился. «А мне всегда было интересно, чем они все друг от друга отличаются: классика, рок, джаз, кантри», — он вздохнул и постучал ручкой по бумаге. Под ней оставались темно-синие точки. — «И почему все презирают поп». «Всё популярное пытаются отрицать. До того самого момента, пока оно перестает быть популярным. Мир полон парадоксами». Намджун передал блокнот и продолжил смотреть на мир так, словно не слышал звуков, но, несомненно, у него это выходило без выразительных затруднений. Представить пустоту и ничто намного легче, чем создать мир с нуля. К столику подошел официант. Сокджин, казалось, только открыл было рот, чтобы произнести свой заказ, но тут же, как стремглав бросившийся бежать спортсмен, быстро посмотрел на Намджуна и, будто передумав, пальцем указал в меню на что-то в разделе авторских чаев. «Значит, случайный человек удостоен твоей речи, а я всё ещё нет?» — Намджун не знал, с какой интонацией Сокджин мог прочесть этот его резкий на первый взгляд вопрос и потому улыбнулся. «Случайные люди на то в нашей жизни и случайные». Красивая фраза. По крайней мере, так показалось Намджуну. Или это просто он слишком идеализировал Сокджина. «Мне интересно», — вывел Намджун уже у самого конца листа. — «Каким образом формируется мысль у слабослышащего человека?». «Если ты не знаешь, жестовой язык состоит из простых слов без излишних окончаний и словоблудия. Условно: я, ты, сидеть, кафе. В своей жизни я слышал очень мало. В начальных классах мне на голову надевали огроменные наушники и пускали звуки такой мощи, чтобы достучаться до меня было возможным. Всего пару раз. Поэтому я представляю, каким может быть мир вокруг совсем немного, но много читаю и потому уже привык. Конечно, не знаю, что тебе это даст, но строю я в голове цепь только мыслеобразами». «Например?». «Чаще всего это просто картинки, без комментариев автора. Я знаю, как слова пишутся и что они значат. Могу, исходя из памяти, вспомнить, как произносятся буквы, но могу произносить их неверно или не полностью. Это как когда ты учишь новый язык и помнишь, как слово пишется и переводится, а произносишь его вообще неправильно». «Какие книги ты читаешь?» — спросил Намджун, пользуясь случаем. — «Я видел у тебя «Голливуд» Буковски». Сокджин быстро собрал список из своих писателей-фаворитов, словно всю свою жизнь готовился именно к этому моменту. И на удивление Намджуна их вкусы совпадали: Чарльз Буковски, Кристофер Бакли, Харпер Ли, Адам Дуглас, Филлип Дик, Джек Керуак. Брэдбери, Сэлинджер и Фицджеральд в их понимании были переоценены. Сокджин жил с родителями в окрестностях Кванджу. Затем переселился к двоюродному брату, чтобы готовиться к поступлению в университет. После окончания школы он ещё несколько лет не мог определиться с высшим образованием и только недавно решил, что, вероятно, пока к нему не готов. Работал Сокджин в государственном обществе слабослышащих — разбирался с бюрократией. Он бегло читал и грамотно излагал мысли, поэтому работа спорилась. Они встречались ещё несколько раз, но при этом к блокноту почти не прикасались. Так лето медленно переползло в осень, а день — в вечер. Посетив галерею с выставкой, посвящённой эпохе Усан и купив на выходе два стакана обжаренной кукурузы, они шли вдоль аллеи на Тонгу. Пока тепло кукурузы пробивалось сквозь бумажный стакан к ладоням, Намджун размышлял над тем, что, пожалуй, никогда не подпускал никого так близко, как Сокджина. Он представил то, что и с ним ведь когда-нибудь наступит пора прощаться. Намджун уже даже взглянул на свои воображаемые ножницы и представил то, как отрезает ими кадры с воспоминаниями о Сокджине. Но боль от возможности потери прошла через его грудную клетку и он принялся судорожно копошиться в серой непроглядной массе и тут же мысленно просить… нет, молить Сокджина о возвращении: «Ответь, если ты там. Ответь…» Разумом Намджун понимал, что Сокджин на это не способен, но в глубине души, в самой её сердцевине, он надеялся. И только он уже потерял всякую надежду, как Сокджин тут же протянул свою пластиковую ложку к его стаканчику и ловким движением зачерпнул горсть кукурузы. Намджун отошел от оцепенения. Сокджин ответил. Ким Намджун был готов отдать ему всю кукурузу мира, если так будет угодно. Возвращаясь домой, он думал лишь о кукурузе.

***

В первые выходные сентября Намджун присутствовал на репетиции Сокджина. Художники-сценографы то заносили, то выносили декорации, как бы не совсем довольные их присутствием. Пока актеры прерывались, чтобы как следует поспорить, а сценографы с шумом закатывали и выкатывали фасад европейской булочной, Намджун терпеливо наблюдал за ними из полумрака зала. Сокджин в споры не вступал — сидел с краю, прижав к себе колени и всматривался в дискуссии с абсолютно бесстрастным выражением лица. Пусть Намджун и не понимал причин происходящего, но иная мысль удивляла: насколько же многогранным был мир, частью которого он являлся. Ему даже стало стыдно за свои предвзятость и цинизм. Искусство не просто терпит все изъяны, а изъяны — подчеркивают и раскрывают любое искусство. По окончании Сокджин спустился и, вытащив блокнот, присел рядом. «Угадал, какую мы ставим постановку?» — спросил он. «Пигмалион?». «А что такое эффект Пигмалиона, ты знаешь?». Намджун знал, но вопреки тому ответил: «Просвети меня». «Эффект, под действием которого ты идеализируешь объект до состояния привязанности», — написал Сокджин и непривычно лукаво улыбнулся. — «Пигмалион, не хочешь сходить выпить?». Намджун не сопротивлялся ни секунды. Они вышли из театра и направились в ближайший бар. Внутри было людно. Не успели они как следует расположиться и начать диалог о недавно прочитанном Сокджином «Удушье», как над блокнотом нависла тень — столь же кривая и неприятная, как и её хозяин. Рядом появилась вторая, и их обладатели, Джиен и Ынчо, радостно поздоровались с Намджуном. Он так и не встречал их с того самого утра, но и не замечал, чтобы до слез соскучился или, по меньшей мере, испытал недостаток в общении. Судя по всему, штаны Джиен всё же нашел. — Можно мы к вам? — спросил он. Намджун оглянулся: мест не было. Он мысленно опустил голову и несколько раз хорошо приложился ею об стол — с такой экспрессией, что даже столовые приборы бы дернулись. Но, конечно, он не стал наносить себе увечий, а Сокджину давать повод (очередной) усомниться в своей вменяемости. И прогонять собутыльников тоже было нельзя. Патовая ситуация. — Слушай, Намджун, я тут в одну тему вписался, — начал Ынчо после нарочито небрежного кивка того, к кому он обращался. — Думал, может, ты объяснишь мне с точки зрения программы и логики: шляпа или нет. Джиен вызывающе высасывал из несчастной коричневой бутылки остатки пива, как вампиры высасывают последние крупицы крови из своих жертв. Вставать и резко уходить Намджун посчитал глупым. Потом ещё и объясняй Сокджину, что это не потому, что он того засмущался. Сокджин же пожал плечами, дескать, давай посмотрим. Наверное, дошло до Намджуна, ему тоже было интересно: что из себя представляет окружение человека, столь филигранно вписавшегося в его повседневность. Намджун без лишних аффектаций представил Сокджина. Парни по очереди назвали свои имена, Сокджин кивал каждому так же естественно, как делал всё остальное, и лишь легким движением руки убрал блокнот обратно в портфель. После разрешения проблемы Сонхуна повисло долгое и тягучее молчание. Люди вокруг галдели, стараясь друг друга перекричать. Ынчо сверлил полупьяным взглядом дырку в Сокджине, как сломанный перфоратор. — Как воды в рот набрал, — произнёс он с подозрением. Намджун мысленно ещё раз хорошенько приложился к столу: — Он слабослышащий. — Прям совсем? Даже если я громко скажу слово «Залупа», он его не услышит? — Вряд ли, — покачал головой Ким, — но ты хотя бы выпустишь наружу то, что так долго не дает тебе покоя. Сокджин держался гордо, никак не выказывая своего смятения, но то, без сомнений, имелось, ведь выражение лица, с каким Джиен говорил не напоминало добродетель или ликование. Да и вряд ли с такой явной издевкой можно говорить о погоде или вкусе пива. Намджун рассмотрел своих собутыльников — они нуждались не в защите и опоре, а в осле, к которому можно было бы пристыковать повозку и хлыстать плетью. Золотые ножницы снова засверкали в сознании. — А что? Отличный сосед, — продолжал Джиен. — И мозги трахать не будет. Намджун положил правую руку на плечо Джиена, как взрослый мужчина положил бы руку на плечо своего лодыря-племянника и посмотрел так, что стало очевидно: ещё одна шутка в сторону Сокджина может стоить Джиену челюсти — бессловесно и при этом крайне красноречиво. — Мы уходим. — Намджун подал руку Сокджину и помог тому встать вслед за собой. Окна ночного города так же снисходительно смотрели на них свысока, машины проезжали всё с тем же ненавязчивым звуком. Вжих — туда, вжух — обратно. Прошел легкий прохладный дождь, и улицы пропахли его запахом. Сокджин шел спешно, и Намджун не успел заметить, как тот привел его к себе. Квартира оказалась просторной и светлой: две спальни, кухня с фасадами лилового оттенка и даже небольшая гостиная. «Брат уехал» — набрал Сокджин в заметках сотового, прошел в ванную, помыл руки и, перейдя на кухню, поставил кипятиться чайник. Намджун разместился за кухонным столом и не без напряжения следил за хозяином. Сокджин достал две керамические чашки и разлил по ним зеленый чай. Другого, казалось, и не было. Он сел напротив Намджуна и целые несколько минут своеобразно прятал от того взгляд, как человек, который не может решиться на серьезный поступок. Хотя, Намджуну так могло лишь казаться. Его на мгновение посетила шальная мысль: вечер с высокой на то вероятностью мог закончиться сексом. Картина постепенно принимала очертания. Сокджин привлекал Намджуна своей утонченной внутренней организацией, образом мысли и открытостью. Обыкновенный открытый человек Намджуна бы не зацепил, но Сокджин был открыт в качестве протеста. И это то, что идеально подходило Намджуну по характеру. Сам Намджун мог нравиться своей стойкостью и непоколебимой уверенностью. В некотором смысле иного финала быть не могло, но Намджун даже не слышал речи Сокджина, и оттого близость казалась ему неправильной. Будто он написал код для программы, но один неверный инициал не позволяет той запуститься как следует. В гостиной раздался глухой удар, который раздаётся, когда набитый песком мешок падает на землю, и на кухню вошел крупный хмурый кот. Животное ловко запрыгнуло на колени Сокджина и, нисколько не смущенный нависшим между ним и Намджуном, напряжением свернулся клубочком. Из приоткрытого окна доносились вжихи и вжухи, последние капли дождя плюхались на асфальт. Сокджин этого, разумеется, не слышал. Намджун решился спросить, со сколькими людьми Сокджин вступал в отношения. Тот, не колеблясь, показал три пальца и уже спустя полминуты, дотянувшись до своего сотового, набрал: «Среди глухонемых много геев. Только двое из партнеров были обычными парнями — слышащими. Но я никогда не воспринимал интриги с ними всерьез». Намджун задумался: как так вышло, что из всех людей он повстречал именно слабослышащего, а среди тех — человека с идентичным ему интересами и вкусом в книгах, но ни к какому ответу не пришел. «А они слышали, как ты разговариваешь?». Сокджин кивнул, и Намджун откинулся на спинку стула. — Я пойду, — произнёс он по привычке, а затем напечатал то же самое, показал Сокджину, встал и направился к выходу. Он вёл себя на редкость иррационально, но этот неверный код нужно было во что бы то ни стало исправить. Сокджин проследовал за ним к двери. — «Оставь мне свой номер телефона, пожалуйста».

***

Вернувшись к себе, Намджун завернулся в одеяло, как нашинкованные овощи в рисовую бумагу, и не мог побороть внезапную бессонницу. Должно быть, и завернулся он в одеяло только оттого, что был готов лезть на стену. Он с педантичностью коллекционера одну за другой прокручивал каждую с Сокджином встречу. В конце концов, Намджун и не заметил, как всего за один лунный цикл его покинули беспочвенные мысли о самоистязаниях, как к ногам вернулась бодрость и поверхности не молили его к ним прислониться. А Сокджин… Сокджин стал ежедневным компаньоном его мыслей. Ему приснился сон. В помещении неопределимого размера стояли в ряд три ящика для хранения киноленты — фильмостаты, похожие на те, в которых перевозят контрабанду. Сверху, на стене из переработанной древесины, за канцелярские кнопки держались фрагменты кинопленки. Намджун подошел ближе, но не смог точно рассмотреть изображений, зато надписи на ящиках предстали перед ним ярче всего остального. Первый гласил: «Воспоминания, не имеющие конкретного использования. Ценно», второй: «Воспоминания для практичного использования», третий: «Воспоминания особой важности». Что всё это из себя представляло, он понимал размыто. Из темноты позади послышались шаги. К ящикам подошел Сокджин и, достав из полок под ними рулоны с пленкой, выбрал один и потянул за ленту. Когда Намджун наклонился над ней, этой лентой, он увидел себя в множестве ипостасей, раскатанного до тонкости бумаги и закрученного в спираль. — Ты не видишь всех наших различий. — Не совсем понятно было, к кому Сокджин обращался. Но, если думать, что кроме Намджуна рядом больше никого не было, то обращались, должно быть, именно к нему. — Ты замечаешь лишь то, что под определенным углом является сходством. Это был его собственный голос. Сокджин открывал рот, а речь выходила Намджуна. Сам Намджун не мог произнести ни слова, в рот забивалась заскорузлая темнота и намертво обвивала язык. Сколько ни кричи — бесполезно. Намджун проснулся, ощущая, как заживо варится в ловушке из постельного белья. Он вытер пот со лба и шеи краем одеяла и выпил стоявший на прикроватной тумбе стакан воды. Сокджин даже мыслил иначе — в чуждом для Намджуна направлении. И он хотел было только за тем угнаться, схватить за неуловимый, строптивый хвост, как тут же любая возможность прикоснуться к Сокджину ускользала и таяла во мраке. Что если это нежелание Сокджина полностью распахнуть ставни было не проверкой, а однобоким нежеланием? Что если он их откроет и тут же захлопнет? Что если и у Сокджина имелись ножницы? Нет! Так никуда не годится. Намджун первым делом написал Сокджину с просьбой встреться с ним в пятницу после работы и открыл дактильную азбуку. Если он разбирался в языке программирования, выучить жесты не должно было послужить ему проблемой.

***

В пятницу капли пота, будто на какой-нибудь молодежный фестиваль, собирались у Намджуна на спине и под мышками. Бумага, в которую был завернут букет (то ли сиреневой, то ли лиловой — один черт разберет) маттиолы, всё сжималась и разжималась у него в ладони. Ожидая Сокджина у подъезда, он впервые за долгое время испытал казавшуюся позабытой нервозность и саднящее предвкушение. Под мелодичный писк двери вышел Сокджин и тут же приметил неладное. Он смотрел на Намджуна с опасением, словно выискивал симптомы какой-нибудь серьезной болезни. Но, заметив цветы, появившиеся из-за спины встретившего его, переменился в лице. То ли плакать собрался, то ли смеяться. За всё это время, что они провели вместе, Намджун так и не застал Сокджина смеющимся — наверное, тот напросто избегал случая. Однако Сокджин не сделал ни того, ни другого, принял букет и мягко улыбнулся. Намджун поднял ладони на уровень лица и продемонстрировал Сокджину все свои десять пальцев и их потрясающую физиологию в буквах: «Давай сходим на квиз?». От удивления Сокджин слегка оторопел и склонил голову набок. Может, Намджун всё перепутал и сказал несусветную чушь? На секунду стало так тихо, что можно было услышать, как в букете распускаются бутоны маттиолы. Сокджин тоже поднял свободную ладонь и резво ответил, но, осознав, что Намджун не понял и половины, повторил реплику в разы медленнее: «На квиз? С тобой? А меня не засмеют?».

***

Заведение, в котором проходила викторина, было битком забито любителями интеллектуальной конкуренции. Контингент (почти всегда без исключений) — связавшие себя узами брака мужчины и женщины за тридцать, чей мозг равносильно работал и в аврал, и в выходной. Они готовы бороться даже за приз в размере тридцатипроцентной скидки на посещение следующей игры. Администратор провел их, Намджуна и прижимавшего к себе букет Сокджина к столику на двоих. Намджун поставил свой стул рядом с Сокджиновым так, чтобы они сидели рядом друг с другом. Перед началом игры в центр зала вышел ведущий, ознакомил гостей с правилами и перевел всеобщее внимание на размещенные по залу мониторы. Приложение запустили, и наперебой поднялись задорные выкрики. Сокджин ответил на первые два вопроса, но откровенно застрял на третьем: «Как называется ведущий цирка?». Намджун бережно вынул из его хватки ручку, как хирург вынимает осколки из раны, и внёс «Шпрехшталмейстер». С тем же успехом он мог написать имя Джиена. Все последующие вопросы, как лошади на скачках, проносились один за другим, а Намджун лишь успевал записывать ответы. На экране всплыло «Каким словом называли в древние времена водяные часы?», а в пустом бланке уже оказалось «Клепсидра». На столе появились бокал с пивом, коктейль с ромом, кальмары в кляре и ваза с водой для букета. Сокджин не без изумления следил за ним. Наверное, со стороны Намджун выглядел как робот, который упаковывает товары на заводе. Когда третий раунд подходил к завершению, а Намджун уже почти автоматически генерировал ответы, он задумался о том, что собирался без дрожи в сердце вступить в неизвестный доселе мир Сокджина, стать его частью. Частью, что с трудом можно будет выдернуть обратно. Голова его была холодна, как застывшая зимой река, а душа пылала. Нет, душа была той же рекой, потоком разливавшаяся подо льдом. «Как ты смог ответить на все вопросы?» — спросил Сокджин, когда заполненный бланк уже унесли. «Я программировал им этот квиз» — ответил Намджун. Как хорошо, что никто не мог их подслушать. То ли от неумелого использования жестового языка, то ли из-за ситуации, а того из-за совокупности этих явлений Сокджин вдруг рассмеялся и в порыве смеха выдал: — А я то думал. Прозвучало это подстать Сокджину — необычно, как будто с акцентом представителя другой национальности, но тот не смутился, лишь сильнее рассмеявшись. И тут уже Намджун не смог сопротивляться мысли, что, может, пока что не на всё, но точно на очень многое он ради Сокджина всё же готов.