О звёздах, курении и кошмарах одного замужнего господина

      Хэ Сюань медленно выдыхает в ночной морозный воздух сизое облако табачного дыма.       Там, под балконом, грязный серый снег, бездомные собаки и кошки, бешено несущиеся машины, из магнитол которых орёт музыка, яркие огни неоновых вывесок. Там внизу люди и их грехи. А здесь, на одиннадцатом этаже, тишина, пушистые хлопья белого снега, почти выкуренная до фильтра сигарета и звезды. Хэ Сюань ощущает себя будто по счастливой случайности вырвавшимся из водоворота человеком, который теперь загипнотизированно наблюдает за смертоносным движением водяной воронки, не смея поверить в свое счастье.       Затяжка.       Снова один и тот же поганый сон, где он стоит в чьем-то храме. В груди гремучая смесь из горькой ненависти вперемешку с сочувствием и сожалением. Хэ Сюань не своими глазами, а словно сторонний наблюдатель в теле действующего лица, смотрит на своего лучшего друга, - Ши Цинсюаня, - который отчего-то вместо своих потертых голубых джинсов и цветастой рубашки, лично им разрисованной, одет в традиционное (наверняка очень дорогое) бело-голубое ханьфу, которое местами порвалось и от пыли стало сероватым, со всклокоченными длинными темно-каштановыми волосами, вместо торчащих в разные стороны коротких и скошенной набок заколкой. Он закован в цепи. Хэ Сюань никогда не видел таким Ши Цинсюаня, никогда не видел у него в глазах тот страх и отчаяние граничащее с безумием. Он в голос рыдал. Словно в замедленной съёмке, Хэ Сюань поворачивает голову влево, мельком отмечая, что он тоже в ханьфу, только в чёрном и попроще. В руках у него что-то мягкое, тёплое и мокрое. Хэ Сюань опускает глаза и видит голову Ши Уду... Стеклянные синие глаза невидяще смотрят на стену, туда, где Ши Цинсюань... Кровь ручьями льётся на пол. В душе шевелится что-то вроде разочарования и удовлетворения разом.       Выдох.       После таких кошмаров Хэ Сюань резко открывал глаза, мелко вздрагивая в руках живого Ши Уду, и взгляд его как назло утыкался прямо в уродливый шрам на шее мужа. Он говорил, что осталось после какой-то операции, Хэ Сюань отлично это помнил, но кошмар был настолько реалистичным, что он еле сдерживалась, чтобы не закричать в голос.       Ты убил его.       Это самая большая на свете глупость. Ши Уду мерно дышит, у Ши Уду бьётся сердце, голова Ши Уду на законном месте. Ши Уду никогда не рисовал себе на лбу киноварную точку. А ещё Ши Уду носит брюки, рубашки, фирменные смокинги, а не темно-синее ханьфу расшитое золотыми нитями. И нет у них никакого храма, при всех деньгах Ши Уду. Да, этот мужчина временами раздражал Хэ Сюаня, но он ни за что никогда не хотел отрывать ему голову (максимум, это отгрызть руку), потому что, чёрт возьми, любил этого самодура так, что иногда самому становилось страшно. Страшно снова так сильно любить и привязываться к кому-то, помимо сестры и родителей.       Выдох.       Ты убил его.       Нет, Хэ Сюань никогда не убивал и не убьёт Ши Уду, какой бы занозой в заднице, в прямом и переносном смысле, он ни был. Это всё ужастик и пугалка растревоженного очередным спором сознания. Им с Ши Уду просто нужно меньше собачиться.       Хэ Сюань поднимает голову вверх. Чернильно-черное полотно неба тут и там усеяно белыми точками звезд, как будто веснушками. Крупные и холодные. В городе такие редко увидишь. Он невольно задерживает дыхание и чувствует как печет глаза и колется в носу, а потом по вискам бегут слезы, стекают по шее одна за другой, впитываясь в ворот свитера. Хэ Сюань жмурится. Страх тупым колом вбивается под ребра.       Да, ему невероятно страшно вернуться в спальню, потому что Ши Уду спит, потому что у него на шее шрам, потому что он сейчас мало чем кроме дыхания и сердцебиения напоминает живого, а Хэ Сюаню важно видеть, знать, что он жив.       Сердце пропускает удар и замирает в радостном томлении, когда он видит, как за спиной включается светильник. Глухое ворчание. Шарканье домашних тапочек. Щелчок балконной двери.       — Каждый раз, когда я надеюсь на твоё благоразумие, мои надежды терпят кра... — ворчливо и сонно замечает Ши Уду, но осекается, когда замечает, что Хэ Сюань не реагирует, даже головы не поворачивает и не смотрит самым недовольным на свете взглядом в ожидании лекции о здоровье и о раке лёгких. Его острые плечи мелко-мелко подрагивают, и смотрит он в небо. Всё внутренности Ши Уду переворачивается. — Детка, — и на это дурацкое прозвище, которое вырывается у Ши Уду в минуты особого беспокойства и нежности, реакции не следует. Мужчина резко выдыхает, подходит осторожно. Чёрные жёсткие волосы, рассыпанные по острым плечам, бережно собирает в кулак, перекидывает на правое плечо, оттягивает высокий ворот свитера, обдает шею горячим дыханием и припечатывает еле ощутимый поцелуй. Никакой пошлости, никакого намека на продолжение, только щемящая сердце нежность.       Хэ Сюань невольно выгибается. Не вырывается. Подаётся назад, чувствуя как спину обдает приятным теплом, а вокруг талии кольцом оборачиваются руки Ши Уду, крепче, теснее прижимая к себе, согревая, кутая в предусмотрительно захваченный плед.       — Как ледышка. Грейся.       И Хэ Сюань осторожно, чтобы не размыкать объятий, поворачивается в руках Ши Уду. Живой. Тёплый. Его. Утыкается носом в чужое плечо и поглубже вдыхает еле слышный свежий солоноватый запах, как будто море - спокойное и ласковое - совсем рядом. Не может поверить в свое счастье.       Ши Уду мягко, настойчиво ловит большим и указательным пальцами подбородок Хэ Сюаня, снова возвращает его лицо к своему. Трется носом о нос. Даже небожители не представляли, как он его любит. Если бы это было возможно, он хотел бы вот так простоять с Хэ Сюанем всю жизнь, кутаясь в один плед и смотря лишь в эти умопомрачительные глаза, в это искристое дикое золото.       — От тебя ужасно воняет дешёвыми сигарами.       Хэ Сюань хмыкает:       — Только не начинай, пожалуйста. Не сейчас.       — Почему ты плакал?        Он отводит потухший взгляд и снова беспомощно тыкается Ши Уду в плечо. Тот осторожно перебирает черный шелк прядей, накручивает их на палец, чуть массирует кожу головы, терпеливо ожидая ответа. Хэ Сюаню нужно время, чтобы собраться с мыслями.       Они стоят так молча в обнимку долго. Перилла уже заново успевают покрыться тонким слоем снега, и проехало не менее двенадцати машин.       Ши Уду вслушивается в ночной шум города, внимательно рассматривая холодный величественный свет звезд, даже успевает найти с парочку созвездий. На душе беспокойно. Когда Хэ Сюань подаёт голос, он невольно вздрагивает:       — Мне снился кошмар. Он в последнее время часто мне снится. Я тебя... — он смотрит на Ши Уду. — Черт! — В сердцах ругается — Я тебя убиваю. Всегда одна и та же картина, один и тот же фон. Это вроде мы, а вроде не мы и... — Говорят, языком чесать - не камни ворочать, но сейчас каждый звук из горла для Хэ Сюаня как огромный валун. Золотые глаза смотрят в синие пристально, виновато, испуганно. У Ши Уду сердце в пятки уходит и через секунду возвращается на место. — Мне страшно.       Ши Уду закусывает губу и порывисто прижимает Хэ Сюаня к себе ближе, так что дышать сложно, а Хэ Сюань не сопротивляется, сам жмётся, ластится, как кот. Между ними сейчас не влез бы даже лист бумаги.       — Скажи, что это просто кошмар. Пожалуйста. — голос Хэ Сюаня сдавленный, тихий.       — Детка, это всего лишь кошмар. Я здесь с тобой и, — нервный смешок, — не думаю что сделал нечто заслуживающее убийства. Почему ты не рассказал мне раньше?       — Глупо.       — И вовсе нет, — бегло мажет губами по щеке. — Не глупо, если это тебя беспокоит.       — Меня беспокоит не сам кошмар, а то, что он снится мне уже четыре ночи, — Хэ Сюань уворачивается от ещё одного поцелуя. — И его реалистичность.       Ши Уду получает губы Хэ Сюаня в свое распоряжение. Морщится от привкуса табака, но не отстраняется. Хэ Сюань выдыхает в поцелуй, закидывает руки на шею, осторожно поглаживает бугор шрама. Что ему делать с этим самодуром? Поцелуй глубокий, неспешный, с оттяжкой, нежный и... Хэ Сюань всё-таки кусает его.       — Завтра, — они отстраняются друг от друга, жадно глотая воздух, упираясь лбами. Ши Уду дольше чем следовало бы прижимается губами к уголку губ Хэ Сюаня. — Хочешь не хочешь, а я запишу тебя на сеанс к психологу. — У Хэ Сюаня даже сил на возражения нет, да и самих возражений тоже нет. К психологу, так к психологу. Ему осточертели эти сновидения. —Решим вопрос с твоими кошмарами. А сейчас в душ и спать.       — Душ? — Хэ Сюань выгибает бровь.       — От тебя невыносимо прёт этой дешевизной.       — Я тебя ударю.       — Очень страшно.       Они заходят в дом беззлобно переругиваясь, только Ши Уду на секунду задерживается. В голове звучит насмешливый голос Собирателя Цветов Под Кровавым Дождём.       «Хэ Сюань рано или поздно все вспомнит».       Не слова - раскаленное железо, будто приговор, проклятие.       «Не вспомнит», — мысленно отвечает Ши Уду, и это звучит обещанием. То, что произошло тысячу лет назад, не должно тяготить их общее "сегодня". Не тогда, когда они до непреличия счастливы и Ши Уду наконец-то искупил свой грех перед ним.