Отголоски прошлого

«Жалеть о своём опыте — это препятствовать собственному развитию. Отрицать свой опыт — это вложить ложь в уста собственной жизни. Это не меньше, чем отрицание души» Оскар Уайлд, «De Profundis»

Уилл снова прислонился к столешнице, положив на неё ладони и вцепившись пальцами в края. Так крепко, что у него побелели ногти, а спина выгнулась дугой, заставив футболку туго натянуться на бицепсах и на груди. Возле ворота ткань уже протёрлась до дыр, а по краям дешёвого хлопка торчали растрёпанные нитки. Обычно Ганнибал не одобрял настолько плохо сшитую одежду, но для сегодняшних целей она была практичным выбором. — Ты закрыл собак? — спросил Уилл. — Они надёжно заперты в своей загородке, — Ганнибал предпочёл бы, чтобы псы больше времени проводили на улице, а не разлёживались в доме, но таков уж был уговор — и неизбежное последствие Ганнибалового решения жить вместе с Уиллом Грэмом. Хотя он по-прежнему не был уверен, что когда-либо принимал такое решение, строго говоря. Скорее — просто осознал неприемлемость любой другой версии своей жизни. Уилл чуть наклонил голову. — В какой позе ты меня предпочитаешь? — в этих словах сквозил намёк на сухой юмор, но его было недостаточно, чтобы спрятать настоящие эмоции Уилла. — Лучше всего будет, если ты просто ляжешь на спину, — Ганнибал сохранял свой тон нейтральным и спокойным — это был голос профессионального психиатра. — Важно, чтобы ты комфортно себя чувствовал. Улыбка Уилла стала слегка кривой. — Не обещаю, что у меня получится, — ответил он, и Ганнибала порадовала эта открытая честность. Уилл не любил признавать свои слабости, но всегда рассказывал ему много чего такого, чем не стал бы делиться ни с кем другим. Выпрямив руки, Уилл привстал на цыпочках и запрыгнул на кухонный остров, чтобы улёчься на разложенных там одеялах и полотенцах. Ганнибал не собирался оперировать в помещении, загрязнённом собачьей шерстью. Единственными комнатами, где собакам строго запрещалось появляться, были кухня и спальня, но кровать не обладала достаточной высотой, чтобы сгодиться в качестве операционного стола. Да и освещение у Ганнибала на кухне было гораздо лучше, чем где бы то ни было на втором этаже. Уилл смотрел чётко вверх, не отрывая взгляда от тянущихся через весь потолок красно-коричневых балок из квебрахо. Сознательно игнорируя Ганнибала, набирающего в шприц местный анестетик. — Ты уверен, что с собаками всё в порядке? — Уверен, но, возможно, тебе стоит сходить посмотреть самому. — Да нет, всё в порядке. Я тебе доверяю, — улыбке Уилла было далеко до убедительной. Не требовалось психиатрической подготовки, чтобы сообразить, что повторение являлось признаком нервозности. В последний раз Уилл источал такой сильный кислотный запах напряжения, когда впервые пришёл поговорить с Ганнибалом в изолированных глубинах БГБДДП; когда они увидели друг друга впервые за три года. Вряд ли Ганнибал когда-нибудь смог бы забыть хоть одну мелочь из того мгновения, той секунды, когда он с единственным вдохом узнал все подробности жизни Уилла Грэма. Взяв Уилла за подбородок, Ганнибал мягко повернул его голову влево, чтобы лучше осветить изуродованную щеку. — А теперь не двигайся. Анестетик содержит некоторое количество кислоты, поэтому поначалу будет щипать, — лицевые мышцы под его пальцами напряглись, и Уилл бросил на него быстрый взгляд, прежде чем снова уставиться на потолочный угол. Острие иглы легко скользнуло Уиллу под кожу рядом с верхушкой шрама, и Ганнибал вколол местный анестетик вдоль всей линии шрама, слегка поворачивая шприц, чтобы проколоть подкожные ткани. Затем, почти полностью вынув иглу, повторил свои действия с другой стороны шрама. — Мне нужно будет сделать уколы в ещё нескольких местах, чтобы покрыть всю область. В ответ Уилл снова быстро на него покосился, но благоразумно не стал пытаться заговорить. Продолжая мягко придерживать его подбородок свободной рукой, Ганнибал обезболил всю нужную область. Отложив шприц, он потянулся к плошке с раствором хлоргексидина и вынул один из замоченных в ней хирургических тампонов. Уилл смирился с необходимостью начисто побриться перед операцией, поэтому Ганнибал с удовольствием провёл пальцами по идеально гладкой линии его челюсти. Уилл никак не отреагировал — ни словом, ни улыбкой, поэтому Ганнибал начал готовить операционный участок, кругообразными движениями тампона дезинфицируя кожу от центра шрама. — Холодно, — у Уилла дёрнулся мускул под тампоном. — Я всё ещё чувствую эту щеку. — Должно пройти ещё несколько минут, чтобы анестетик подействовал, — взяв второй намоченный тампон, Ганнибал возобновил свои мыльные спирали. — Эта техника отличается от той, когда нервы обезболивают напрямую. Уилл больше ничего не говорил, пока Ганнибал заканчивал протирать его щеку и убирал остатки пены медицинским спиртом. Уилл никогда не был склонен к ненужной болтовне (одной из самых раздражающих человеческих привычек), но нынешняя тишина отличалась от его обычной молчаливой задумчивости. Эта тишина сопровождалась частыми движениями глаз и напряжёнными мышцами — его некогда типичная реакция на общение с незнакомцами; отчётливый сигнал дискомфорта. — Я проверю операционный участок на чувствительность, прежде чем начать, — сообщил Ганнибал. — Ты не будешь чувствовать боли как таковой, но ощутишь давление на лицевой мускул под шрамом. — Ганнибал, я бывал у стоматолога — я знаю, как это работает. Несомненно, так и было, но непохоже, чтобы Уилла это успокаивало — поэтому Ганнибал надеялся, что ему пойдёт на пользу узнать обо всех этапах операции. — Ты точно не хочешь никаких вспомогательных средств, чтобы расслабиться? — тихо предложил он. — Лёгкое успокоительное могло бы… — Никаких дополнительных средств, — перебил Уилл — не менее яростно, чем во время всех их предыдущих обсуждений данной темы, и Ганнибал вынужден был признать, что, возможно, его прошлые действия оставили Уиллу воспоминания, которых тому совершенно не хотелось повторять. Ганнибал не испытывал чувства вины в обычном понимании — оно просто не являлось частью его эмоционального репертуара, — но он сожалел, что его тогдашние решения причиняли Уиллу сейчас ненужный (и ненамеренный) дискомфорт. — Мы можем попробовать управляемую медитацию. Возможно, с бинауральными ритмами, чтобы спровоцировать отклик на их частоту, — предложил он, хоть и не слишком рассчитывал на положительный ответ. — Терапия на меня не работает, помнишь? — сухо отозвался Уилл. — Ребёнком я перепробовал практически всё, что мне предлагали, потому что отчаянно пытался не пускать к себе в голову других людей. Но в итоге понял, что единственный способ не пускать к себе в голову других людей — это держаться от людей подальше. Ганнибал не был убеждён, что на Уилла совсем не работала терапия — его усилия по отделению настоящего Уилла Грэма от многочисленных слоёв удушающих социальных ограничений нельзя было назвать безрезультатными, — однако Уилл был прав насчёт того, что любые подобные техники требовали гораздо больше времени, чем двадцать минут. Столь восхитительно острое и богатое воображение, как у Уилла, было непросто обуздать. — Нам необязательно делать это сегодня, — ответил он. — Завтра эта идея будет мне нравиться ничуть не больше, — тон Уилла был едким и полным решимости, так что Ганнибал сдался. — Я приготовлю инструменты, пока анестетик проникает в нервы. У Ганнибала не было ассистента, поэтому ему требовалось выложить всё необходимое перед началом операции. Вскрыв стерильные упаковки с хирургическими перчатками и врачебным халатом, а также лотком с инструментами и скальпелем (за последними предметами Уилл следил особенно пристально), он положил их, куда нужно. Надев медицинскую маску и шапочку, Ганнибал до локтей вымыл руки с мылом и тщательно вычистил пространство под ногтями. Затем сполоснул и вытер кисти, и нанёс дезинфектор. Со времён его хирургической практики правила изменились — раньше ему потребовалось бы мыть руки в течение пяти минут, — но он любил поддерживать свои навыки на должном уровне и продолжал читать тематические журналы. Когда он обитал в отдельной комнате в БГБДДП, у него было очень мало других занятий. Ловко надев врачебный халат и натянув перчатки, Ганнибал снова повернулся к своему пациенту. Операционный стол должна была окружать стерильная занавеска, и у Ганнибала как раз было несколько подходящих одноразовых… Но это было ещё одним условием Уилла наряду с отказом от любых химических воздействий на его разум: он хотел иметь возможность видеть происходящее. Ганнибал вскользь задумывался над тем, чтобы обойти эти требования: было бы вполне практичным решением одним прекрасным вечером подмешать Уиллу в бокал успокоительного, а потом, когда Уилл расслабился бы, добавить ещё — и Уилл проснулся бы уже после операции. Это было бы сделано для его же собственного блага, и Уилл обладал достаточным умом, чтобы это признать — после свершившегося факта. Однако сопутствующий такому поступку подрыв доверия мог создать гораздо более затяжные сложности. Ганнибал слишком хорошо помнил это чувство: каково ему было осознать, что Уилл разрушил в их отношениях всё, в чём он был так уверен; каково было узнать, что Уилл ему лгал. Поэтому теперь он пришёл к выводу, что Уилл предпочёл бы нынешнюю нервозность нарушению их осторожно выстроенной стабильности. Он взял иглу, готовясь проверить чувствительность кожи Уилла. — Скажи, если что-нибудь почувствуешь, — с этими словами Ганнибал легко кольнул участок вокруг шрама в нескольких местах. — Всё онемело, — через пару секунд ответил Уилл. — Можешь начинать. — Действия бупивакаина должно с лихвой хватить на всю процедуру, но если это окажется не так, не пытайся разговаривать. Похлопай по мне ладонью, если захочешь, чтобы я остановился. Вынув из картонного чехла (и позволив последнему упасть на лоток для инструментов) лезвие скальпеля, Ганнибал прикрепил его к уже ждущей ручке. Он выбрал для этой операции пятнадцатый размер, чья короткая, плавно закруглённая форма выглядела гораздо менее устрашающе, чем острые трапециевидные углы предпочитаемого Ганнибалом двадцать пятого размера , однако глаза Уилла всё равно неотрывно следили за каждым движением его держащей скальпель руки, а запах страха резко усилился. Уилл многое Ганнибалу простил, но не контролировал участки мозга, которые никогда не смогут эти события забыть. Опустив скальпель на край поддона, Ганнибал остановился и посмотрел на Уилла. Тот еле заметно кивнул и, протянув руку, схватился за ткань Ганнибалового врачебного халата в районе бедра. Нарушая этим стерильность, но ниже пояса, к тому же, предстоящая операция была небольшой, а физический контакт наверняка шёл Уиллу на пользу. Да и Ганнибал тоже им наслаждался — это по-прежнему было для него чем-то уникальным, даже после последних двух месяцев. Он быстро провёл скальпелем гладкую ровную линию по всей длине шрама. Из надреза тут же проступила кровь: тонкая красная полоска, которая постепенно набухла и, образовав два ручейка, заструилась по щеке Уилла вниз, к линии челюсти. Ганнибал наблюдал за её прогрессом, мысленно отметив у себя вспышку желания наклониться и слизнуть эти ручейки языком; попробовать на вкус жизненную эссенцию своего экстраординарного любовника. Разумеется, он не стал бы загрязнять подобным образом место операции. К тому же, реальность была бы омрачена неприятной горечью раствора хлоргексидина. Но Ганнибал всё равно придвинулся чуть ближе и, закрыв глаза, втянул носом воздух, вбирая в себя Уилла, его кровь и этот резкий, едкий запах настороженности. Кровь Уилла пахла металлом, как и любая другая. Со слабыми нотками соли, поющей о далёких океанических волнах, налётом фенхеля и чеснока от буйабеса с их вчерашнего ужина, и легким намёком на виноградную сладость, всё более усиливающуюся по мере контакта с воздухом. Ганнибалу уже доводилось вдыхать запах крови Уилла, но никогда — в столь чистом виде, когда это была только кровь Уилла, без примесей чьей-либо ещё. И этот запах становился всё отчётливее с каждым Ганнибаловым вдохом, дразня язык намёком на вкус (совершенно восхитительный). Желание Ганнибала трансформировалось вместе с изменениями в запахе: теперь ему хотелось лизнуть не только кровь Уилла, но каждый участок его тела, всю поверхность его кожи, открытую и предложенную… Распахнув глаза, Ганнибал встретился с реальностью в виде своего одетого любовника. Уилл по-прежнему смотрел на него , но теперь его взгляд приобрёл отлично знакомую Ганнибалу сосредоточенную отстранённость. Ганнибал знал, что Уилл его больше не видел — в привычном смысле слова. Уилл целиком ушёл внутрь, но не в себя, а в Ганнибала, и теперь смотрел на собственное распростёртое кровоточащее тело его глазами и чувствовал его желание. Ганнибал провёл пальцами по коже Уилла, размазав перчаткой слабую струйку крови, и снова поразился невероятной глубине своих собственнических чувств к этому потрясающему человеку. Человеку, который не только понимал его и знал, почему он именно таков, каков есть, — но и чувствовал всё вместе с ним: восторг, силу и любовь в его поступках. Уилл снова вскинул взгляд, фокусируясь на лице Ганнибала; его зрачки расширились, а дыхание замедлилось и стало глубже. Да, это Уилл тоже почувствовал; почувствовал, разделил и ответил взаимностью. У Уилла был свой собственный метод борьбы со страхом и дискомфортом: при необходимости он черпал у Ганнибала уверенность и восторженное восхищение. Ганнибал ему улыбнулся — лёгкий изгиб губ под маской, который Уилл мог прочесть у него в глазах, — и снова переключился на задачу перед собой. Он подозревал, что его вовлечённое отношение к пациенту сделает эту операцию атипичной, но достаточно хорошо умел диссоциироваться, чтобы не позволить данному факту повлиять на качество своей работы. Уилл обмяк на самодельном операционном столе, легко поглаживая пальцами его бедро, так что Ганнибал взял скальпель и сделал второй надрез, эллипсоидом к первому, отделяя от непострадавшей кожи длинную полоску шрама. Выступило ещё больше крови: у Уилла по лицу заструился новый красный ручеёк, за которым Ганнибал наблюдал всего секунду, прежде чем вытереть его стерильным тампоном. Сменив скальпель на ножницы Метценбаума, Ганнибал скользнул ими под изувеченную кожу, отрезая её от подкожных тканей. Разумеется, здесь были спайки: разорванные ножом слои плоти зажили одновременно и кое-где срослись. Подхватив лезвиями подкожный узел вместе с полоской кожи, Ганнибал бросил этот сморщенный кусочек плоти на заготовленный хирургический лоток, после чего отложил ножницы и вскрыл первую упаковку хирургических ниток. С зияющей прорехой на щеке, сквозь которую проглядывали лицевые мышцы, Уилл ещё сильнее расслабился, распластавшись на столе. Его напряжение таяло прямо у Ганнибала под пальцами, и он послал Ганнибалу кривую улыбку. Какая-то часть анестетика проникла в глубокие ткани, поэтому правый уголок рта Уилла остался неподвижным. Наверное, это должно было выглядеть неприятно, но Ганнибал обладал иммунитетом к любым кровавым ужасам и восторгался почти любыми гранями Уилла Грэма. Под разрезом собралась лужица крови, медленно вытекающей из кровеносных сосудов, так что Ганнибал её вытер и перетянул сосуды. После чего начал зашивать подкожный слой, мысленно перенесясь в прошлое, в операционные театры более чем десятилетней давности: приглушённое пиканье мониторов, пиццикато виолончелей и высокое сопрано кантилены из бразильской бахианы № 5. Музыка у Ганнибала в голове звучала всё громче, требуя свободы и в реальности, и Ганнибал обнаружил, что удовлетворённо напевает вслух, убирая с кожи Уилла отметину Долархайда и заменяя её своей собственной. Как он и сказал Уиллу при первоначальном осмотре, шрам здесь всё равно останется. Гораздо более тонкий, поскольку Ганнибал работал над телом Уилла со всей возможной аккуратностью и осторожностью, но всё равно заметный. И оставленный Ганнибалом. Ганнибал сшил края шрама нейлоновыми нитками 6/0, простым узловым швом. Один стежок ему не понравился: тот получился недостаточно симметричным, поэтому Ганнибал его убрал и переделал. Уилл Грэм всегда будет настолько безупречным, насколько Ганнибал только мог его сделать. Закончив со швами, Ганнибал взял влажный кусочек марли и принялся аккуратно смывать засохшую кровь вокруг шва и потёки у Уилла на лице. — В течение ближайших двух дней тебе стоит ограничивать физическую активность, — сообщил он Уиллу. — Постарайся не напрягать мышцы в этой части лица и избегай солнца. Через четыре-пять дней швы можно будет снять, но тебе нужно будет как минимум год пользоваться мощным солнцезащитным кремом — иначе шрам станет более заметным. Уилл приподнял брови. — Не улыбаться? — из-за ограниченного контроля над мышцами половины лица у него слегка заплетался язык. — Первые два дня тебе лучше сохранять нейтральное выражение лица, — наклонившись, мягко промурлыкал Ганнибал Уиллу прямо на ухо. — Я постараюсь не развлекать тебя слишком уж частыми шутками. — А я, так понимаю, не буду развлекать тебя радостями фелляции? Ганнибал сохранил своё невозмутимое, профессиональное выражение лица. — До тех пор, пока тебе не снимут швы — да. С моей стороны было бы непростительным позволить тебе испортить всю мою работу, — стремительное возвращение к Уиллу чувства юмора (теперь, когда Ганнибал больше не приближался к нему с острыми предметами) радовало. Доверие Уилла было несомненным — иначе Уилл попросту не согласился бы на эту операцию, — но Ганнибалу не нравилось доказательство того, что лимбическая память по-прежнему могла воздвигать между ними какие-то барьеры. Окровавленными перчатками он осторожно взял с хирургического подноса тонкую полоску зарубцевавшейся плоти, и Уилл сузил глаза. — Ты не станешь это есть, — возможно, Уиллу сейчас недоставало чёткой дикции, но его яростная убеждённость не вызывала сомнений. Ганнибал невинно округлил глаза. — Разумеется, не стану. Текстура была бы весьма неприятной. Боюсь, даже самые старательные приготовления не смогли бы превратить столь волокнистый ингредиент в нечто действительно аппетитное, — к сожалению, это было правдой. Большинство людей являлись попросту едой, и Ганнибал задумывался над поглощением их плоти не больше, чем над поеданием ломтика фокаччи, но поглотить кусочек Уилла, навсегда сохранить его в себе вместе с любимой Мишей… это было мощным стимулом. — И хорошо, потому что таков был наш уговор. Ты не станешь есть никакие части меня до тех пор, пока я ещё жив. Даже те части, которые мне больше не нужны. И именно поэтому Ганнибал неохотно отмёл подобные мысли. Он нарушил бы их с Уиллом уговор и рисковал потерять свой уникальный приз, на заполучение которого потратил так много лет. Строго говоря, их уговор нарушался каждый раз, когда Ганнибал ублажал Уилла орально, но сейчас был не тот момент, чтобы Уилл счёл подобный педантизм остроумным. Поэтому Ганнибал выбросил окровавленный кусочек плоти в мусор вместе с использованными латексными перчатками. Потерять эту возможность сохранить в себе плоть Уилла было ещё досаднее, поскольку Ганнибал не собирался воспользоваться щедрым предложением Уилла попировать после его кончины. Уилл Грэм не умрёт, покуда Ганнибал будет жив, чтобы этому помешать. Как-нибудь вскоре Уилл порежет палец. Или подбородок, или шею во время бритья — и тогда Ганнибал слижет с его кожи кровь и насладится её вкусом на языке, чего не смог сделать сегодня — и это будет восхитительно. А как-нибудь в другой раз — по расчётам Ганнибала, в течение года — Уилл поддастся своей первобытной ярости и порежет нечто совсем иное (хотя точное время данного события зависело от активности местных насильников и убийц; возможно, это будет кто-то вроде Мэйсона Вёрджера, чьи предпочтения склонялись к детям). Уилл весьма этим насладится, а Ганнибал будет рад понаблюдать, как Уилл снова полностью высвободит свой необузданный, дикий гнев. Было немного досадно, что Джек Кроуфорд больше не мог послужить для Ганнибала в этом деле со-заговорщиком, но Ганнибал умел находить подобных людей и устанавливать с ними контакт. Один из них станет его подарком Уиллу. Ганнибал протянул Уиллу свежевымытую ладонь, приглашая сесть на край столешницы, пока он будет наносить на шов тонкий слой мази с антибиотиком. Затем, улыбнувшись, легко коснулся губами неповреждённой щеки Уилла — там, где тот мог это почувствовать. И Уилл тепло, с любовью, улыбнулся в ответ. Ганнибал был терпеливым человеком — и умел ждать. ~Fin~