Казнить нельзя помиловать

      Каждая девушка жестокого, но одновременно милосердного проекта «Пацанки» прекрасно знала о том, как выглядит отчаяние. Проходя волей судьбы через бесконечное количество жизненных испытаний, маленьким, а после повзрослевшим девочкам хотелось забыть о том, как оно выглядит. Но одной из них пришлось столкнуться с ним вновь прямо в стенах школы Пацанок, и она смело готова заявить, что никогда не сталкивалась с такой душераздирающей версией отчаяния лицом к лицу.       Диана Адаменко была сильным и сломленным человеком, выдающим людям напоказ ту личность, которую она собственноручно из себя выкроила. Страшно было открываться людям настоящей: взбалмошной, сумасшедшей, крайне веселой и при этом думающей, умной и самостоятельной. Она не сможет посчитать, сколько раз за всю жизнь её упрекали, поэтому подстроиться под общество казалось чем-то намного более лёгким, нежели являться собой.       По приходу в школу Пацанок всё её существование озарилось мягким, тёплым светом: эта харизматичная, весёлая и одновременно молчаливая Дарья Поцелуева украла сердце Дианы буквально на первой встрече, и она впервые была действительно благодарна судьбе за встречу с этой девушкой. Поддержка, чувства, эмоции, что та дарила Адаменко, заставляли не снимать с лица широкую, искреннюю улыбку целыми днями. От Даши также шла защита в сторону блондинки: любое необдуманное слово или, упаси Господь, поднятый кулак сулили недоброжелателям парой ярких фингалов на смазливом и наглом лице. От этого Диана чувствовала себя защищённой, нужной, практически необходимой, и точно была уверена, что приятнее ощущения на свете нет.       Спустя какое-то время к Адаменко негативное внимание пропало, а к Даше все стали относиться более лояльно.       — Что с ней? — спрашивала Алина, смотря на сияющую Поцелуеву.       — У неё появилась она, — отвечала Карина, поглядывая на Диану.       Вопросы отпадали сразу.       Но, к сожалению, этот идеальный сценарий быстро закончился, приняв совсем другие обороты. Глупый конфликт и его возгорание, спровоцированное другими участницами, нетактично вмешались в жизнь двух влюблённых людей, заменив искренние улыбки, глаза и чувства на голые языки пламени, кусающие за пятки. Жизнь преподала урок, что от любви до ненависти действительно один шаг.       И тут уже не скажешь, что у Дианы есть охрана, ибо сила эта, встающая за неё горой, испугалась, убежав на несколько стульев подальше. И как же больно Адаменко было осознавать, что Даша, её Даша распускала по школе грязные слухи, оскверняя честь и достоинство своей Барби? Моментами, правда, ей так хотелось забыть о последних днях, обыденно прибегая к Поцелуевой с нежными объятиями, но вспомнив жизнь за экранами телевизоров и бесконечные упрёки, она внезапно передумала.       Диана металась. У сложном выборе между точкой, запятой или пробелом она остановилась на «казнить, нельзя помиловать», стараясь изжить любое, даже самое приятное воспоминание из своей памяти. И ненависть эта разгоралась в её душе ещё сильнее, когда она понимала, что у неё совершенно ничего не получается. Она не могла смотреть на Дашу, слышать её голос и запах, до сих пор витающий на подушке. Она сотни раз отмывалась от прикосновений желанных рук, с горечью понимая, что хочет ощутить их вновь. Она лила бесконечные потоки солёных рек, осушая лицо, после чего старательно их вытирала, делая вид, что этого не было. Но у неё ничего не получалось.       И тут к разгоряченной ненависти добавилась ярость. При каждом удобном случае этот дьявол в облике ангела цеплялся к Даше, испытывая и так слабые нервы на прочность. Её грязный язык, когда-то лизавший всё ненавистное тело по периметру, сейчас безостановочно сокращался в сторону короткостриженой. И в какой-то момент Адаменко даже испугалась того, что ей это нравится. Она получает практически физическое удовольствие от своих оскорблений, летящей в сторону Поцелуевой, не переставая упрекать её в любом слове и движении. Диане хотелось продолжать акцентировать на этом внимание всё больше и больше, и коварная улыбка начала чаще располагаться на разукрашенном лице, олицетворяя удовлетворение. На замечания девочек она не реагировала: лишь продолжала сильнее задевать Дашу, показывая свои острые зубы.       И тем не менее, как бы сладко Диане не было плеваться ядом, было одно большое «но», раздражающее побольше любых других перипетий: Поцелуева была абсолютно холодна ко всему щедро-подаренному вниманию Адаменко. Она даже не смотрела в сторону той, пока из её рта летели множественные оскорбления, упрёки, насмешки и откровенные издевательства. Надменное лицо не отражало ни одной эмоции, что, безусловно, выводило Диану из себя. Действуя изначально ради собственного удовлетворения, со временем та поняла, что действительно хочет услышать от Поцелуевой хоть какую-то реакцию. Постепенно хитрая улыбка на лице превратилась в злостную гримасу, искажающуюся в бесконечном ожидании хотя бы одного недовольного вздоха от Даши. Но желаемого результата она не получала, что с каждым днем разогревало огонь ярости в её сердце с новой силой.       Очередной выгон дался тяжело для всех, и неконтролируемая ярость, разлившаяся по венам Дианы, в этот раз взяла верх. Пока она сидела и улыбалась на оправдания своих закадычных подруг, эта Поцелуева умудрилась съязвить в сторону Адаменко, и бедное, еле трепыхающееся сердце той не смогло выносить эту съедающую боль.       — Какая ты мерзкая, — сказала Даша, глядя Диане прямо в глаза.       — Это ты, блять, мерзкая сука, — ответила та, продолжая фирменно улыбаться.       — Шлюха, — внезапно вставила своё слово Карина в сторону Поцелуевой.       — Шлюха сидит рядом с тобой, — съязвила Даша.       Это оказалось пределом.       Взорвавшись в моменте, она вскочила со стула, налетев слабыми кулачками на короткостриженую. Диана была готова разорваться от обилия чувств, гнетущих всё её нутро, а Даша сидела, широко улыбаясь прямо в глаза той. Диана плакала, кричала, била все, что видит перед собой, но продолжала попытки достучаться до ледяного сердца Поцелуевой, которое всего лишь неделю назад билось в форме её имени. И ей так хотелось, чтобы её прижали к себе, успокоили и поцеловали именно в той манере, которая присуща Даше, но она видит лишь бетонное безразличие к себе и всем тем чувствам, витающим пыльным вихрем по их душам. И эта ненависть в глазах обеих съедала их сердца горькими слезами, чьё место когда-то занимала... любовь? Никто из присутствующих, как и сами конфликтующие, не могли уложить в голове тот факт, как быстро сильные чувства могут превратиться в нескончаемую, обильными потоками выливающуюся ненависть. Красивый макияж Дианы, созданный специально для этого, как оказалось, эмоционального вечера, стал ни чем иным, как напоминанием о новом болезненном опыте с девушкой, чьи глаза сейчас так спокойно наблюдают за истерикой другой. Диану беспрестанно останавливали, но та продолжала бороться за право хорошенечко врезать прямо в зубы Поцелуевой. Она плакала и кричала, совершенно забыв про преподавателей, наблюдающих за этой душераздирающей сценой, но ей было так плевать, кто о чём подумает.       Спустя пару минут провалившихся попыток достучаться до Даши, Диана села на место, положив ногу на ногу. И только одному богу (или же дьяволу) было известно, насколько сильно той хотелось кричать.       В этот раз школа пацанок не лишилась ни одной из учениц, и когда церемония выгона закончилась, девочки поднимались в спальню. Адаменко намеренно избегала зеркал, страшась увидеть там свое отражение, но даже не подразумевала, что ей стоит бояться увидеть ту, что стала причиной истерики всего несколько десятков минут назад. Как только Поцелуева зашла в комнату, Диана начала агрессивные нападки, стараясь выжать из себя все соки, но сдержать ненавистные слезы.       — Че ты рот то свой закрыла, а? — тут же взорвалась Адаменко, подходя ближе к Даше, — вне камер ты дохуя смелая и пиздишь много, а как они включаются, то становишься святой?       Диана выкрикивала обвинения чуть ли не в лицо той, вновь видя перед собой каменное лицо, смотрящее куда-то вдаль.       — Ты когда правильной успела стать?! Давай, скажи, сука, что я истеричка!       — Диана, пожалуйста, успокойся, — пыталась усмирить её Вера, зажимая в своих сильных руках.       Блондинка предпринимала попытки освобождения, что давались ей не так просто, но понимала, что как только её отпустят, она сразу полетит на Дашу с кулаками. В какой-то степени, та была даже благодарна за то, что её сдерживают. Хотя бы физически.       — Че молчишь? Неужели Даше стало нечего сказать? — вновь улыбалась Адаменко, чувствуя приближающуюся истерику, — зато как про меня пиздеть, так сразу? Я тебе чем не угодила, скажи? Ты когда стонала подо мной, тоже в голове у себя шлюхой меня обзывала?       — Началось… — вставила свое слово Карина, дотрагиваясь до Веры рукой, — отпусти её. Это их разборки, если подерутся — будет не на нашей совести.       Федоренко послушала подругу, расцепляя мёртвую хватку. Диана лишь подошла ещё ближе к Поцелуевой, возобновляя крик.       — Ты не стоишь моего внимания, ты грязная, мне мерзко, что я дотрагивалась до твоего тела! Забилась в угол, не желая отвечать за свои слова? Какая же ты сука! — полетел первый кулак, но Даша успела остановить его, забирая Адаменко на пару этажей выше.       Пока та требовала отпустить её, ненавистные слезы вновь портили яркий образ. Она закусывала свои губы и била Дашу свободной рукой, лишь бы не трогать её снова, но все попытки вырваться оказались неудачными. Поцелуева отпустила её, и Диана продолжала свою тираду на расстоянии нескольких метров.       — Напомню тебе, блять, что это у тебя была девушка за проектом, которой ты изменила со мной, — выплевывала Диана, — это ты выбрала меня, ты села ко мне в первый день и оказывала свои ебучие знаки внимания! Это ты позволяла себе трогать меня, делать мне комплименты, а в последствии нагло, на глазах у всех не сдержалась и поцеловала. Ты затащила меня в постель, и насрать я хотела, что это было добровольно. Именно ты первая обратила на меня внимание, но по твоим представлениям шлюхой оказалась именно я! Это ты, Даша, бросила свою девушку, сказав по телефону о том, что изменила ей со мной.       Поцелуева продолжала молчать. Желваки, активно двигающиеся на её челюсти, выдавали настоящую злость, что кипела в ней, но она продолжала тихо стоять, сложив руки в карманы.       — Когда я говорила тебе о том, что это неправильно, что так, блять, быть не должно, ты продолжала меня целовать, засовывая руки мне в трусы. Ты признавалась в чувствах, ты была нежна, ты заботилась и беспокоилась обо мне, поддерживала меня, когда мне было хуево и выслушивала мои безостановочные вопли, а после всего этого пиздела направо и налево о том, что я шлюха, совратившая тебя!       Адаменко уже давно перестала скрывать свои непрекращающиеся слезы. Её не заботило то, как она выглядела и звучала, она хотела лишь донести правду до девушки, что так хладнокровно слушала её истерику. Диана пыталась донести до неё, какую огромную боль та поселила в её, блять, влюбленном сердце.       — Но оказалось, что среди нас двоих одна лишь я влюбилась в тебя, как наивная дура, до сих пор верующая в сказки. А я для тебя очередная шлюха, с которой можно неплохо провести время.       Поцелуева молчала, иногда громко вздыхая.       — Скажи уже, блять, хоть что нибудь! — взвыла блондинка, ноги которой с каждой минутой все хуже держали её в состоянии равновесия. За пеленой влаги в глазах она видела Дашу расплывчато, что создавало ощущение ёбаного сна.       — Успокоилась? — единственное, на что хватило короткостриженую.       Спокойный тон голоса убил в Диане какое-либо терпение, и она подорвалась к ней, касаясь нежной щеки жёсткой пощечиной. Признаться, Даша недооценивала её силу.       — Ты сука, мразь, тварь, я ненавижу тебя! Я тебя ненавижу, блять, какая же ты мерзкая! — кричала она, нанося удары по плечам девушки напротив.       Поцелуева поменяла их местами, с силой прижимая Адаменко к стене.       — Да закрой, блять, рот! — повышала она голос, сдавливая тонкое горло, — как же много пустой болтовни.       Диана со злостью смотрела на Дашу, пытаясь освободиться от когда-то желанных оков. Её слезы капали на брошь школы пацанок, оставляя на ней небольшие солёные разводы.       — Ты за моей спиной клеилась ко всем, после оправдывая это своей ебаной общительностью, которая и в пизду мне не всралась. Зато сейчас на камеры ты говоришь, блять, что ты решила от всех отстраниться! — кричала Диана, кусая токсичным ядом Дашу, — Так скажи мне, почему в итоге шлюхой стала я?! За все время нашего общения меня никто, кроме тебя, не интересовал! А ты тварь, которая крутила шашни со всеми подряд! В чём твоя правда, в которой ты сама запуталась?       — Ты очень здорово умалчиваешь о том, что совершенно меня не поддерживала. Тебя будто интересовал только секс, который я тебе регулярно давала, а на все мои рассказы о себе ты отмалчивалась. Но я это терпела, блять, смиренно, все ожидая, когда ты наконец раскроешься. А ты, сука такая, не раскрылась! И говоришь о влюблённости?       — Да не умею я, блять, нормально поддерживать, я говорила об этом! Я пыталась обнять тебя, взять за руку, это всё, на что я способна!       — Ну так вот иди нахуй со своими способностями.       Поцелуева отпустила Диану, грубо откинув её руки.       Им обеим не верилось, как легко из их рук выскочило все то, что неделями подряд связывало их души. И в голове Дианы кругами вертелась злополучная строчка «и все, что любили — убили, какие мы все же придурки».       — Как такое может быть, что тебя забыть я не могу? — вырвалось изо рта той, пока Поцелуева выходила из помещения, но резко остановилась.       Она обернулась, посмотрев на блондинку. Кто знает, какие мысли крутились в их головах прямо сейчас?       — Скажи хоть что-нибудь, что не убьет меня, — Диана выглядела жалко. Она умоляла, смотря разбитыми глазами в глаза Даши, ловя каждый её вдох.       — Ты дура. Беспросветная, — сказала Поцелуева, — Зачем твой рот произносит столько грязи?       — Это сердце кричит от любви.       Адаменко отчаялась. Больше всего на свете она ненавидела это ощущение полной беспомощности. Даша хочет уйти, а у неё нет никаких аргументов для того, чтобы она осталась. Сожаление пронзило тело — пришло осознание.       — Пожалуйста, не уходи.       — Я не могу смотреть на тебя после всех тех слов, что ты кричала в мой адрес. Ты правда хотела меня избить? — с интересом спрашивала та, неверующе смотря на бывшую, — Я даже не верю, что ты на такое способна!       — Я зла на тебя!       — А я на тебя, и что? Я не лезла на тебя с кулаками!       — Ну так лезь! — громче вскрикнула Диана в надежде увидеть от девушки хоть какие-то действия в свой адрес, а не хладнокровное молчание, режущее по венам, — лезь! Ударь меня, сделай хоть что-нибудь, блять, чтобы я увидела, что не безразлична тебе!       — Да была бы моя воля, я тебя по стене размазала уже давно. Но я не решаю конфликты кулаками, — Даша злилась.       Диана, оттолкнувшись от стены, которая, казалось, уже впитала её в себя, вновь накинулась на короткостриженую, влепив очередную звонкую пощёчину. В ней говорило отчаяние, а не мозг.       — Да что ты делаешь, блять! — откинула девушку в сторону и, закричав, подняла руку в ответ.       — Убей любовь мою, — говорила Диана, подставляя лицо под удары. У неё началась истерия.       — Ты обдолбалась, или у тебя белка? — внезапно спросила Даша, не понимая реакцию Адаменко.       — Отъебись, блять.       Пиздец. Что с ней происходит?       Поцелуева устала от этого разговора. Они так и не пришли к единому выводу, а смотреть на это больше не было сил. Диана действительно была жалкой, и Даше больно лицезреть эту картину.       Короткостриженая ушла, оставив блондинку одну. Размышляя о всём, что произошло за эту чёртову неделю, прошло несколько часов, а Адаменко не вернулась в свою кровать. Даша ждала, действительно ждала её, прислушиваясь к каждому шагу за дверью, но не нашла ни в одном из них знакомого темпа. И тут взяло верх беспокойство: где она и что делает?       Находясь в тихом одиночестве, Поцелуева, кажется, начала по ней скучать. И это бесило больше всего, ведь Барби — дура несусветная, зависимая во всех планах девочка, и Даше для полного счастья не хватало лишь беспросветно влюбиться в неё. В ту, что всю неделю её матом крыла и не зализывала гниющие укусы. В ту, что била по лицу, плевалась ядом и громко ненавидела, после чего практически на коленях умоляла остаться рядом.       «Просто будь рядом, пожалуйста, хорошо?» — Поцелуева вспоминала эти произнесённые бесконечное количество раз фразы Дианы, и что-то внутри заставило её подняться с тёплой постели и отправиться на поиски этой змеи.       Долго искать не пришлось: Адаменко, сложившись не развязанным комком боли и слёз, всё ещё сидела на верху, сотрясаясь в рыданиях. Сердце ёкнуло: она всё ещё жалкая, но теперь её хочется пожалеть. Какого чёрта, блять, а?       — Диан, я… — начала Даша, но была прервана.       — Уходи, — кое-как произнесла Диана, компактнее складываясь на полу.       — Ты не будешь здесь спать, — ставила условие Поцелуева.       — Я буду спать где-угодно, но не рядом с тобой.       Глаза невольно закатились. В таком состоянии у неё всё ещё хватает сил на препирания. Сильная девочка.       — Давай я буду спать здесь, а ты в кровати, — предложила короткостриженая.       — Давай ты съебёшь нахуй отсюда? — рычала Диана.       Даша осторожно подошла ближе. Она совершенно не знала, что делать, ибо не была сильна в эмпатии, но её сердце слишком громко кричало о том, что Адаменко надо спасать. Тихо сев рядом, Даша старалась почти не дышать, чтобы в очередной раз не получить по красной щеке. Все обиды почему-то забылись: её девочке нужен разговор и объятия, значит она даст ей и то, и другое.       Они сидели в тишине. Диана прекрасно знала, что Даша находится рядом, но по какой-то причине ничего с этим не делала. Сначала в голове было устойчивое утверждение, мол «и слова больше не скажу. И не сдвинусь даже с этого места до тех пор, пока она не уйдёт», но через пятнадцать минут тишины в этой маленькой комнате психологической разгрузки Диана стала ощущать физическую потребность в телесном контакте. И, главное, не абы с кем, а с Дашей, мать её, Поцелуевой.       Молча повернувшись к ней, она, поджав под себя ноги, прижалась к девушке всем телом, вдыхая любимые духи. Стараясь не содрогаться от недавней истерики, Диана до крови закусывала губы и Богу молилась, чтобы этот момент длился всю оставшуюся вечность. Зная Дашу, она прямо сейчас может передумать и вскочить с места, отбрасывая блондинку как можно дальше от себя. Но пока что этого не происходит, и Диана вновь рада, что они рядом.       Рука короткостриженой аккуратно обвивает истощённое тело, ещё сильнее прижимая к себе. Девушки вновь чувствуют сердцебиение друг друга, что вызывает на их уставших лицах лёгкую улыбку.       — Раздень меня, — тихо говорит Диана уже не таким сексуальным голосом, каким он был на одном из испытаний.       — Ты хочешь… — неуверенно спрашивает Даша.       — Нет. Мне жарко.       Даша раздевает её, оставляя в длинной футболке. Они готовы поклясться, что более интимного момента за их знакомство ещё не случалось. То, как Поцелуева аккуратно стягивает с Дианы ненужную одежду, откладывая её в сторону, заставляет Адаменко усмехнуться. Неделю назад она буквально срывала с её тела все ненужные атрибуты, заставляя их расходиться по швам, а сейчас её трясущиеся руки бояться лишний раз до него дотронуться. Это любовь или абсурд?       — Если ты хочешь, я могу попросить у тебя прощения, — смущённо произносит короткостриженая, втаптывая свою непобедимую гордость рядом с этой девушкой в грязь.       — Не хочу. И сама извиняться не буду. Просто, пожалуйста, побудь рядом, — вновь сказанная фраза растапливает лёд.       Диана крепко обнимает Дашу, вдыхая запах кожи. И, кажется, Поцелуева ещё надолго останется под каблуком этой яростно-прекрасной девушки.       — Прости, — первая говорит она, закрывая глаза.       — Прости, — тихо отвечает Адаменко и тянется навстречу к любимым губам.       «Казнить нельзя, помиловать».